Совсем другого рода беседа шла в изящной гостиной Антонины Дмитриевны, оставленной в обществе молодых людей, пока старшие занимались в курильной «спасением России», выражаясь словами одного петербургского остроумца, окрестившего так все «политические» разговоры, которым так много и повсеместно предаются русские люди в наши дни. Прекрасная хозяйка никогда еще, казалось, не была так оживлена, так искренно расположена к веселой, беззаботной болтовне. Одному лишь Грише Юшкову казалось порой, что она насилует себя на эту веселость, что за ее смехом сочится все та же давно знакомая ему рана душевной тоски и «злобы на жизнь», которая, между прочим, в «оны дни» едва ли не главным образом обусловливала ее обаяние в глазах юноши… Но все же он едва узнавал ее: в ней теперь было так много блеска, так много игры: прежнее огульное отрицание, прежнее какое-то тусклое в выражении своем раздражение противу всего и всех уступило место чему-то забавно остроумному в неожиданности и колкости замечаний ее и намеков. Светский навык, следы тесного общения со всею обширною семьей космополитического, разношерстного «monde», в который вступают ныне люди по праву богатства, заменившему прежние привилегии рождения и образования, – сказывались теперь во всех ее приемах, в складе речей, в каждом из ее движений. Она не стеснялась пред этою молодежью; в тоне ее было что-то полураспущенное, полухудожественное, смесь какого-то изысканного внешнего приличия с безудержностью мысли и слова, чуть не граничившею с цинизмом, – форма, доведенная до изумительной прелести, и содержание, внутрь которого «было страшно глядеть». Так по крайней мере представлялось Грише, «провинциалу» Грише, как называл он себя, вся жизнь которого протекла под «отеческим законом», в целомудрии старозаветных семейных преданий и добрых примеров. Он ужасался подчас… и в то же время слушал с каким-то неодолимым трепетным любопытством. В рассказах Антонины Дмитриевны проходили пред ним, будто в каком-то фантастическом калейдоскопе, картины неведомого ему до тех пор мира, в котором княгини и девицы из cafés chantants¹, жиды-биржевики и потомки крестоносцев сваливались в одну пеструю кучу, лихорадочно состязаясь в преследовании тех же грубо-материальных целей, – мира, где успех оправдывал все, grandes dames хвалились громко любовником, отбитым у кокотки, вчерашний проходимец, нажившийся шулерством или маклерством всякого рода, становился сегодня именитым амфитрионом, на приглашение к которому напрашивались люди самых почетных общестенных положений, и купить, «en y mettant le prix voulu»², прибавляла, беззастенчиво смеясь, Сусальцева, можно было все, от титула и должности до чести любой матери семейства… Все это передавала красавица совершенно просто, откровенно как факты, не подлежащие протесту, ниже осуждению, и о которых упоминала она лишь с той комической стороны их, которая в данный момент послужила предметом забавы для досужих любителей скандала. Но во всем этом, смутно и тревожно сознавал молодой человек, было нечто, что в ее устах приобретало неотразимую привлекательность, нечто задорное, захватывающее, говорившее о «бесконечном, бесконтрольном, всецелом наслаждении жизнью», которого не ведал он до сих пор, не ведал «до тридцати шести годов своего улиточного существования».

Непосредственно, unreflektirt, как говорят немцы, потешались зато остальные два слушателя хозяйки. Все, что рассказывала она, было для них так тонко, забавно и «интересно»!

– Un trou-la-la universel³! – надрывался хохотом, сияя несколько воловьими глазами, губернаторский чиновник Соловцов, воспитывавшийся в лицее на философии «Petit Faust» и эстетике «Прекрасной Елены»⁴.

– В сущности, скверно ведь! – воскликнул Гриша, встряхнув головой и как бы отгоняя этим движением соблазн, вкрадывавшийся к нему в душу.

– Чем «скверно»? – обернулся к нему с изумлением тот. – C’est bigrement amusant, cette noce-là⁵!

– Никаких целей, кроме наживы, и все существование один бесшабашный и… безнравственный, – как-то искусственно веско прибавил Гриша, – пир жизни.

