Часу в одиннадцатом утра на другой день после переданного нами читателю тарантас исправника Ипатьева подъезжал к крыльцу большого дома в Сицком, где молодой губернатор и дядя его, действительный тайный советник, член Государственного совета, Алексеей Сергеевич Колонтай имели пребывание уже третий день.
Исправник выскочил из экипажа и вошел в сени, из которых вышел ему навстречу благообразный слуга во фраке и белом галстуке, из целой команды слуг, выписанной в последнее время Провом Ефремовичем Сусальцевым из Москвы, по требованию его изящной супруги. Рубахи с косым воротом, подстриженные в скобку волосы иъзяты были вовсе теперь из обращения в сусальцевских палатах, поставленных вновь «на вполне европейскую ногу», как выражался Евгений Александрович Зяблин.
– Мне требуется видеть господина губернатора, – объяснил исправник, – проведите меня, пожалуйста, к нему.
Слуга замялся несколько:
– Они в настоящую минуту изволят завтракать с прочими господами.
– Все равно, доложите.
Тот как бы недоумело глянул на него исподлобья, провел рукой по весьма внушительным бакенбардам, пушисто топырившимся по его щекам, и направился затем неторопливым шагом к лестнице, уставленной кадками с померанцевыми деревьями до самого первого этажа.
Прошло пять минут, прошло десять – он не возвращался.
Ипатьев расхаживал вдоль и поперек пространных сеней, уткнувшись глазами в землю и нервно пощипывая кончики усов. «Точно просителя какого заставляют ждать», – невольно приходило ему на мысль.
– Пожалуйте! – раздалось наконец сверху.
Он поднялся по ступенькам.
– Просят обождать, они к вам выйдут, – объявил слуга, введя его в первую гостиную, где на стене висел все тот же «portrait d’ancêtre»1, екатерининский генерал-аншеф князь Шастунов на боевом коне, повешенный сюда княгинею Аглаей Константиновной[86] и проданный Сусальцеву вместе со всею прочею родовою движимостью Сицкого ее безпутным «Базилем».
Тут пришлось исправнику ждать еще минут двадцать, и с каждою минутою становилось ему все тяжелее. Он мельком взглянул на образ свой, отражавшийся в одном из огромных зеркал, украшавших стены гостиной, на цветные канты своего полицейскаго мундира. «Почитают за одно с лакеем». И желчная улыбка скривила его губы.
Но вот отворилась дверь ближайшего покоя, и в комнату вышел Аполлон Савельевич Савинов в летнем, ослепительно белом и мастерски выглаженном coutil2 с головы до ног, клетчатом шотландском галстучке и с папироской в правой руке.
Он протянул два пальца левой своему подчиненному и, прищурившись:
– Я завтракал, извините, – уронил он небрежно, – вы ко мне по делу или как добрый знакомый? – добавил он в виде любезной шутки.
Но «майору с Балкан» шутка эта показалась неуместною:
– Знакомство мое с вашим превосходительством зависит единственно от служебных отношений, и на другое я не почитаю себя вправе претендовать, – сухо выговорил он в ответ.
Едва заметное смущение пробежало в мышиных глазках губернского сановника, но он тотчас же подавил его, усмехнулся чуть-чуть насмешливо и склонил голову полупоклоном:
– В таком случае мне остается только выслушать то, что вы имеете мне сообщить.
Он повернул себе близстоявшее кресло, уронил себя в его мягкое сиденье, закинув ногу за ногу, и указал рукой исправнику на другое кресло против себя:
– Сделайте милость.
– Я счел долгом приехать доложить вашему превосходительству, – начал медленно тот, – что нынешнюю ночь из земской больницы в городе ушел переведенный туда из острога третьего дня, по приказанию товарища прокурора, политический арестант, о котором вашему превосходительству известно.
– А, да, этот Бобруйский, знаю… Как же это он ушел, интересно? – спросил губернатор с тем выражением любопытства, с каким досужий читатель пробегает дневник происшествий в своей газете.
Исправник передал факт бегства так, как он уже известен нашему читателю.
Аполлон Савельевич покачал головой и засмеялся:
– Ловко, однако!.. И зашиб этого сторожа, вы говорите… Серьезно?
– Оказалось, к счастию, не опасно… Рассек кожу на черепе, однако…
– Удивительно решительный этот народ, надо признаться, – заключил сановник в виде морали басни. – Вы говорите, он скрылся в лесу?
– Так точно. Следы его ног в больничных туфлях ясно отпечатались на мокрой земле до самой опушки леса. Там ждал его экипаж, телега или тарантас, который увез его далее. Это видно из свежей колеи, проведенной колесами этого экипажа, и из того, что следы его подошв пропадают в нескольких шагах от опушки, смешиваясь с отпечатком ступней человека в обыкновенных сапогах, который, очевидно, ждал его тут с лошадьми. Пред тем как ему влезть в телегу, он, надо полагать, где-нибудь зацепился и поранил себя, так как видны следы крови на одном месте посуше, где дождь не успел смыть их.
– A вы уж успели побывать на месте?
