Всеволод Крестовский[93]

На нашем покойном незабвенном друге Б. М. Маркевиче, к несчастию, еще раз подтвердилось, что безвременная смерть вырывает из среды русского искусства и литературы их лучшие, наиболее талантливые силы как раз в момент их наивысшего развития, когда впереди ожидалось от них еще так много и когда они, полные энергии и веры в свое призвание и в свои задачи, казалось, наиболее были способны оправдать эти общие ожидания. «Не везет на Руси талантливым людям!» Эти грустные слова не раз уже раздавались в литературных некрологах по поводу безвременной кончины наших даровитых писателей, умиравших в апогее своей плодотворной деятельности, и вот снова приходится повторить их по отношению к нашему покойному другу. Почти внезапная смерть не дала ему окончить его последний труд, долженствовавший завершить собою трилогию пережитого нами двадцатипятилетия, начавшегося 18 февраля 1855 и так ужасно закончившегося 1 марта 1881 года. Романы: «Четверть века назад», «Перелом» и «Бездна», вытекая один из другого, составляют органически цельную эпопею жизни русского общества за время прошлого царствования. До окончания «Бездны» оставалось лишь несколько глав, и «начало конца» этого романа уже чувствуется в тех его страницах, которые появились в прошлогодних октябрьской и ноябрьской книжках «Русского Вестника».

По желанию родных и друзей покойного, мне приходится взять на себя пересказ окончания «Бездны», основываясь в этой задаче на словах самого Болеслава Михайловича, который в общих чертах передавал нескольким друзьям и родным дальнейший план своего произведения. Понятно, что мой пересказ может касаться только самой конструкции романа, его, так сказать, основы или скелета, и выяснить в общих чертах ту мысль, которая заставила автора дать своему произведению название «Бездна». Поэтому пересказ мой, естественно, должен быть краток, тем более что и самый «сюжет» романа весьма прост и несложен.

Последняя написанная за две недели до смерти глава романа заключает в себе рассказ о том, как Гриша Юшков, возвратясь к вечеру из города во Всесвятское, узнает о внезапном отъезде Маши Троекуровой к ее тетке, графине Бородиной. Настасья Дмитриевна Буйносова (по сцене Ларина) сообщает ему, что в его отсутствие приезжала сюда ее сестра, Антонина Дмитриевна Сусальцева, и спрашивала у Маши про него, с намерением пояснив ей, что не успела сказать ему чего-то в тот раз, как ездила с ним кататься за город, и что поэтому ей будто бы надо опять его видеть. Объяснив Насте, каким образом и с какою целью случилась эта загородная прогулка, встревоженный Гриша просил ее объяснить, в свою очередь, Маше все это дело письмом. Настя обещала ему написать к ней немедленно же, чтоб она завтра же утром и получила письмо, а Гриша тем часом, надеясь на благотворную силу Настина письма, но все же испытывая внутреннюю неловкость пред Троекуровыми, хотя и уверен, что они ни словом ни взглядом не намекнут ему обо всем случившемся, идет в кабинет к Борису Васильевичу Троекурову сообщить ему, что сегодня была получена им от губернского предводителя дворянства бумага с предложением созвать уездное дворянство для выбора нового предводителя на место отказавшегося за болезнию своего отца, Павла Григорьевича Юшкова. Гриша, как депутат дворянства своего уезда, исполнил требуемую законом обязанность, разослав дворянам повестки о дне выборов, и затем, ввиду агитации противной партии, выразил Троекурову намерение отказаться от баллотировки. Борис Васильевич вместе с бывшим исправником Ипатьевым убеждают его не делать этого, потому что неизвестно еще, возьмет ли противная партия верх, и что наконец пасть в правом бою вовсе не унижение. На этом романическая фабула покойного писателя прерывается; дальнейшее же ее течение, по предположению автора, должно было идти следующим образом.