– A на что ж она иначе нужна? – возразил современный юноша. – Jouir, c’est vivre⁶!

– Не всегда, впрочем, – заметил Гордынин, скромный и сдержанный молодой человек, говоривший вообще мало и как бы неохотно.

Антонина Дмитриевна полуобернула к нему голову:

– Нет, не всегда, но и отрекаться я не вижу причины.

– От чего это?

– От того, что Григорий Павлович называет «жизненным пиром». Как ни бессмыслен религиозный аскетизм, его все же понять можно. Но когда ты не Антоний Печерский и не Мария Египетская, – засмеялась она, – проходить мимо того, что может нам дать жизнь приятного, я не понимаю, признаюсь. Главное, что никто тебе за это не скажет спасибо, – добавила она с ироническим оттенком, который Гриша чутьем почуял относящимся к нему.

– Да иной просто по натуре своей не расположен к «пированию»: он и «отходит», как вы говорите, – возразил Гордынин.

– A я вам вот что скажу, mon cher monsieur, – и красавица так и осветила молодого человека искристыми глазами своими, – il y a le baptême de la vie⁷, без которого не может обойтись теперь человек, как не мог обойтись новорожденный без погружения в купель в понятиях первоначального христианства. Если б я была мать дочери-невесты, я бы никогда не согласилась отдать ее ^8-à un petit godiche, не прошедшему ни чрез какой struggle of life^-8 и видящему в жизни какой-то математический икс, к разрешению которого он не знает формулы.

– Почему же вы думаете? – счел нужным вступить опять в разговор Юшков. – Формул для вывода этого икса есть много совершенно известных.

– Например?

– Например… долг, – произнес он нетвердым голосом, как бы мгновенно оробев.

– ^9-Le devoir! – протянула она с комическим эмфазом, раскидывая руки рознь. – Je m’incline… Добродетельно, хоть и не совсем ново!.. И далеко вы уедете с этою формулой, вы полагаете? Удовлетворится ею, по-вашему, молодое существо, которое вверит судьбу свою этому вашему человеку «долга», когда на живые требования ума ее и воображения он будет отвечать ей цитатами из прописной морали? Я отвечаю вам, что не пройдет шести месяцев после свадьбы, как она повиснет на шее первого gandin^-9, который заговорит с нею настоящим языком.

– J’crois ben, saperlipopette¹⁰! – расхохотался во всю силу Соловцов, восхищенный нескромным намеком, заключавшимся, понял он, в этих словах.

Гриша вспыхнул по самые глаза; голос его задрожал:

– Есть, к счастью, между женщинами и такие, к которым не осмелится подступить ни один «gandin» ваш и не пристанет ни одного брызга от его настоящего языка.

Сусальцева, как бы не замечая его раздраженного тона, лениво откинулась в расшитые подушки дивана, на котором возлежала:

– Желаю вам такую встретить, – небрежно уронила она, – я не встречала.

– Вы клевещете на ваш пол, кажется, из любви к спору, – тихо усмехнулся Гордынин, – вы первая, как говорит общий голос, оставались век свой глухими на какие бы ни были речи, которые говорились вам, и на каком бы языке они ни говорились.

Она пожала плечами:

– Uniquement parceque je suis pratique¹¹ и очень рано вкусила от того горького древа, которое называют опытом… Но кто же вам сказал, – примолвила она, медленно и как бы устало сожмуривая веки, – что и для меня нет языка, которого звуки были бы в состоянии пробудить меня от спячки… Поверьте, в любой повести женского сердца, как называют это романисты, все зависит от музыканта. Он не нашелся для меня, – вот и все!

– Пока? – подчеркнул, лукаво подмигивая ей, лицеист.

– Пожалуй…

Она слегка кивнула и усмехнулась опять.

У лицеиста все лицо загорелось:

– Что же нужно… que faut il pour vous plaire, madame¹²?

– Как вы молоды! – рассмеялась она. – Разве существуют ответы на такие вопросы?.. Почем я знаю сама!

