Гриша вернулся во Всесвятское часу в восьмом – он пообедал в городе, – и прошел прямо к отцу: состояние его здоровья с некоторых пор, как замечал Гриша, заставляло задумываться Николая Ивановича Фирсова. Он застал у него толстяка-доктора, видимо старавшегося рассеять больного какими-то смехотворными рассказами от чего-то (сын это сейчас же прочел на лице отца), явно тревожившего старика.

Объяснение этого чего-то не замедлило:

– А ты знаешь, – едва вошел он в комнату, обратился к нему Павел Григорьевич, – «райская-то птичка наша», как называл ее покойный Василий…

– Марья Борисовна! – вскликнул с каким-то внезапным предчувствием «несчастия» Гриша.

– Да.

– Что же… она?.. – не был в силах договорить он.

– Улетела.

– Как улетела?

Доктор насилованно (Гриша это чутьем почуял) расхохотался:

– Как взлетают вообще пернатые – взмахнут крыльями и прр!.. Пристала к Александре Павловне графиня Бородина: пришли да пришли твою красавицу погостить ко мне. Той и не хотелось, и откладывала… а тут вдруг решилась, как у них всегда бывает, – возьму, мол, и поеду. И поехала с женой моею на несколько дней. Очень просто.

– Нет, – недоверчиво закачал головой старый моряк, пытливо и с новою тревогой вглядываясь исподлобья в лицо сына, – не так просто, как вы говорите. Прибежала она ко мне проститься и пяти минут посидеть не хотела. «Спешу», говорит, «ехать надо», расцеловала в обе щеки, и вот! Только лицо ее темнее тучи и сдерживается, вижу, насилу, чтобы не расплакаться… Вышло у тебя что-нибудь с нею, – суровым тоном вырвалось у него вдруг.

– Что же могло выйти, батюшка? – трепетно возразил Гриша. – Мы у вас все вместе вечером сидели, и вы видели сами, как она была весела и, по обыкновению… дружелюбна со мною. А сегодня я уехал в город до завтрака и не видел ее.

– Не знаю, – протянул неопределенно старик и опустил голову опять. – Ну, а ты что же так поздно вернулся сегодня, – спросил он чрез миг, стараясь видимо отвлечься от волновавших его мыслей, – особенно что-нибудь было новое?

– Н-нет, ничего особенного, – пролепетал Гриша, насколько мог твердо.

«Особенное» и «новое» было, напротив, им получено в этот день, а именно – официальное письмо на его имя от губернского предводителя с предложением созвать экстраординарное собрание ***ского дворянства для выбора преемника выбывшему из должности Павлу Григорьевичу (новый, очевидно, враждебный ему губернатор не терял времени, как мог из этого убедиться Гриша). Но сообщить об этом отцу в эту минуту он не почел возможным: это значило бы еще более растревожить старика. «Переговорю лучше прежде с Борисом Васильевичем», – решил он внутренно… Его к тому же разбирало самое мучительное волнение, хотелось скорее разузнать, что могло действительно побудить Машу к этому ее внезапному, «невероятному» отъезду «без слова объяснения, без намека на него. Она еще вчера решительно не хотела ехать, – вспомнил он, – и вдруг»…

Глаза его беспокойно перебегали от отца к доктору.

«Он все знает, Николай Иванович, – чуял он, – и скрывает, и нарочно отворачивает глаза от меня. Что же случилось, Господи!.. Неужели…» И сердце его нестерпимо забилось теперь в груди: о прогулке его с Сусальцевой, сказалось ему совершенно ясно, тем или другим путем дошло до нее…

– Я еще никого из наших не видал сегодня, – сказал он громко с притворным равнодушием, и в то же время стараясь еще раз уловить видимо избегавший его взгляда взгляд доктора.

– Ступай, ступай, – поспешно промолвил Павел Григорьевич, – да скажи, коли спросят, что я их опять жду чай пить ко мне сегодня.

– А я вам не советую, – воскликнул на это Фирсов, – вы нынче утомлены, спать вам лечь раньше следует.

– Ну, там увидим! Сами вы сегодня соломенный вдовец, останетесь у меня чаевать; там, коли что, скажете в свое время, а я пока чувствую себя ничего.

Гриша поцеловал руку отца и вышел со спокойным видом из комнаты. Но с лестницы слетел он со стремителностью двадцатилетнего юноши.

Он быстро пошел чрез сад по направлению покоев Бориса Васильевича.

В большой аллее кинулся ему в глаза облик Лариной в светлом летнем платье, сидевшей на скамье с книгой в руке.