– На заре выехал произвести дознание.
– Д-да, – протянул неопределенно губернатор, – и куда же это могли увезти его?
Короткая усмешка пробежала по губам исправника:
– Весьма недалеко-с.
– А! Вы почем же знаете?.. Ну да, конечно, – как бы вдруг догадался Аполлон Савельевич, – вы проследили колеи, оставленные этими колесами?
– Колеи действительно идут по тому направлению, но для меня и без этого совершенно ясно, что его могли увезти только в одно место, куда я и отправил одного человека проследить его окончательно и где, не сомневаюсь, можно будет арестовать его сегодня.
– Какое же это место?
И брови губернатора строго и многозначительно сдвинулись.
– Быково называется. Владелец его, по фамилии Троженков, человек давно известный по неблагонамеренности своей и состоящий у нас под негласным надзором, был когда-то корреспондентом лондонского «Колокола»…
– Человек интеллигентный, значит?
Ипатьев чуть-чуть поморщился.
– Это уж как понимать, – проговорил он с невольною пренебрежительною улыбкой, – a только что он тут в уезде пользуется, и основательно, весьма незавидною репутацией, держит целую массу кабаков, занимается кулачеством, a при этом разыгрывает какого-то либерала, интригует и мутит против всех здешних порядочных людей.
– A «порядочными» кого вы именно называете? – ухмыльнулся в свою очередь, прищурившись на говорившего, его собеседник.
– Я уже имел честь докладывать вашему превосходительству в городе: в настоящую пору весь должностной персонал дворянства и земства здешнего уезда состоит из лиц совершенно почтенных, начиная с предводителя, который, к сожалению, принужден теперь по болезни отказаться от должности…
– Да, знаю, из бывших севастопольских героев… Ну, генерал Троекуров, само собою, о котором мне постоянно приходится слышать теперь? – подчеркнул с несколько насмешливым оттенком Аполлон Савельич.
– Действительно, – подтвердил Ипатьев, – человек из ряду выходящий.
– Вы находите?..
Губернский сановник прищурился опять и закурил новую папироску:
– Он, говорят, феодалом каким-то держит себя здесь.
– Не замечал, ваше превосходительство, – коротко ответил на это тот.
– Так вы, что же, – заговорил после небольшого молчания его начальник, – полагаете ехать арестовать этого Бобруйского у господина Троженкова?
– Так точно; я так думал даже прямо отсюда…
Губернатор не дал ему договорить:
– Я смею думать, со своей стороны, что если он там и действительно находится, так все-таки его вам так прямо руками не выдадут.
– Само собою; придется тщательный обыск произвести.
Аполлон Савельич вскинул голову вверх с неким негодующим видом:
– Другими словами, ворветесь в дом совершенно, быть может, мирного и непричастного к делу этого бегства гражданина, так как положительных улик вы против него не имеете и основываетесь только на личных ваших догадках, потревожите его спокойствие, неприкосновенность ero home3, как говорят англичане, и все это для того, чтобы, по всей вероятности, ничего не найти и подать повод только к новым нареканиям на произвол администрации… Позвольте, – и новый просветленный представитель этой «администрации» остановил величественным движением руки чаемое возражение со стороны своего, очевидно, придерживавшегося «старых взглядов» подчиненного, – я имею со своей стороны некоторые сведения о лице, которого вы заподозриваете как участника в бегстве вашего арестанта. Господин Троженков, здешний землевладелец, принадлежит к земской партии, состоящей в настоящую минуту не во власти, следовательно, партии, легально оппозиционной, говоря европейским парламентским языком, и с этой стороны придираться к нему мы не имеем никакого права. Положим, что, помимо этого, он придерживается убеждений несколько крайних, но и до этого нам с вами дела нет, позволю я себе заметить. Мы, слава Богу, дожили, кажется, в России до той степени гражданского понимания, когда за убеждения людей не преследуют, если за ними нет фактов, свидетельствующих прямо о каком-нибудь злом умысле. A ведь вы таких фактов в оправдание того насильственного обыска, который вы намерены произвести у него, представить не можете, я полагаю. Но допустим, что арестант действительно увезен Троженковым, – кто вам поручится, что вы найдете его там? Не следует ли предполагать, напротив, что он его, в таком случае, в прошлую же ночь успел отправить далее или так припрятал, что никакие ваши обыски ничего не в состоянии будут открыть? В обоих случаях из этого выйдет только скандал на весь уезд, на всю губернию, новые крики, новое возбуждение общественного мнения против власти, которая теперь более, чем когда-нибудь, должна бояться возбуждать его против себя и держаться относительно его как можно осторожнее и… скромнее, прямо скажу.
Ипатьев поднял на начальника свои строгие, серьезные глаза и воззрился в него с видом глубокого изумления.
– Как же быть, однако, ваше превосходительство? – медленно выговорил он. – Факт тот, что арестованный человек ушел из места заключения, что полиция имеет полное основание предположить, что он нашел убежище там-то; следует ей или нет исполнить прямую свою обязанность, то есть употребить все зависящие от нее меры задержать его там, где он находится, или выследить дальнейший путь его следования, если его уже тут нет?