– Но приблизительно, однако, – приставал он, – какие именно качества…

– «Качества»? Que vous êtes donc naif, jeune homme¹³! Скажите недостатки, это еще понятно.

– Quelque vice grandiose alors¹⁴? – подмигнул он почему-то, принимая вид самого прожженного roué старых времен.

– Наш век так измельчал, – презрительно отозвалась она, – что ни на что «грандиозное» люди более не способны ни в хорошем, ни в дурном… Конечно, – примолвила она чрез миг с новою, не то ленивою, не то надменною усмешкой, – если бы кто-нибудь, как тот испанский гранд, влюбленный в свою королеву[87], поджег бы свой дворец, чтоб иметь только случай пронести меня сквозь огонь в своих объятиях…

– Вы полюбили бы его? – так и вскрикнул Соловцов.

– Не знаю… mais il aurait eu des chances¹⁶…

– Дорогой шанс во всяком случае! – добродушно сострил Гордынин.

– A вы полагаете, что я стою дешево? – спросила Антонина Дмитриевна с невыразимою дерзостью выражения.

Бедный Гордынин, смутившись, растерянно заворочал плечами. Лицеист зато восторженно захлопал в ладоши:

– Adorable, splendide, épatant¹⁷! – нанизывал он подлежащие эпитеты из своего опереточного лексикона.

Гриша сидел бледный, словно весь съежившись и уйдя в себя. Он не мог оторваться от мысли, что все это говорилось ею «для него собственно», что она опять, опять, «как в те проклятые дни», пробовала над ним «могущество своих чар», манила его призраком соблазнительного «шанса», с тем чтоб и он «сжег дворец свой, как тот гранд»… «Никогда, никогда! – восклицал он внутренно в глубоком смятении. – Я не люблю ее, презираю… Маша, Маша!.. Скорей, скорей отсюда вон… Когда же соберется ехать Борис Васильевич!..»

Антонина Дмитриевна как бы угадала душевное состояние бывшего ее обожателя. Она обернулась к нему с лицом, на котором уже не оставалось и следа того шаловливого настроения, с которым вела только что слышанные нами из уст ее речи:

– Вы серьезный человек, Григорий Павлович, et nos racontars frivoles¹⁸ мало вас интересуют, я понимаю. Мне к тому же и нужно поговорить с вами о предмете совсем иного рода.

– Что вам угодно? – проговорил он сдержанно.

– Вот видите, я нахожу, что муж мой, при его состоянии и в его двойном качестве крупного землевладельца, – так ведь это говорится официально? – примолвила она с шутливым оттенком, – и большого здешнего фабриканта, должен непременно сделать что-нибудь для этой местности, в которой он живет; он даже к этому обязан, по-моему, принадлежа к земству… Я и думала, что было бы очень хорошо устроить школу в нашем городе специально для девочек. Я бы ею занялась как попечительница и могла бы даже, когда эти девочки кончат курс, пристраивать их по возможности и давать беднейшим из них приданое, если захотят они выйти замуж… Как находите вы мой проект?

Гриша с изумлением поглядел на нее и не нашел в первую минуту ответа.

– Вам не нравится? – быстро спросила она, пристально вглядываясь в него в свою очередь.

– Ответить вам на это прямо, Антонина Дмитриевна, довольно трудно, – сказал он, – школа дело хорошее вообще, но вопрос в том, имеется ли здесь настоящая потребность в ней, что именно имеете вы в виду, задумывая ее, в каких размерах полагали бы вы ее учредить, и так далее.

– Конечно, конечно, tout cela n’est encore qu’à l’état d’embrion dans ma tête¹⁹, мне только пришла в голову эта мысль, и я не имела еще времени разработать ее и дать ей определенную форму. Я поэтому и подумала, что никто не может быть мне более полезен в этом случае, как вы… Вы притом теперь и власть в уезде… Вы не откажетесь быть моим советчиком, руководителем?

Гриша наклонил голову.

– Очень благодарен вам за доверие, но я не специалист по школьному вопросу и полагаю, что гораздо более меня мог бы вам быть полезным наш инспектор народных училищ, совершенно компетентный в деле и притом очень хороший человек.