– Настасья Дмитриевна! – проговорил он, невольно останавливаясь.

– Ах, это вы, Григорий Павлыч, – произнесла она в свою очередь с необычайною ей живостью, – вы только что вернулись?

– Да, – сказал он, подходя, – только что…

– И знаете?..

Голос ее чуть-чуть дрогнул.

– Об отъезде Марьи Борисовны? – не обинуясь договорил он за нее. – Знаю… Что побудило ее к этому, скажите ради Бога, если это вам известно! – вскрикнул он неудержимо.

Она медленно повела головой вниз.

– Да, и могу вам сказать, потому что, полагаю, это вам нужно знать, – медленно выговорила она. – Садитесь сюда, Григорий Павлыч!

И она кивнула на место подле себя на скамье.

Он повиновался.

В первый еще раз с тех пор, как гостила она во Всесвятском, очутились они наедине. Они до этой минуты словно по какому-то немому соглашению избегали друг друга. В присутствии ее Гриша чувствовал какую-то странную неловкость, которую и он едва был в силах скрывать, на первых же порах подметили все видевшие глаза Маши, не раз подсмеивавшейся над ним по этому поводу. «Не похожа на старшую сестрицу, так и не имеет счастья вам нравиться», – говорила она ему… Что сказывалось в сердце Лариной при виде человека, первого, «единственного», о котором в мучительные дни многострадальной жизни своей в Юрьеве думала она с размягченным, полным неведомой ей до тех пор сладостной тревоги чувством, мы не знаем. Но дни эти были уже далеки, и ничего не хотела теперь более любить Настасья Дмитриевна, ничего, кроме своего искусства… Ничто и в настоящую минуту не говорило в ней, кроме горячего желания «помочь» ему, «помирить» с нею, – с этим «прелестным молодым созданием», к которому влеклась она каким-то двойным чувством сердечного сочувствия и артистического восхищения.

– Сестра была здесь сегодня, – начала она прямо.

– Сестра ваша! – повторил, замирая, Гриша.

– Да… и спрашивала про вас, говоря, что не успела сказать вам все, что хотела, когда вы – она не сказала, когда именно, – ездили куда-то вместе, и что ей надобно поэтому опять вас видеть…

– При Марье Борисовне говорила? – с судорожною поспешностью спросил он.

– Она ее именно просила передать вам.

Он схватился за голову:

– Что же сказала на это… Маша?..

– Что она исполнит ее поручение.

– А потом?..

– Я тут ушла к себе переодеться после дороги, а затем зашла к Александре Павловне и узнала от нее, что Марья Борисовна сегодня же едет к тетке…

– Как же, как же говорила она вам об этом? – спрашивал он сам не свой. – Не говорила, не намекала ни на что?

– Я не могла не заметить, что на душе у нее было нехорошо, и мне тут же пришло в голову, что этот внезапный отъезд имел причиной то, что сказала сестра. Но сама Александра Павловна ни словом не намекнула на это, а я, конечно, не решилась спросить.

– А Маша?.. Марья Борисовна что? Видели вы ее пред отъездом?

– Она забегала ко мне проститься, извинялась, милая, за «неучтивость», говоря, что «должна, непременно должна уехать».

– И не объяснила, почему?..

– Объяснила, Григорий Павлович, – ответила не сейчас Ларина и вздохнула, – я спросила ее, отчего же так внезапно, так неожиданно решилась она на этот отъезд. «Спросите вашу сестрицу», – ответила она и тут же убежала стремглав, видимо не желая ни слова сказать больше.

– Ах, эта ваша «сестрица»! – вырвалось у Гриши стоном.

Он схватил обе руки ее, сжав до боли.

– Так слушайте же, слушайте, что она со мной сделала: я считаю себя в полном праве рассказать это вам!

Он передал ей спепшо, горячо, стараясь не забыть ни малейшей подробности и постоянно путаясь в словах от волнения, весь эпизод «нежданной, негаданной» прогулки своей с Антониной Дмитриевной, этой «проклятой прогулки», говорил он, бессильный уже умерять свои выражения.

Ларина слушала его глубоко внимательно и печально: горькая улыбка поводила то и дело углы ее сжатых губ. Она «узнавала сестру» в этом холодном, в этом лукавом прельщении.

– Да, – протянула она, когда он кончил, – Тоня не переменилась, она все та же бессердечная, беспощадная… Берегитесь ее, Григорий Павлович, – вырвалось у Настасьи Дмитриевны каким-то глухим взрывом, – она сама несчастна в душе и не переносит счастья других… Я понимаю теперь, она нарочно захотела сама отвезти меня сегодня сюда, чтоб иметь случай сказать Марье Борисовне то, что сказала, зная, что встревожит этим пылкое молодое сердце.

