Готовься с бодрою душой

На все угодное судьбине¹!

Волшебный летний вечер лежал над заснувшими липами Сашина. Нарождавшийся месяц инде сверкал тонким серебряным очерком сквозь темную сеть их многолиственных ветвей, и нежный запах политых к вечеру цветов несся проницающими струями на низенький балкон дома, двумя-тремя ступеньками спускавшийся в сад. Свет высокой лампы и свечей в стеклянных колпаках, стоявших на столе на этом балконе, добегал до разбитой под ним клумбы, и как бы вынырнувшая из ближайшего ее куста большая белая роза чуть дрожала на невидимом стебле своем, вся облитая и вся будто зачарованная этим нежданным и незнакомым ей светом…

Кругом стола сидел «сашинский квартет», как выражалась Софья Ивановна в веселые минуты. Они только что отпили чай. Пред Гундуровым лежал том Пушкина, открытый на «Каменном госте», которого собирался он читать вслух. Но он медлил приняться за книгу и глядел прищуренными глазами в сад, охваченный тишью и красотой ночи.

– Как хорошо! – проговорил он, ни на кого не глядя. «Что за ночь, за луна, когда»… вспомнилось Ашанину тут же одно из любимейших его стихотворений.

– Нет, вы посмотрите на эту розу, – молвила, в свою очередь, Софья Ивановна, – как она выделяется из темноты и точно глядит на нас!

– Я давно на нее любуюсь, – сказал Ашанин, – точно глядит и стыдится – прелесть!.. Сережа, не напоминает она тебе…

– Офелию?

И Гундуров с засверкавшим взглядом обернулся на него.

– Именно, именно! Вот что называется симпатия душ, – засмеялся красавец, – мне это сейчас пришло в голову! Она так…

Он не успел досказать свою мысль, прерванный восклицанием Софьи Ивановны:

– Кого это Бог дает!

Все разом примолкли. Из-за сада, мимо которого шла дорога в усадьбу, доносился звон колокольчика.

Гундуров вздрогнул от невольного нервного ощущения. Колокольчик так живо напоминал ему приезд Анисьева в Сицкое, трепет Лины, всю пережитую ими тогда муку.

– Кто это, в самом деле? – пробормотал он.

– Уж не за мною ли начальство шлет? У меня вторая неделя как отпуск просрочен, – заявил с мгновенным смущением Вальковский.

Ашанин расхохотался:

– Станет оно еще давать себе труд посылать за тобой! Просто выключит, если к сроку не явился.

«Не из Сицкого ли что?» – подумалось одновременно и Сергею, и его тетке; они переглянулись.

– Нет, тогда бы без колокольчика! – сказала она громко в ответ угаданному обоими ими вопросу и успокоенно улыбнулась ему.

Топот лошадей между тем уже явственно слышался на дворе. Кто-то подъезжал ко крыльцу.

– Исправник! – доложил вслед за этим, выходя из комнат, старик Федосей, камердинер Гундурова.

– Что ему нужно? – невольно вскрикнула Софья Ивановна.

– За мною, верно, за мною!.. – радостно возгласил «фанатик». – Театрик, должно быть, устраивается, так он за мною, толстопуз, прикатил!..

И он со всех ног кинулся с балкона.

– Они Сергея Михайловича спрашивают! – угрюмо певучим голосом промолвил Федосей, не трогавшийся с места.

– Меня?.. Проси! – сказал Сергей, взглянув на тетку. – Не попался ли в чем кто-нибудь из наших крестьян? – объяснил он.

– Сюда!.. сюда проси! – торопливо добавила Софья Ивановна…

В гостиной уже раздавался скрип сапогов входивших, и на балконе через миг, слегка споткнувшись о его порог, но сейчас же оправившись и молодцевато выставив грудь вперед, появился Елпидифор Павлович Акулин во всей внушительности своей громоздкой фигуры и с такою же внушительностью на неулыбавшемся и как бы чем-то чрезвычайно озабоченном лице. Вальковский шел за ним, опустив голову и поводя исподлобья кругом как бы несколько сконфуженными глазами. Приезд «толстопуза», очевидно, не имел целью театрик.

– Madame la générale²! – проговорил исправник, подходя к хозяйке и шаркая с ловкостью бывалого гвардейца.

– Здравствуйте, monsieur Акулин, – проговорила Софья Ивановна, внимательно глядя на него, – не угодно ли присесть? – примолвила она через миг, указывая на кресло.

