Увешанная картинами угольная красная комната, предшествовавшая кабинету графа и выходившая четырьмя окнами на Тверскую площадь, в бойкую пору года полная обыкновенно народа, была теперь по случаю летнего времени и еще раннего часа дня почти пуста. Прием просителей – для чего граф приехал накануне вечером в город из своей подмосковной, – был назначен в двенадцать часов. В красной комнате поэтому в ту минуту, когда вошел в нее Гундуров, за которым в некотором расстоянии следовал исправник Акулин, находились только дежурный чиновник канцелярии, длинный и худой молодой человек, глядевший в окно с видом смертельной скуки, такой же дежурный военный чиновник особых поручений, лысый майор Чесмин[59], растянувшийся с ногами на покрытом чехлом по-летнему, как и вся мебель, диване.

Услыхав шум шагов, майор полуоткрыл сонные глаза и спустил ноги с дивана.

– А! Вы зачем к нам? – лениво вымолвил он, узнавая нашего героя, с которым встречался в одном знакомом им обоим доме в Москве.

– Вызвали! – ответил Гундуров с невольным пожатием плеч. (Он ехал всю ночь, только что успел обмыться и переодеться, и лицо его носило видимые следы бессонницы и утомления.)

– Вот как! – зевнул Чесмин, указывая ему место подле себя на диване. – А на что вы ему нужны? (Майор никогда иначе как этим местоимением не обозначал своего начальника, с которым состоял в самых оригинальных, брюзгливо-нежных отношениях.)

– Это я у вас хочу спросить, – молвил, хмурясь, молодой человек, – живу я преспокойно у себя в деревне, приезжает вдруг ко мне вечером исправник…

– Вот эта туша, – перебил его майор, кивая на Акулина, подошедшего в эту минуту к длинному чиновнику, стоявшему у окна и затеевшему с ним шепотом какой-то разговор.

– Он самый.

– Слышал! Дочь, говорят, красавица и голос чудный… В любимчики за то попал (майор мигнул теперь по направлению кабинета графа); переводит он его сюда частным приставом в Городскую часть… все равно, что тысячу душ подарил, – примолвил он своим хрипящим и насмешливым голосом. – И про вас слышал. Вы там с нашим Чижевским у Шастуновых на сцене отличались!.. И княжна играла, да?.. Божественная особа! – прохрипел опять Чесмин, вздыхая и сентиментально закатывая глаза под свой нескончаемый лоб.

Гундуров отвернулся, чтобы не дать прочесть ему на своем лице волнение, вызванное в нем упоминанием о княжне.

– Не долго сегодня Федор Петрович… – проговорил в эту минуту длинный чиновник, оборачиваясь от окна к щелкнувшей замком двери кабинета.

Дверь распахнулась, и из нее вышел довольно высокого роста мужчина с крестом на шее и чрезвычайно приветливым и открытым лицом, управляющий графскою канцелярией. Он передал вынесенную им кипу только что доложенных бумаг поспешившему к нему за ними чиновнику и быстрыми шагами подошел к окну, у которого в почтительной позе, переминаясь на толстых ногах, стоял Елпидифор Павлович Акулин.

– Господин исправник *** уезда? – с учтивою улыбкой проговорил он.

– Точно так, ваше-ство!

– Граф вас просит!

Исправник, прижав шпагу к коленке и вздрагивая всем своим грузным телом, понесся на кончиках ног по направлению кабинета.

– Что он сегодня надолго приехал, Федор Петрович? – спросил с места Чесмин.

– В два часа, покончив с просителями, уезжает обратно в Покровское, – ответил, подходя к нему, правитель канцелярии, повел, слегка поклонившись, на сидевшего рядом Гундурова беглым и как бы сочувственным взглядом, подал майору руку и вышел обычным ему торопливым шагом.

– Так зачем же он вас, думаете, вызвал? – захрипел опять Чесмин, оставшись вдвоем с Гундуровым.

– Говорю вам, не знаю…

– И я не знаю, а догадываюсь…

– Скажите, пожалуйста, если так!

– Он ведь был у Шастуновых, когда вы там с Чижевским лицедействовали?

– Был.

– Видел вас на сцене?

– Да.

– Ну вот! У него тоже театр в его Покровском. Прослышали его барыни про новый талант – мало у них своих-то всяких ломак! – промычал Чесмин. – И загорелось видно, подавай, мол, нам его, да и только!.. А он у нас все, что хотят они, то и…

Он не успел договорить, как из кабинета бочком выполз пространный Акулин с сияющим от удовольствия лицом, скользнул через всю комнату с гвардейскою ловкостью и, как бы робея и смущаясь, между тем как на губах его играла самая плутоватая улыбка, подошел к Чесмину.