– Ведь это просто из одного желания зла, без всякого сколько-нибудь уважительного побуждения! – вскликнул Гриша.

Ларина покачала головой.

– Не совсем так! Уязвить, нанести сердечную рану она намерена была, это само собою; но при этом, поверьте, и сама она страдает. Любить она едва ли кого в состоянии, но едва ли кем, я убеждена, дорожит она в эту минуту более, чем вами, потому именно, что вы ушли из-под ее власти и отдали сердце другой.

– Она в этом сомневается, – сказал он с горечью, – она прямо говорит, что после нее нельзя полюбить другую.

– И говорит это, вполне в этом уверенная, я знаю, и в то же время терзается не то ревностью, не то досадой; душа ее – темный лабиринт, из которого сама она не знает, как выйти на свет солнечный… Берегитесь ее, Григорий Павлович! – горячо произнесла Ларина.

– Я надеюсь никогда более не иметь случая встретиться с нею! – чуть не закричал в возбуждении своем Гриша. – Она поступила со мною как злейший враг, предательски и постыдно… но это должно разъясниться для всех, для Маши, и вы, именно вы можете это сделать. Она, Марья Борисовна, полюбила вас, Настасья Дмитриевна, я знаю, и очень уважает; она поверит вам, если вы ей напишете все, как я вам рассказал, и узнает, почему в первую минуту я ничего не сказал об этой прогулке Александре Павловне, не придавая этому значения и смущаясь в то же время… ну да, смущаясь передавать об этой попытке сестры вашей… искусить меня, что ли… не знаю уж, право, как сказать, но вы понимаете меня, надеюсь?

Она слабо усмехнулась.

– Понимаю, Григорий Павлович, и объясню Марье Борисовне, как сумею. Я напишу ей сегодня же, чтоб она завтра утром получила письмо.

– Спасибо вам от души!

Он встряхнул ей руку крепким дружеским пожатием и поднялся с места.

– Я еще никого не видел сегодня; иду к Борису Васильевичу… ни он, ни Александра Павловна, это наперед можно сказать, ни словом ни взглядом не намекнут мне обо всем этом; я со своей стороны никакого объяснения вызывать не стану, надеясь на благотворную силу вашего письма, – договорил Гриша с умоляющим оттенком в голосе, – которое избавит меня, надо полагать, от тяжелого… и глупого положения какого-то подсудимого на скамье обвиняемых.

– Я сейчас же пойду писать, – ответила она ему на это, подымаясь с места в свою очередь.

У Бориса Васильевича Гриша застал бывшего исправника Ипатьева, гостившего уже третьи сутки во Всесвятском и поступившего, по предложению Троекурова, главноуправляющим его малорусскими имениями. Они были заняты рассмотрением всевозможных документов по этим имениям, которые хозяин вынимал один за другим из особого большого портфеля и, окинув их взглядом, передавал затем Ипатьеву, делавшему по ним какие-то отметки в своем бумажнике.

– Вы заняты? – сказал Юшков, входя и раскланиваясь.

– Сейчас кончаем… Вы не мешаете, Гриша, и знакомы со всем этим, – примолвил Троекуров (молодой человек действительно был досконально знаком со всеми делами Бориса Васильевича и ревизовал даже раза два на месте, по его поручению, управляющих этими его имениями в Малороссии).

Гриша присел. Борис Васильевич передал последний документ из лежавших в портфеле Ипатьеву и обернулся к нему:

– Засиделись сегодня в городе! – произнес он своим обычным спокойным тоном, но в котором Грише, в его душевной тревоге, почуялось будто что-то холодно-насмешливое.

– Бумагу получил от губернского предводителя, – поспешил он ответить, – с предложением созвать дворянство для новых выборов на место батюшки.

– А, успели уж!

Ипатьев записал в бумажник нумер переданного ему документа и поднял голову:

– Об этом самом, должно быть, и писалось господином губернатором предводителю в губернию из лупандинской усадьбы, когда он там был. В пакете с бумагами, доставленном мне оттуда от него, было и это письмо для отправки по почте.

– А тот, само собою, поспешил исполнить желание его превосходительства, – презрительно уронил Троекуров.

– И не совсем законно, – заметил Юшков, – по 247 статье тома IX о дворянстве, «если кандидат уездного предводителя, имеющий заменять его в случае отсутствия или болезни, не может по той или другой причине исправлять эту должность, то она поручается депутату дворянства, а если и этот не может, то в должность вступает старший заседатель опеки» – до новых выборов, разумеется.