Елпидифор отблагодарил поклоном, тяжело опустился в это кресло, протянул и перекинул одна на другую толстые свои ноги и, уложив фуражку на коленях, а голову опустив на грудь, принялся с намеренною как бы неторопливостью стаскивать с рук перчатки.

Софья Ивановна с невольным волнением следила за всеми его движениями.

– Да не угодно ли вам чаю? – спросила она, вспоминая свою обязанность хозяйки, и поставила чайник на конфорку еще не потухшего самовара.

– Если позволите… полстаканчика… Некогда больше! – примолвил он, подымая глаза и останавливая их на ней.

– А разве вам еще куда-нибудь от нас нужно? – проговорила она, скрывая под равнодушным тоном вопроса серьезное беспокойство, которое начинало овладевать ею.

– Нет-с, – отвечал исправник, принимая вид человека, который обязан, но весьма неохотно исполняет это, объявить другому неприятную весть, – я имею дельце… к Сергею Михайловичу…

– Какое такое? – спросил Гундуров, хмуря брови.

– Вот, если позволите на минуточку… к вам в кабинет, – медлительно выговорил исправник, протягивая руку к налитому ему хозяйкой стакану чая, – мы с вами переговорим…

– Отчего же не здесь, не сейчас? – сказала, выпрямляясь в своем кресле, Софья Ивановна. – У Сергея нет никаких тайн… и никаких дел, – подчеркнула она, – о которых нельзя было бы говорить громко, при всех…

Елпидифор повел любезно головой вниз.

– От всей души готов вам верить, madame la générale… тем более что мне лично ничего не известно… И даже, поверьте (он счел нужным вздохнуть), почитаю для себя возложенное на меня поручение весьма тяжким… Еще так недавно подвизались мы с Сергеем Михайловичем как собратья по искусству, в «Гамлете»…, которого передал он нам с таким совершенством… И вдруг я, так сказать, во всем атрибуте моих полицейских обязанностей…

– Да говорите, сделайте милость, – перебила его тетка Гундурова, – какое у вас поручение?

Акулин чуточку помолчал, затем развел руками, уперся в нее взглядом и выпустил словно из ружья:

– Извините меня, ваше превосходительство, я обязан доставить племянника вашего к его сиятельству, графу, в Москву.

У Софьи Ивановны сверкнули глаза и побелели губы; Ашанин вскочил с места, глядя на исправника, как будто не доверял ушам своим. Вальковский как-то мгновенно исчез в неосвещенной стороне балкона.

– «Доставить»! – повторил, весь вспыхнув, Сергей. – Что ему от меня нужно?

– Это уж им известно, – ответил исправник с легкою улыбочкой, потягивая чай из своего стакана, – а я тут, как говорится, не что иное, как слепой исполнитель. Получил предписание-с!

И он все так же медлительно откинулся спиной в кресло, отстегнул две пуговицы своего форменного сюртука и полез рукой под борт его в карман (он видимо наслаждался производимою им тревогой: он знал, как нелестно было о нем мнение хозяев Сашина, и не мог простить этого им).

– Самого меня, – говорил он тем временем, – чрезвычайно это как расстраивает. – Дочь мою единственную, как это может вам известно (он повел неопределенно глазами кругом), только что выдал за товарища же вашего по спектаклю, Никанора Ильича Ранцова. Третий день всего, как свадьбу сыграли, и я, признаюсь, надеялся поотдохнуть у них недельки две, порадоваться на них… Любо, ведь, дорого смотреть: не натешатся друг другом, не нанежатся…

«Поздравляю их обоих!» – злобно подумал и чуть громко не отпустил Ашанин, на котором как бы невзначай остановились в эту минуту глаза Акулина.

– И вдруг это меня отрывают, – продолжал расписывать тот, – и даже для исполнения таких неприятных обязанностей… Вот-с, не угодно ли взглянуть? – заключил он, дошарившись до нужного в своем кармане и протягивая Гундурову сложенный вчетверо по-казенному лист бумаги.

Сергей быстро пробежал его про себя и передал тетке.

– Я кандидат университета, а не… как там сказано, – сказал он только с презрительной улыбкой.

Бумага гласила, что, по приказанию его сиятельства, исправник такой-то «имеет известить проживающего во вверенном ему уезде неслужащего дворянина, бывшего студента Московского университета Гундурова явиться для личного объяснения к его сиятельству в Москву, во вторник, 6-го июля, в 9 1/2 часов утра».

Софья Ивановна прочла тихо, затем вслух, останавливаясь через слово: она старалась добраться того непонятного для нее смысла, который мог заключаться в словах: «для личного объяснения». Какие нужны ему объяснения с Сережей, о чем?..