– Извините меня, – начал он, – если так… не имея чести быть вам знакомым… но его сиятельство приказали мне звать… а кого именно – я не понял…

– Господина Гундурова? – указал майор на молодого человека. – Так вы ведь его знаете!

– Нет-с, Сергей Михайлович не подходит к тому слову… – промямлил Елпидифор.

– К какому слову? Как он вам сказал?

– А они сказали: «Пошли ко мне плешандаса!» – объяснил исправник, стыдливо опуская глаза и закусывая в то же время губу, чтобы не расхохотаться.

– Ведь вот – на поди! – буркнул майор, сердито подымаясь с места. – Сам до пяток лыс, а тут же насчет других прохаживается!..

И он, лениво разваливаясь на ходу, как делал это сам граф, с которым Чесмин имел и этот пункт сходства, отправился к нему в кабинет.

– Здравствуй, плешандас! – тем же словом приветствовал его из самой глубины длинной и довольно темной комнаты голос начальства.

Граф сидел у своего письменного стола в больших серебряных очках на носу и перебирал бумаги.

– А вам очень нужно, – затворяя за собою дверь и делая несколько шагов вперед, отгрызся Чесмин, – очень нужно обращать меня в смешки пред каждым встречным?

– Не сердись, майор! – запел со смехом граф, не оборачиваясь к нему и продолжая искать в своих бумагах.

– И откуда вы этакого слона добыли? Насилу к вам в двери влез!

– Слон, а распорядительный! Я таких люблю!.. И на театре пресмешно играет!..

– На что я вам нужен? – спросил Чесмин за наставшим после этих слов молчанием.

– Хотел спросить: у чьих ног лежишь теперь? (Это была стереотипная шутка, которою старец допекал влюбчивого майора чуть не каждый день.)

– Только за этим и звали! – фыркнул тот.

– За этим! – продолжал смеяться граф. – Там есть один молодой человек?

– Есть… Гундуров?

– Да, Гундуров… Отца знал! В Клястицком гусарском полку служил. Как ты, майор был, веселая голова!..

– Ну, а его, сына-то, вы зачем теперь к себе вызвали?

– Мое дело, а не твое! – запел опять «московский воевода». – Зови его сюда!

Чесмин повернулся и вышел.

Нашему герою было не по себе: и усталость, и чувство человеческого достоинства, оскорбленного бесцеремонностью вызова его и «доставления» сюда, и перспектива объясняться с этим московским «пашой» в качестве актера, как предсказывал ему Чесмин, – все это мутило его и раздражало… С угрюмым и сосредоточенным выражением лица вошел он в кабинет графа.

– Дверь за собой заприте! – едва успев переступить порог его, услыхал он голос хозяина.

Сергей сделал шаг назад, потянул незатворенную им при входе дверь…

– Подойдите, – продолжал голос. Он подошел к самому столу.

Граф засыпал песком только что подписанную им бумагу, излишек песку ссыпал обратно в песочницу, снял очки, вложил их аккуратно в футляр и только теперь, взглянув на молодого человека, указал ему кивком на стоявший против него у стола стул:

– Садитесь!

Гундуров молча опустился на него.

– Ну что же вы теперь делаете? – начал «паша», помолчав и уставившись на него.

«Как же я это ему объясню?» – сказал себе несколько озадаченный этим вопросом Сергей.

– Я жил теперь у себя в деревне… – отвечал он вслух.

– Хозяйством занимаетесь?

«На что это все ему?» – продолжал думать молодой человек.

– Нет… я в хозяйстве мало смыслю. У меня… тетушка, воспитавшая меня… и которая продолжает управлять моим имением.

– Как зовут?

– Меня… или тетушку? – несколько оторопело спросил Сергей.

– Вашу тетушку!

– Софья Ивановна Переверзина.

– Переверзина! Муж служил по интендантской части? Генерал-майор? Онуфрий Петрович звали?

– Да-с.

– Знаю!

И ладони графа поднялись вверх:

– Добрый человек был, только слабый! Мошенники окрутили, под суд попал. Хорошо, что умер, в солдаты бы разжаловали!

«К чему это все, к чему?» – спрашивал себя, ничего не понимая, Гундуров.

– Зачем не служите? – услышал он новый ех abrupto вопрос.

– Я готовил себя к ученой карьере, – отвечал он, – имел в виду занять кафедру в здешнем университете и для этой цели думал съездить в славянские земли…

– Не пустили, знаю! – прервал его голос. – Все знаю! Сами виноваты! Зачем ездили в Петербург? Должны были явится ко мне, как главному здешнему начальнику! Я бы отпустил.