– Да, но в предыдущей статье, взгляните, – и Борис Васильевич кивнул на одну из полок библиотеки, на которой расставлена была вся многотомная коллекция Свода Законов, – сказано, что «когда откроется вакансия уездного предводителя дворянства и для замещения ее не будет кандидата или он занять ее не может, то она замещается во всяком случае по выборам дворянства, под руководством депутата, хотя бы и до общей баллотировки оставалось менее года». Назначить новые выборы со стороны губернского предводителя совершенно законно, как и со стороны губернатора имеется законное основание напомнить ему об этом… Само собою, если бы тут не было задней мысли, они оставили бы status quo¹ до общих выборов в ноябре, но отступления от закона тут нет никакого.

Гриша снял с полки IX том, перечел указанную статью и последние, не приведенные Троекуровым строки ее редакции:

«При сем дворянсту предоставляется избирать предводителя или только до общих выборов, или вместе с тем и на следующее трехлетие».

– Да, в этом весь фортель, – сказал Ипатьев, – им требуется скорее выбрать своего человека, и они, разумеется, потребуют избрать его на трехлетие. Он уже у них готов в лице этого protégé губернатора. В уезде большая агитация идет в пользу его.

Троекуров молчал, медленно проводя рукой по усам.

– Что же, – как-то невольно вскрикнул Гриша, – пусть его и выбирают, я баллотироваться не стану.

– Это почему же? – поднял на него холодно вопросительные глаза Борис Васильевич.

– Что же за охота проехаться на вороных!

– A если б и так! Убудет вас что ли от этого?

– Для чего же идти прямо на унижение, Борис Васильевич.

– Пасть в правом бою почиталось прежде всегда подвигом: не знаю, как на это смотрится теперь у вас… A, впрочем, как знаете.

Бывший исправник заговорил снова:

– Для чего им так и уступать без борьбы, Григорий Павлыч! На то, конечно, рассчитывать нечего, чтобы вам без баллотировки поднесли ящик с белыми шарами, но возьмут ли они верх, это еще бабушка надвое сказала. Батюшка ваш таким общим уважением пользовался, что из-за одного этого многие не решатся положить вам налево; да притом и те-то господа не особенно много почтения к себе внушают. Хоть бы самый этот господин Свищов, который всю эту интригу ведет, со своею железною дорогой…

– И таинственною особой в Петербурге, от имени которой будто бы работает он… Позор это все!.. – с неудержимым негодованием вырвалось у Бориса Васильевича.

– Я батюшке ничего еще не говорил о предложении предводителя, – как бы робко сказал, взглянув на него, Гриша, – боялся его встревожить…

– Да, он не хорош в эти последние дни, – и брови Бориса Васильевича озабоченно сдвинулись. – Что же, вы распоряжения сделали по этому предложению? – коротко спросил он чрез миг.

– Да, сегодня же повестки послал и прочее.

Разговор как-то разом замолк.

Гриша чувствовал, что ему нужно, «необходимо» коснуться «так или иначе» отъезда Маши. Это был слишком веский факт в интимной жизни Всесвятского, и нельзя было «пройти его молчанием». Он несколько раз подымал глаза на погрузившегося в новое молчание Бориса Васильевича и снова опускал их, поводя в сторону Ипатьева, сидевшего у стола с карандашом в руке, которым выводил на клочке бумаги какие-то цифровые вычисления, и наконец решился:

– А Марья Борисовна уехала? – произнес он, насколько мог спокойнее.

– Да… К двоюродной сестре моей Бородиной, – объяснил «тоном какого-то официального отчета», показалось Грише, отец ее.

– И надолго?..

– Не знаю.

Разговор опять упал, словно от собственной тяжести.

– Это так неожиданно… – пролепетал Юшков.

– Да.

«Что же еще, что спросить?» – мучительно томясь, говорил себе Гриша.

– С Лисьего Дола, – начал в эту минуту Ипатьев, обращаясь к новому своему патрону, – по существующей арендной цене, полагая даже крайнее по шести рублей с десятины, меньше 18,000 рублей, по моему расчету, нельзя получить, и безобидно будет для народа, Борис Васильевич.

– Можно было бы, конечно, и до половины спустить, – возразил тот, – но ведь это значило бы прямо посягнуть на доходы всех соседних землевладельцев.

– Само собою, ваше превосходительство.

Гриша поднялся с места и ушел в сад.