Ингрига, которую ведет московский браво Свищов, для проведения в далеком углу, на счет земства, железной дороги, очень выгодной лично ему и еще какой-то таинственной влиятельной особе женского пола в Петербурге, но вполне бесполезной для местных нужд и потребностей, – интрига эта, встретившая противодействие в лице Троекурова и предводителя Юшкова, в конце концов вполне удается Свищову. Для того нужно было прежде всего устранить людей «троекуровской партии» от влияния на местные земские дела. Наиболее удобный к тому случай представился на экстренном собрании уездного дворянства для выбора нового предводителя. Вновь назначенный хлыщ-губернатор, которому пришелся не по вкусу Троекуров, как нельзя успешнее способствует со своей стороны достижению целей противной партии. Тут кроме Свищова работают в том же направлении г. Троженков и другие, пляшущие под его дудку или играющие роль баранов во всероссийском «Панурговом стаде». С помощью всех этих влияний и давлений, где подкупом, где застращиваньем, где обещанием выгодных мест и назначений при дележе «земского пирога» и барышей от будущего железнодорожного предприятия, составляется на выборах большинство в пользу кандидата противной партии графа Снядецкого-Лупандина. Гриша торжественно «прокачен на вороных». Торжествующие противники ликуют на обеде в честь нового предводителя; здесь обделываются разные частные делишки людей своей партии – тому в виде вознаграждения, этому в виде поощрения, сему в виде «задатка», намечаются кандидаты на все места и должности в уезде из людей «своей партии», до уездного исправника включительно, для назначения которого новый губернатор, тоже «свой человек», конечно, не поставляет никаких препятствий. Троженковы торжествуют: теперь-то их дела, явные и тайные, пойдут как по маслу, бояться больше некого, ждать отпора неоткуда. Тут вскоре подоспевает очередное уездное земское собрание, на котором, благодаря все тем же «новым» влияниям и маленькой интриге очаровательной Антонины Дмитриевны, a также роскошным обедам и праздникам в Сицком, Пров Ефремович Сусальцев избирается на должность председателя уездной земской управы. Теперь самолюбие «madame de Soussaltzef» до некоторой степени может быть удовлетворено, так как ее супруг-купец уже изображает собою нечто в местном «политическом» мире: он теперь в некотором роде «особа», «земский деятель», «представитель» известной идеи, почетное и влиятельное лицо, с которым нужно считаться. На том же собрании избираются якобы «от лица земства» депутаты для ходатайства о концессии на постройку «жизненно необходимой» ветви железной дороги с гарантией от земства, и ходатайство это, благодаря пружинам таинственной особы в Петербурге, получает в подлежащих сферах разрешение в самом желательном для monsieur Свищова смысле. Таким образом в самом непродолжительном времени весь уезд перевернулся шиворот навыворот; новые «деятели» и «сеятели» оттерли и вытеснили со всех позиций прежних работников, оставшихся «за флагом», без голоса и значения; новая волна всеобщего «оживления» захлестнула собою всю уездную почву; постройка железной дороги нагнала сюда новых людей и все из «своих» же, вызвала новые «потребности», новые должности, новые подряды и вообще всю ту лихорадочно-алчную деятельность, которая в наше время сразу обнаруживается около «предприятия», где можно так или иначе с выгодой для себя погреть руки и половить в мутной воде золотую рыбку. A вместе с этим «оживлением» естественно возросли и новые земские налоги, по соответственной раскладке, на местные «платежные единицы» в силу законного «самообложения». «Платежные единицы» закряхтели, но… против своего же «земства» ничего не поделаешь, и уездная полиция, которая ныне почти для того только существует, стала по предложению земской управы выжимать из «самообложенных» мужиков последние гроши на расширившиеся нужды местного «самоуправления». Зато «оживление» выходило на славу; с одной стороны, корреспонденции в столичных газетах превозносили деятельность губернской администрации и местных земских оживителей, с другой – подпольная деятельность разных Троженковых и «Волков» приняла в уезде нагло широкие, ничем не сдерживаемые размеры.