– Я… очень жалею… в таком случае, – пробормотал Сергей.

– Жалеть поздно! А там неосторожно себя вели, кричали, обратили на себя внимание!

– Я не кричал, – сказал Гундуров, – а удивлялся и старался узнать те поводы, которыми я мог бы себе самому объяснить этот отказ мне в паспорте за границу, когда цель моей поездки была прямо и ясно прописана в моем прошении…

– Нечего было удивляться и прописывать нечего было! – прервал его опять голос. – Сами виноваты!.. И до сих пор не унялись, всякий вздор мелете!..

Герой наш вспыхнул весь и от резкости выражения, и от неожиданности самого обвинения.

– Позвольте узнать… ваше сиятельство, – неловко как-то примолвил он, вспомнив, что надо было хоть раз употребить этот титул в разговоре с «воеводой», – что же я говорил такого вздорного?

Ладони поднялись.

– Императора Петра Первого браните! Пьянице мужику, говорите, надо волю дать! О славянах каких-то болтаете!

Сергея покоробило опять, но, глядя на добродушное лицо сидевшего против него старца, он не мог не сознавать внутренним чувством, что в словах его не было никакого обидного намерения и что все это, очевидно, говорилось им так потому, что он иначе говорить не умел. Гундурову и досадно было, и смеяться хотелось… «Но как же объяснить ему целую теорию, целую историческую школу?» – думал он.

– Мы, – сказал он бессознательно, разумея именно всю ту «школу», к которой принадлежал он (и против которой, объяснял он себе, московский правитель почитал почему-то нужным ратовать в его лице), – Петра Первого не браним, а упрекаем его в том, что он все русское незаслуженно подавил, а все иностранное не в меру возвысил.

– И иностранцы есть хорошие и полезные слуги! – пропел граф. – Князь Барклай де Толли немец был, и его дураки у нас изменником считали, и я сам видел, что почтенный человек плакал от этого! А он лучше каждого русского служил государству и с нашими войсками в Париж вошел!

Сергей мог только смолкнуть на этот неожиданный аргумент…

– И опять вы про мужиков, – продолжал, не останавливаясь, петь свой акафист граф, – что их надо отпустить на волю. Вы хотите разбойников наплодить, Россию вверх дном поставить!

– Не разбойников, а верных и преданных сынов России и ее государя чаем мы видеть в освобожденном русском народе, – ответил несколько резко задетый за живое Гундуров, – и, как известно, – примолвил он, приводя довод, который, по его мнению, должен был иметь наиболее веса в глазах его собеседника, – и мысль эта существует у самого правительства, и оно уже два раза пыталось…

– Знаю! – перебил его граф, вознося горе свои ладони. – И что было бы хорошего? Один вред! Потом распустить легко, а потом и остановить нельзя.

– Мы полагаем напротив, граф…

– Что вы мне говорите «мы»! – вскрикнул вдруг тот, раздосадованный недостаточною почтительностью тона, с которым объяснялся с ним молодой человек. – Я про вас говорю, а не про других! Все от того, что нечего вам делать! От того и болтаете пустяки!.. Я получил из Петербурга… сказать вам, чтоб вы определились на службу! – неожиданно заключил он.

«Насильно заставляют, значит!» – воскликнул мысленно Гундуров, и все лицо его вспыхнуло вновь.

– О вас уже писано оренбургскому генерал-губернатору! – запел опять старец, не дав ему времени произнести слова. – Вы, я знаю, хорошо учились, можете быть там полезны!

– В Оренбург! Что же это, ссылка!..

Гундуров вскочил с места. Громовой удар, павший у его ног, не поразил бы его так, как эта «невозможная» весть.

– За что же это, граф? Что я сделал?.. Ведь это насилие! Я никогда не готовил себя к административной службе, я посвятил себя ученым занятиям…

– Можете заниматься и там! – возразил невозмутимо старец. – А вы дворянин, должны служить!

– Против воли, против призвания? Кто имеет право делать это с неповинным ни в чем человеком?.. Это гибель всех надежд моих, всего моего будущего!..

Ладони вознеслись еще раз.

– Неправда! Будущее все от вас зависит! Василий Алексеич[60]² умный человек, любит образованных! Можете у него карьеру сделать!

– Но я не хочу карьеры, я ехать не согласен! – вскрикнул Гундуров, бессильный сдержать негодование свое и волнение.

– О согласии вашем не спрашивают! Я вас отправлю с жандармом!