Исправник привстал с места и потянулся к ней через стол с устремленным вперед указательным пальцем:

– Собственноручную приписку извольте заметить… сбоку-с, сбоку…

Она прочла прибавленные на поле бумаги крупною рукой московского владыки два слова: «привезти самому».

Елпидифор опять опустился в кресло и еще раз вздохнул.

– «Самому», это то есть мне… везти!..

– Ах ты шельмец этакой, шельмец! – сказал себе Ашанин, чувствуя в эту минуту неодолимое желание помять отвислые жабры бывшего Полония.

– Во вторник, 6-го июля, – перечла Софья Ивановна. – Что у нас сегодня? Понедельник, пятое… Это, значит, ему надо завтра утром быть в Москве?

– Так точно-с, – подтвердил Акулин, опираясь обеими руками в ручки кресла, чтобы подняться окончательно на ноги, – девяносто шесть верст, Сергей Михайлович, – обратился он к нашему герою, который молча, сжав неестественно губы, прислушивался к этому чтению и разговору, как бы решившись не принимать в нем никакого участия, – да проселком до города верст двенадцать: только к утру доехать успеем… Собираться бы вам надобно…

Все примолкли на миг.

– Что же, Сережа… как ты думаешь? – заговорила первая его тетка, подымая на него глаза.

Он пожал плечами.

– Собираться мне недолго… Хоть сию минуту!..

– Ты когда думаешь… вернуться? – не совсем твердо спросила она его опять.

– Да завтра же об эту пору, я полагаю.

– Весьма бы желательно-с, весьма! – промолвил на это исправник с интонацией голоса, злое намерение которой не ускользнуло от Софьи Ивановны.

Багровые пятна выступили у нее на лице. Она взглянула на него таким негодующим взглядом, что Елпидифор смутился и кашлянул в руку, чтобы скрыть это смущение, – и встала из-за стола.

– Вы мне позволите вас оставить одного, пока племянник мой будет укладываться. Пойдем, Сережа!

– И я с вами, – поспешнно сказал Ашанин. Они ушли втроем.

Вальковский внезапно выскользнул из своего темного угла, подошел, озираясь, к исправнику и шепотом проговорил:

– Не знаешь, брат, для чего он требуется: дело в самом деле какое, или согрешил чем?

Тот глянул на него через плечо.

– Слышал, сказано: «привезти самому», – значит, чтобы не утек. Не по головке гладить, стало быть! – фыркнул он, доставая папироску из сигарочницы и наклоняясь с нею к одной из свечей, стоявших на столе.

«Фанатик» опустил голову и словно съежился весь.

– Скажи мне, ради Бога, Сережа, – говорила тем временем Софья Ивановна, ведя молодых людей в кабинет племянника, – не знаешь ли ты за собою чего-нибудь, из-за чего могли бы тебе выйти неприятности?

Он засмеялся даже.

– Что же могу я знать такого за собою, тетя? Все, что я делал и делаю, вам точно так же известно, как и мне самому.

– И почему вы думаете, – заговорил с живостью Ашанин, – что Сережу должны ждать какие-нибудь «неприятности» от нашего воеводы московского? Я так совсем напротив того думаю. Князь Ларион Васильевич в Сицком, при нас же всех, так лестно и горячо рекомендовал ему Сережу и, вероятно, теперь проездом через Москву повторил это ему, что старцу, я уверен, пришла в голову блестящая мысль пригласить Сережу к себе на службу. Он и вызывает его через исправника, как знающего, где его найти.

– Так так было бы и сказано, я полагаю, – возразила Софья Ивановна, – а то привезти, точно арестанта какого-то, преступника… Это просто оскорбительно!..

– А этот старец наш не понимает, – комическим тоном объяснил Ашанин, – он по простоте: нужно ему кого-нибудь, ну и подавай его так или иначе. Вы на него не обижайтесь, генеральша: у пашей турецких, говорят, еще простее обычай бывает!..

Софья Ивановна невольно усмехнулась, но глаза ее глядели все так же невесело и озабоченно.

– Этот исправник, – сказала она, – со своими какими-то грозящими намеками…

– Ну, вот толстую шельму я охотно бы поколотил! – воскликнул приятель Гундурова. – Ведь вы понимаете, генеральша, что он ровно ничего не знает, для чего вызывается Сережа к графу, и знать не может. А строит он эти угрожающие хари в отместку вам за то, что вы его к себе в дом как знакомого не пускали, а Сережа, когда мы в Сицком играли, ему, кроме реплик, слова не сказал никогда. Так не тревожиться же вам в самом деле из-за его рожи, воронья пугала!..