Известие о результате новых дворянских выборов в уезде и все те последствия, какие они естественно повлекли за собой, так поразили больного старика Юшкова, что новый припадок паралича не заставил долго ожидать себя, и Павел Григорьевич Юшков скончался почти на руках семейства Троекуровых.

Отношения Гриши к Марье Борисовне не пострадали, как хотелось бы госпоже Сусальцевой. Письмо Насти Буйносовой к Маше действительно возымело то благотворное действие, на какое рассчитывал Гриша. Маша чутким инстинктом своего сердца почувствовала в нем настоящую правду, на другой же день возвратилась от своей тетки Бородиной во Всесвятское и встретилась с Гришей по-прежнему дружелюбно. Таким образом, расчет Антонины Дмитриевны на охлаждение между ними и, быть может, на отказ Грише в руке Марьи Борисовны не оправдался: отношения их, к наибольшей ее досаде, остались те же. Но не могла так легко помириться с этим самолюбивая и эгоистично злая натура Антонины. Снедающая ее внутренняя скука, тоска и мучительная неудовлетворенность окружающим, a в особенности женское самолюбие, больно уязвленное неподатливостью Гриши Юшкова, который некогда так любил ее, все это заставило своенравно капризную женщину добиться своего во что бы то ни стало, «отбить» у Маши жениха, доказать этим «недотрогам» Троекуровым все обаяние своей власти над их барашком Гришей. Случай к этому не замедлил представиться. Гриша почти ежедневно посещал могилу своего отца на церковном погосте в родовом имении Юшковых и проводил там несколько времени в полном уединении, молясь и думая об отце, как бы беседуя внутренно с его духом. Сведав об этом, Антонина Дмитриевна направила свои прогулки в портшезе на паре своих соловых пони в ту сторону, и в одну из таковых ей удалось захватить Юшкова на кладбище. Здесь в объяснении, происшедшем на могиле старого моряка, Антонина настойчиво и решительно, но с большим тактом и самообладанием пустила в дело все свои чары, все обаяние своего женского ума и тонкого искусства, чтобы победить неподатливого противника. Гриша еще раньше, вслед за своею прогулкой с нею за город, сознавал в душе, что его борьба из чувства долга против искушений этой женщины была не легка, что он страдал тогда во все время этой прогулки, что «этот голос со своим каким-то медно-звенящим отливом, эти аквамариновые глаза, холодным лучом своим проникавшие до самой глубины его души, волновали его, как и прежде, своею непонятною, проклятою властью». В то время он превозмог себя и не дал ей побороть свою волю, но чувствовал, что «еще одна такая беда», – и он не устоит. И вот такая «беда» пришла, подкралась к нему нечаянно в такую минуту, когда он, неприготовленный, менее всего мог ожидать ее, но на этот раз она пришла вооруженная всем обаянием прелестной женщины, решившейся наконец во что бы то ни стало добиться своей цели, дать торжествующее удовлетворение своему задетому за живое женскому самолюбию. Искушение на этот раз было слишком велико, и бедный Гриша уже готов был пасть пред магическою властью над ним этой женщины, но его спасает могила отца, у которой должна была происходить эта сцена. Тут он вспомнил внутренно, какой грех совершает пред его священною для себя памятью, вспомнил о своей невесте, – и госпоже Сусальцевой на этот раз не удалось вполне покорить его: в самую решительную минуту добыча вновь неожиданно ускользнула из ее рук. Опять свидание их кончилось ничем, но расстались они, по-видимому, не врагами, a это могло повлечь за собою возможность повторения подобных же встреч и искушений. Теперь уже Гриша ясно почувствовал, что оставаться в этих местах долее для него крайне опасно, что он не устоит долее пред обаянием Антонины, которая, удовлетворив злому чувству своего самолюбия, он понимал это, бросит его, как ненужную тряпку, и тем разобьет всю его жизнь, отнимет навсегда все возможное для него счастье. Чувствуя себя грешником пред Машей, он не смеет более показаться во Всесвятское, он чувствует нравственную невозможность встретиться с нею, невозможность прямо взглянуть ей в глаза и потому решается задать продолжительное испытание самому себе и своему чувству; если оно выдержит это испытание и не умалится, тогда только вновь сочтет он себя вправе быть для Маши тем, чем был до той минуты. Гриша решается уехать за границу на год, да и предполагаемая свадьба его с Машей, по случаю смерти отца, едва ли могла бы состояться раньше этого срока. Итак, немедленно же и наскоро собравшись, Гриша уезжает, предупредив Троекуровых о своем отъезде письмом, которое было отправлено после того, как он сел уже в вагон железной дороги. В письме, между прочим, были выражены и те мотивы, которые заставили его решиться на такую меру самоиспытания.