Она перебила его быстрым движением руки.

– Это казенный то есть, министерства народного просвещения? Ни за что, нет, я лучше откажусь от всякого моего намерения сделать добро, чем иметь дело avec ce ministère odieux²⁰!.. Вот спросите monsieur Соловцова, что говорили про него еще сегодня утром у меня его начальник и такой государственный человек, как Алексей Сергеевич Колонтай.

– ^21-Le ministère de la crétinisation publique! – захихикал лицеист, в виде résumé^-21 того, что именно говорили эти «государственные» люди.

Гриша намеревался возражать, но Сусальцева не дала ему на это времени.

– Нет, мы это с вами сочиним и соорудим вдвоем, без всяких «компетентов», и прекрасно сочиним, вы увидите! Я хочу, чтоб это было uniquement une oeuvre a nous deux²², – чуть-чуть подчеркнула она, как бы сочетая мысленно его с собою в чем-то особенно любезном ей и дорогом, и скользнула бархатным взглядом по смущенному лицу молодого человека, – мы с вами такие старые друзья, неужели вы решитесь поступить со мною, как с докучливою просительницей, от которой люди во власти прячутся или отделываются какими-нибудь казенными фразами?

Что было делать Грише? Он попытался обратить дело в шутку.

– Я не «власть», во-первых, и не знал бы даже, как сложить «казенную фразу», если бы приходилось мне уклоняться от «докучливых просительниц». Но вы и не принадлежите к числу их…

– J’crois ben, saperlipopette! – воскликнул губернаторский чиновник, нежно вскидывая глаза на хозяйку и вздыхая.

– Оставьте же говорить серьезных людей! – капризно крикнула она на него. – Вы что-то начали издалека, Григорий Павлович, но я вас избавляю от предисловия; прошу отвечать прямо: согласны вы или нет быть моим помощником в том, о чем я вам сейчас говорила?

– Если я вам непременно нужен… – пролепетал он.

– Нужны ли? Еще как, необходимы!.. Так вы согласны? Merci, merci de cœur²³!

И она протянула ему руку.

Он взял ее. Он почувствовал в своей теплоту и мягкость ее нежной ладони, почувствовал, как сжимала она каким-то трепетным, показалось ему, пожатием его мгновенно заледеневшие пальцы. Словно какие-то огни запрыгали у него пред глазами.

– Ведь это надобно скорее, Григорий Павлович, – торопливо заговорила она опять, – я хочу, чтобы к началу осени у нас было все готово и открыто…

– Это невозможно так быстро, – возразил Юшков, овладев еще раз собою, – формальности берут у нас всегда очень много времени, требуется утверждение в Петербурге, теперь же время летнее…

– Об этом не беспокойтесь, наш милый губернатор обещал мне устранить все затруднения. Надобно только нам с вами все сообразить хорошенько… Если бы вы могли, например, переночевать сегодня в Сицком, мы бы завтра же утром могли устроить наш первый сеанс.

– Это совершенно невозможно, Антонина Дмитриевна: у меня завтра занятия по опеке.

– Так послезавтра; приезжайте завтракать vers midi²⁴.

– Право, не знаю, – у меня теперь очень мало свободного времени.

Она нахмурилась на миг, но тотчас затем приняла свой прежний оживленный вид:

– Как хотите, но знайте, я теперь от вас не отстану, буду хоть каждый день гонять к вам посланцев во Всесвятское, чтобы напоминать вам, что вы мне нужны, необходимы, что я без вас, наконец, жить не могу! – рассмеялась она громко, раскидывая еще раз обе руки движением, выходившим у нее как-то необыкновенно щеголевато.

– ^25-Epatant! – вскликнул тут же Соловцов и тут же запел, подмигивая и закатывая глаза под лоб, из известного письма в «Grande Duchesse»;

Гриша растерянно и злобно уперся в него взглядом, готовый разразиться каким-нибудь жестким словом…

Но в ту же минуту дверь соседней комнаты широко растворилась, пропуская возвращавшихся из курильной «именитых гостей» Всесвятского²⁶, с хозяином его и Троекуровым.