Сергей глянул на него во все глаза, глянул на этого «пашу», сидевшего перед ним в наглухо застегнутом военном сюртуке без эполет, с мясистыми подбородком и щеками, подпертыми высоким черным галстуком, и все так же добродушно выпяченною вперед нижнею губой, словно смеявшеюся над строгостью, напущенною ее владельцем на все остальные черты его широкого, оголенного лица, и понял, что протестовать, что возражать было бы бесполезно, что целый мир лежал между его понятиями и тем строем воззрений, среди которых взрос, действовал и благодушествовал этот старец, так жестоко располагавший теперь его судьбой, и что, поступая с ним так, старец этот поступал без малейшей злобы, как и безо всякой тени сомнения в законности своего права и правильности своего решения.

«Что же с этим поделаешь!» – подумал несчастный. Он стиснул зубы и смолк.

Граф остался, видимо, очень доволен впечатлением, произведенным грозою его слов. Он уже почти ласково взглянул на молодого человека.

– Вы не должны огорчатся на то, что для вашей же пользы делается! Послужите, вернетесь назад, – все будет позабыто! Я первый готов буду тогда оказать вам содействие!

«Что позабыто, что я сделал!» – говорил себе Сергей, все так же не понимая, как мог пасть на него этот удар.

– Где вы остановились здесь? – спрашивал его между тем «московский воевода».

– В собственном доме, в Денежном переулке.

Граф взял со стола карандаш и записал на бумажке.

– Даю вам три дня на сборы. А потом отправляйтесь с Богом! – пропел он. – О вас в Оренбург уже писано, я вам сказал. Я велю полиции наблюсти, чтобы вы через три дня выехали!

Гундуров поднял глаза.

– Я говорил вам, граф, что у меня тетушка; она меня воспитала заместо матери… Я не могу не повидаться с нею; она осталась в деревне… позвольте мне (как странно, обидно зазвучало в его ушах это произнесенное им сейчас слово «позвольте») съездить к ней!

– Совсем не нужно вам самим! Тетушка ваша может сюда приехать; напишите ей!

– Но на это пройдет двое суток, пока она получит извещение, пока приедет! Я не успею переговорить…

– В сутки можно обо всем переговорить, – пропел граф, не допускавший, чтобы могло найтись какое-либо возражение тому, что в голове его было уже раз решено и подписано.

Гундуров хотел что-то сказать, но старец не дал ему на это времени. Он встал и поклонился.

– Я вам все сказал. Прощайте!.. Поезжайте на Нижний! Там теперь по Волге пароходы вниз ходят! – уже совсем добродушно говорил он через миг, идя к двери вслед за уходившим героем нашим.

– Акулин! – крикнул он, высовывая лысину свою в красную гостиную.

Исправник, стоявший там в ожидании у окна, понесся стремглав на этот зов.

– О каких это государственных тайнах толковали вы с ним так долго? – прохрипел Чесмин, подымаясь с дивана навстречу Гундурову.

Тот остановился, взглянул растерянно на вопрошавшего и проговорил, мгновенно блеснув глазами:

– Меня ссылают!..

– Куда?

И брови майора от удивления приподнялись чуть не поверх лба.

– В Оренбург на службу…

– За что!

Гундуров руками развел.

– Ничего не понял!.. Про мои славянофильские мнения говорил… про то, что я будто «кричал», когда мне отказали в Петербурге в заграничном паспорте… Но после этого отказа я целые полгода прожил там, и никто ко мне не придирался, а мнения мои те же самые, которые с дозволения цензуры печатаются в «Москвитянине» <и> в «Беседе»³… Словом, придрались, чтобы сделать со мною нечто, совершенно невозможное, неслыханное!

– И не то совсем! – промычал майор, внимательно выслушав и глядя на него исподлобья. – Он у нас в этом отношении либерал, за такой вздор не преследует… Не отсюда это вышло! – пояснил Чесмин, кивая на кабинет.

– Он мне говорил, что получил что-то из Петербурга, – вспомнил Сергей.

– Ну вот!.. Там и ищите! – произнес многозначительно «плешандас».

– Но отчего же, – рассуждал Гундуров, – меня там не думали преследовать, а теперь здесь…

– А зачем вы Гамлета так хорошо играете! – помолчав и подымая на него еще раз глаза, пропустил вполголоса тот. – А впрочем, знаете что, – примолвил он, подумав, – расчет плохой: долго вас там держать нельзя, а вернетесь вы – герой!

– А пока – изгнанник! – выговорил с неудержимою горечью Сергей.

– Счастливец, и теперь более, чем когда-нибудь… Поверьте, я понимаю! – ответил Чесмин с глубоким вздохом и, повалившись снова на диван, воздел нежно очи свои к потолку.

«Изгнанник» поглядел на него с невольным изумлением, но, охваченный вновь сознанием «павшего на него удара», поспешно вышел из комнаты, забыв и проститься с чувствительным и милейшим майором.