Наступил 1880 год, произошел известный взрыв 5 февраля в Зимнем дворце, последствия коего, между прочим, были очень счастливые для генерала Бахтиарова, еще ранее намеченного в высоких сферах на весьма видный пост в провинции. Настали времена пресловутой «диктатуры сердца», a вместе с нею возникла и особая правительственная «комиссия» об упразднении правительства и замене такового «всесословным выборным началом», до выбора губернаторов и исправников включительно; готовились новые и новые реформы, долженствовавшие собою «увенчать здание». Весь роман должен был закончиться катастрофой 1 марта и ее ближайшими последствиями. Но тут пусть говорит сам автор. Мы имеем возможность привести здесь (с заменой некоторых собственных имен) подлинные слова Б. М. Маркевича, касающиеся сего события, заимствуя их из его письма к П. К. Щебальскому от 25 января 1882 года. Вот что писал он:

«Теперь о будущем моем романе (вы были правы, предполагая, что volens-nolens[94], a не обойдется у меня без трилогии). Его требует от меня „Русский Вестник“. И даже заглавие придумали: „Над бездною“, то есть la dégringolade[95] нашего общества, в последние годы прошлого царствования эпопеи «диктатуры сердца» и 1 марта pour clôture[96]. Задача, с которою даже и предвидеть не могу, как справлюсь…»

По ходу романической фабулы, участие в приготовлениях к цареубийству должны были принимать его герои: «Волк» (личность, в представлении автора, долженствовавшая иметь нечто общее с Желябовым) и тайно возвратившийся из-за границы Буйносов, которому, впрочем, по ходу романа и на сей раз удалось, в числе нескольких других сообщников, увернуться от законной кары.

Гриша Юшков во время своего годового пребывания за границей имел случай встретиться как с этим Буйносовым, так и с некоторыми другими представителями русской анархической партии, что должно было дать автору повод к нескольким интересным сценам. Возвратясь на родину окончательно уже окрепшим нравственно, исцеленным от всякого дальнейшего влияния чар Антонины Дмитриевны и убежденным в живучести своего чувства к невесте, Гриша Юшков, выдержав наложенный самим на себя искус, в конце концов женится на Маше Троекуровой. Что до самого Бориса Васильевича Троекурова, то он, как и большинство людей его убеждений и образа мыелей, остается, конечно, «не у дел», в глуши своего Всесвятского, безмолвным зрителем всех «оживлений», совершившихся в уезде под покровительством «просвещенных и либеральных веяний» нового административного режима, который разными мелочами дает ему чувствовать свою силу и делает поползновения вымещать на нем свои антипатии «к дворянской идее». Замкнувшись в тесном кружке своего семейства и двух-трех служащих у него преданных ему лиц, Борис Васильевич, неизменно остающийся на высоте своего нравственного достоинства и характера, продолжает жить, как жил, и делать для окружающих и для своих бывших крестьян то, что по совести считает полезным и нужным; на все мелкие и гаденькие поползновения своих «антагонистов», очутившихся «господами положения» в уезде, к величайшей их досаде и злости, не обращает никакого внимания. Направление «новых течений» жизни оставило его совсем в стороне; надолго ли? – это закрытый вопрос будущего, но автор предполагал дать как бы некоторый просвет и надежду на возможность поворота к лучшему в том впечатлении, какое сделал в провинции манифест 29 апреля 1881 года, возвращающий верховную власть в России на ее надлежащее место и высоту.