– ^27-Enfin! – воскликнула Антонина Дмитриевна смеясь, – cela a-t-il été assez long^-27! И уж непременно о политике говорили, не правда ли?

– Коснулись легонько, коснулись, нельзя же, – счел нужным хихикнуть в свою очередь в ответ Пров Ефремович, – да вот его превосходительство, к сожалению, не захотел больше, уезжать сбирается.

И он указал на Бориса Васильевича, искавшего свою шляпу.

– Уже! – протянула Антонина Дмитриевна, и глаза ее как бы с сознательною, невольною тревогой вскинулись на Гришу Юшкова: ты, мол, сейчас с ним едешь!

Нервная дрожь пробежала у него по телу, но он только чуть-чуть усмехнулся, как бы отвечая: и давно пора!

– У меня к вам просьба, mon général, – выговорила она, протягивая руку подошедшему раскланяться ей Троекурову.

– Что прикажете? – ответил он с холодною учтивостью.

– Отпустите ко мне скорей Григория Павловича: он мне нужен для одного хорошего дела, о котором он вам скажет.

Веки у него судорожно заморгали:

– Григорий Павлович не ребенок, – отрезал он как ножом, – и на отпуски его или неотпуски я не имею ни прав, ни притязаний.

Он поклонился и быстро отошел, раскланиваясь и пожимая протягивавшиеся ему руки.

Гриша в свою очередь торопливо вскочил с места…

– Так я вас жду, вы будете… Непременно? – удерживая на миг его руку в своей, вполголоса, будто сообщая ему какую-то тайну, проговорила Антонина Дмитриевна. Глаза ее так и впились в его лицо.

Он, не отвечая, еще раз поспешно склонил пред нею голову и зашагал вслед за уходившим Борисом Васильевичем и провожавшим его хозяином.

Гордынин, почувствовавший к нему симпатическое влечение с первой минуты знакомства, и губернаторский чиновник, которому внутри что-то говорило, что он, Соловцов, был не совсем «correct» в разговоре с этим новым своим знакомым, и желавший поэтому «исправить» дурное впечатление, которое он мог произвести на него, пошли в свою очередь проводить его до экипажа.

Оставшись одна со своими интимами, Сусальцева быстро обернулась к Колонтаю и спросила:

– Ну, что он говорит?

Тот слегка усмехнулся и пожал плечами:

– ^28-C’est un николаевский генерал dans toute l’odieuse acception du terme! – засосал вместо него свою карамельку губернатор, неестественно хихикая. – Какой-то поросший мхом допотопный fossile^-28. Он ничего кроме кулака не допускает, никаких современных потребностей не признает, озлоблен и даже… даже груб, – добавил он, подпуская видимо уже в карамельку уксуса.

– Умная голова, нет, не говори, твердый человек! – закачал головой генерал Бахратидов.

– Умный несомненно, mais très encroûté²⁹, – уронил Колонтай, – недаром так долго живет в провинции; самые умные люди в ней поневоле ржавеют.

– Вообразите, – продолжал горячиться Савинов, – вместо требуемых теперешними обстоятельствами мер либерального свойства, которые могли бы несколько успокоить общество и призвать его вместе с тем к живому участию в государстенных вопросах, он кричит о каком-то великом визире с неограниченными правами власти, диктатуры какой-то хочет.

– Диктатуры? – протянула Антонина Дмитриевна.

Глаза ее блеснули и остановились на Бахратидове.

– Mais le voilà, le dictateur tout trouve³⁰! – проговорила она победным тоном.

Алексей Сергеевич усмехнулся и повел чуть-чуть головой. Генерал замахал руками:

– Что вы, что вы, красавица! – и он приложил правую руку к левому боку. – Я на одну диктатуру способен – на диктатуру сердца³¹.

– Браво, браво, – она захлопала в ладоши, – нам такая именно и нужна теперь. ^32-Tout par le cœur, и Россия будет благословлять тот день, когда вас назначат: – c’est moi qui vous le dis^-32!..