Ашанин говорил тоном такого глубокого убеждения, и то, что он говорил, имело за собою притом так много правдоподобности, что Софья Ивановна в эту минуту как-то вдруг успокоилась. Она все время следила за выражением лица Гундурова и осталась им довольна: ни малейшего волнения, ниже суеты, а лишь та невольная брезгливость, с какою смотрел бы порядочный человек, по ошибке посаженный в часть.

Он сидел у своего письменного стола и бессознательно перебирал пальцами по его сукну.

– К нему ведь во фраке явиться нужно, Сережа, – сказала ему тетка, – не забудь взять!

– Возьму… И белый галстук тоже нужно? – спросил он, насмешливо и чуть-чуть надменно улыбаясь.

– Само собою… А что ты ему, однако, скажешь, Сережа? – молвила через миг Софья Ивановна. – Если он тебе в самом деле предложит служить у него?

– Поблагодарю за честь и – откажусь!.. «Пашам» я не слуга! – промолвил он, повторяя выражение Ашанина.

Она помолчала.

– Однако вот что, друг мой, – начала она затем, – даю тебе два дня сроку; если по истечении их ты не вернешься в Сашино, я поеду в Москву.

– К чему это, тетя? – вскрикнул он.

– Я буду беспокоиться… у нас всего ожидать можно…

– А позвольте мне, милейшая моя генеральша, – заговорил опять Ашанин все тем же обычным ему, шутливым и веселым тоном, – позвольте сделать вам следующее предложение: я поеду теперь с Сережей в Москву и, если бы что-нибудь действительно задержало его там, даю вам честное слово, что через два дня, то есть послезавтра, буду у вас здесь с известием.

– Отлично, Володя, спасибо! – воскликнул, вставая с места, Гундуров. – Мне совестно было просить тебя, а я только что об этом думал. Тетя будет спокойна, а меня ты избавишь от единственной неприятности во всем этом: ехать бок о бок целую ночь с этим господином. Вы согласны, тетя?

– Хорошо, – сказала она, – спасибо вам, Владимир Петрович!.. А вот и Федосей! Собирай барина!..

– Слышал-с, – проговорил угрюмо старый слуга, действительно слышавший весь разговор из соседней с кабинетом спальни Гундурова, – у меня готово.

– Так вели в старую коляску разгонных четверку сейчас же! – приказал Сергей.

– Да и его возьми с собою! – молвила ему тетка.

– А то разве отпущу я их одних! – уже совсем сердито отрезал старик и даже дверью хлопнул, уходя.

Все невольно улыбнулись.

– А теперь я вас оставлю, – сказал Ашанин, – пойду крошечку над Елпидифором потешиться.

Он вернулся на балкон, на котором Акулин, развалившись по-хозяйски в кресле, пускал кольца дыма в недвижный воздух, а «фанатик», опустив голову и сложив руки крестом на груди, шагал от перил до перил с видом трагика, обдумывающего свой монолог пятого действия.

– Что же ваш приятель! – спросил исправник, оборачиваясь ко входившему. – Пора ехать!

Ашанин развел широко руками, в подражание тому, как разводил своими исправник в разговоре с Софьей Ивановной, и проговорил глухим голосом:

– Ушел! Нету!

– Что-о? – не понял в первую минуту тот.

– Вы спрашиваете про Гундурова?

– Про него!

– Я вам и говорю, нет его, ушел! – повторяя то же движение руками, подтверждал шалун.

Вся прыткость, вся юркость Елпидифора вернулись к нему в одно мгновение. Он привскочил с кресла с легкостью резинового мячика и кинулся к молодому человеку.

– Удрал? – прохрипел он, и бесконечные щеки его мгновенно побледнели и запрыгали. – Верхом?.. потому колес слышно не было…

– Нет, пешком, – отвечал Ашанин с самою невозмутимою серьезностью.

– Так далеко еще не успел… В какую сторону?

– Недалеко, действительно – в сторону конюшни.

– За лошадью?

– За лошадьми; приказал запрягать под коляску, ехать к графу, в Москву.

– Эх, чтоб вас! – махнул со злостью рукой исправник. – Я ведь подумал и в самом деле!.. и нашли, чем шутить!..

– Я и не шучу – вы спрашиваете, я даю ответы. Я не виноват, что вы их толкуете по-своему, по-полицейски.

Акулин надулся.