В заключение нахожу не лишним привести еще одну выдержку из письма Болеслава Михайловича к П. К. Щебальскому:

«Вы меня спрашиваете: неужели нельзя найти сюжета и лиц, к которым бы можно отнестись симпатично? Как бы я был рад, дорогой П. К., если бы вы мне указали таковые в данные года! Вы знаете, что муза моя далеко не муза мести и печали. Но кто же, скажите, кроме все тех же Могиканов дворянского прошлого, quelques rares épaves d’un passé évanoui a jamais[97], кто симпатичен в этой новой, созданной прошлым царствованием, жизни? Где типы, где личности, где яркие черты, где, наконец, хотя бы абрисы новых нарождающихся жизненных образов, к которым могло бы влечься сочувствие художника? A отрицательными образами хоть пруд пруди: либерал-чиновник, адвокат, железнодорожник, университетские Градовские, журнальные Стасюлевичи[98], пустозвоны земцы, салонные „socialistes sans le savoir“[99], вроде покойного A. Васильчикова[100], которого так метко прозвал этим прозвищем Leroy Beaulieu.[101] К тому же все это так мелко, казенно, шаблонно, дюжинно, что оно, как слизь, vous échappe des doigts[102], как только захотите вы поближе присмотреться к нему. Ведь у нас теперь, кроме мужика, да и то где-то там, в глуби России, куда железные дороги не внесли цивилизации, ничего здорового и целостного не осталось. Знаменитые реформы смололи русскую жизнь в какую-то безобразную и вонючую муку, ни на какую потребу не годную… Да, беспорно, признаки реакции замечаются; молодое поколение видимо начинает относиться критически к тем возмутительным формулам и бессодержательным фразам, которыми подвигались на гибель их ближайшие предшественники. Но (заметьте это!) у этой новой молодежи слагается опять отрицательная формула в виде протеста против отрицательного направления их предместников, a положительного идеала у нее нет, – l’idéal est a trouver[103]¹¹, и кто знает, когда и где она его обрящет? A то, что я говорю вам, я слышал из уст самой этой молодежи. Героиня моего романа будет скверная женщина[104]. Тип этот я уже сложил в голове, и он у меня так уже и выпирает наружу. A кого противопоставить ей – и придумать даже не могу. Не поможете ли, дорогой, каким-либо указанием? Не встречалось ли вам в кругу вашей административно-педагогической деятельности что-либо новое, как женский тип в смысле добра? Несказанно был бы вам благодарен за малейший намек на нечто подобное…»

Противовес в смысле добра вылился у автора в образе Маши Троекуровой, этой чутко отзывчивой и неизломанной, a потому простой в своих сердечных и нравственных проявлениях натуры, но тип этот намечен у автора почти только в зачатке. Мы видим пока Марью Борисовну лишь в раннем ее девичестве, едва вышедшею из коротенького платьица, под охраной ее богобоязненной и честной дворянской семьи. Автор оставляет ее пред читателем, так сказать, на пороге раскрытой двери, ведущей на арену жизненной борьбы, коей первые уколы сказываются для нее в соперничестве бессердечной и обаятельной Антонины Дмитриевны. К сожалению, безвременная смерть романиста лишает нас возможности знать, каким образом заставил бы он эту Машу, как представительницу нового типа в смысле добра, по выходе ее замуж действовать и бороться в современной жизненной битве.

Что до идеи романа, лежащей в самом его названии «Бездна», то после вышеприведенных выдержек из писем Б. М. Маркевича нет надобности особенно пояснять ее. Да и самое это название говорит за себя красноречивее всяких пояснений.