Губернатора слова эти как бы сбили несколько с позиции; он нахмурился.
– Все это прекрасно, – сказал он, приискав новый аргумент, – но здесь дело идет не о каком-нибудь простом арестанте, a о политическом, относительно этих лиц существуют особые правила; инициатива здесь принадлежит не полиции; она в этих случаях должна служить лишь послушным орудием распоряжения двух специально поставленных для этого учреждений: прокурорского надзора и жандармского начальства. Имеете ли вы от них полномочие на обыск у господина Троженкова?
– Товарищ прокурора и здешний жандармский штаб-офицер уехали вчера в Москву, – ответил Ипатьев, – я им телеграфировал по первом известии о случившемся, но до сих пор ответа не имею ни от того ни от другого.
– Вот видите! – хихикнул как бы победно Аполлон Савельевич.
– Я вследствие того, – холодно возразил исправник, – и счел нужным приехать доложить об этом вашему превосходительству. Не может быть никакого сомнения в смысле тех ответов, которых я жду от этих господ, но они могут запоздать еще, a время между тем теряется, и бежавший действительно направлен может быть куда-нибудь дальше своим соучастником.
Спокойный, самостоятельный тон, с которым говорил с ним этот его подчиненный «из фронтовиков», решительно не нравился Аполлону Савельевичу и оскорблял его внутренно какою-то чуемою им нотой как бы презрения к его, как он понимал, вполне «интеллигентным» и «современным» воззрениям.
– Вы, сделайте милость, меня в это дело не вмешивайте, – воскликнул он раздраженно, – a поступайте на свой страх, как знаете… Я, надо вам сказать, враг всякого лишнего усердия, так как из моей служебной опытности убедился, что оно ведет всегда к последствиям, о которых приходится потом жалеть… И вам могу предложить только тот же совет.
Бледные губы Ипатьева дрогнули:
– Из этих слов вашего превосходительства мне следует заключить, что никаких мер для поимки убежавшего арестанта мне принимать не следует? – веско отчеканил он.
Изящный губернатор окончательно осердился.
– Вы ничего подобного из моих слов заключать не вправе; я вам выразил мое мнение, a затем предоставляется вам поступать по вашему усмотрению… А что до усердия, так я вам сказал недаром; мне именно с этой стороны жаловалось на вас одно из специальных лиц, от которых вы ждете теперь ответ на вашу телеграмму. Говорят, что при исполнении ваших обязанностей вы руководствуетесь лишь одним жестким применением буквы закона и совершенно пренебрегаете тою гуманною осмотрительностью, без которой нельзя обойтись в наш век, если мы, то есть администрация, не хотим оказаться окончательно одиозными в глазах общественного мнения.
Ипатьев выслушал до конца, чуть-чуть усмехнулся кончиком губ и встал в рост.
– В прежнее время, ваше превосходительство, люди в моей должности получали замечания от начальства в случае какого-нибудь упущения по службе; в настоящем случае я получаю таковое от вас за слишком точное исполнение моих обязанностей. Но я иначе служить не умею и не желаю.
Юркие глазки губернского сановника забегали теперь с пугливым выражением сторожевого овражка в новороссийских степях.
– Почтеннейший… – он старался припомнить его имя и отчество и никак не мог, – почтеннейший… майор, – спешно заговорил он, – вы меня не поняли… я вас попрошу присесть опять и выслушать.
Голос его зазвенел чуть не умоляющим звуком.
Но его тут же откинуло каким-то особым течением мысли в совершенно противоположную сторону. Он поднялся с места в свою очередь.
– A впрочем, – произнес он с величавым движением руки, которому мог бы позавидовать сам граф Паванов, родоначальник администраторов того сорта, к коему принадлежал Апполон Савельевич Савинов, – a впрочем, я не привык стеснять ничьей свободы; если вы находите, что убеждения ваши не позволяют вам служить со мною…
– Я буду иметь честь прислать вам формальную просьбу об увольнении меня от должности сегодня же из города, – невозмутимо выговорил на это исправник, поклонился и направился к двери.
«А как же в самом деле с этим арестантом, – вспомнилось вдруг губернатору, – ведь он теперь станет всем рассказывать, что я не позволил ему принять своевременные меры… Может дойти до московской печати…»
Он кинулся было вслед уходившему, но приостановился опять. «Тарах 4-au fait скажет мне за это великое спасибо, и в судебном ведомстве я буду находить после этого должную поддержку… Mais quel fichu métier-4, – заключил он, подумав опять, – недаром говорят: положение хуже губернаторского».
Он усмехнулся остроумию этой ходячей поговорки, ловко швырнул окурок своей папироски в пустой очаг соседнего камина, оглянул с видимым удовольствием в стоявшем над ним зеркале изящное отражение своего белоснежного coutil и шотландского галстучка и отправился, глядя по пути с неменьшим удовольствием на блестящие доски своих escarpins, в аппартамент прекрасной хозяйки Сицкого, за которою третий день отчаянно ухаживал.