– И к чему это ему коляску еще свою! Я думал его в своем тарантасе везти…

– Не имеете права! – возгласил Ашанин.

– Чего это?

– Можете под уголовную ответственность попасть!

– Да что это вы мне расписываете! – фыркнул исправник, все сильнее гневаясь.

– Вам предписано «привезти» Гундурова к графу для «личного объяснения», значит, привезти живого, так как с мертвым объяснения бывают обыкновенно несколько затруднительны. Если же он бы с вами сел рядом в экипаж, вы бы его, надо полагать, при Богом вам данном преизобилии телесном, на первой же колее придавили до смерти. Во избежание чего мы и порешили с ним оставить вас ехать в одиночестве, а самим ехать в его коляске.

– Однако позвольте вам сказать, милостивый государь… – начал и не договорил уже весь красный от злости исправник.

– Что сказать? – с неизменным хладнокровием спросил тот, укладывая локти на стол и глядя ему прямо в глаза своими большими черными глазами.

Взбешенный, но осторожный Елпидифор вспомнил вовремя, что этот черноглазый красавец, глядевший на него таким вызывающим взглядом, был вхож «в дом его сиятельства» и даже, как слышал он, пользовался особым расположением к нему этого «дома», и что потому размолвка с ним была бы, очевидно, с его стороны не расчетом.

– На вас, конечно, сердиться нельзя, Владимир Петрович, – повернул он неожиданно на шутливый тон, – вы привыкли с дамами к веселому разговору…

– А вам какого же угодно? – протянул Ашанин, продолжая глядеть ему в глаза.

Неизвестно, что нашел бы ответить исправник, но в эту минуту «фанатик», сосредоточенно прислушивавшийся к прению, трагически шагнул к приятелю.

– Это как же ты с Гундуровым в Москву собрался? А я?

– Что ты?

– Мне что же оставаться-то здесь без вас?..

– Мы вернемся завтра или послезавтра утром.

– А если как не вернетесь? – мрачно промычал Вальковский.

Ашанин уперся ему в лицо проницательным взглядом.

– Ты глуп, Иван Непомнящий, – подчеркнул он, – если бы то, что ты предполагаешь, должно было случиться, тем менее, кажется, следовало бы тебе думать удирать теперь из этого дома!

«Фанатик» понял и, покраснев до ушей, быстро отошел от него и зашагал опять по балкону. На пороге его показались хозяева.

– Лошади готовы; если вам угодно, можем ехать, – как бы уронил Сергей, глядя через голову исправника. – Федосей твои вещи уложил, – сказал он Ашанину.

– Спасибо!

Красавец отвел Софью Ивановну в сторону.

– Вы известите княжну? – спросил он ее шепотом.

– К чему? – возразила она. – Это могло бы только ее встревожить, а вы надеетесь, говорите, быть здесь послезавтра с Сережей… или без него, – примолвила она чуть-чуть дрогнувшим голосом, – всегда успеем.

– Верно, генеральша, верно! – согласился Ашанин. – Позвольте ручку поцеловать на прощанье.

Со двора доносился грохот выехавших экипажей. Все прошли туда через сад.

– Как вам удобнее наблюдать, чтобы мы от вас как-нибудь не «удрали», Елпидифор Павлыч? – громко и со смехом спросил исправника Ашанин, выходя на двор. – Нам ли ехать вперед, или вам?

В толпе дворовых, собравшихся у крыльца смотреть на неожиданный отъезд молодого барина, послышалось вызванное этими словами сочувственное и дружное хихиканье.

– Ах, сделайте милость, как вам угодно! – ответил с досадой исправник (он чувствовал себя сильно не в авантаже), направляясь к поданному первым своему тарантасу. – Вашему превосходительству честь имею кланяться! – сухо промолвил он, снимая на ходу фуражку пред госпожой Переверзиной, и заковылял далее.

– Ну, Бог с тобою, Сережа! – говорила она тем временем, остановившись с племянником в темном углу у забора. – Знаю, что вздор, а сердце не на месте, такое уж глупое оно у меня…

Она подняла руку и трижды осенила его крестным знаменьем.

Тройка исправника уже выезжала за ворота. Молодые люди поспешили к своей коляске.

– Ваня, будь умник, – крикнул из нее Ашанин Вальковскому, безмолвно и угрюмо глядевшему на них с крыльца, – и отучись подбирать с тарелки горошек ножом: вилкой гораздо удобнее…

Среди дворовых пискнул чей-то новый сочувственный смех… «Фанатик» плюнул и ушел в дом под топот тронувших лошадей.