Прибавилось духа,

Затихла тоска,

И слушает ухо,

И пилит рука¹.

«Волк» нервно и озабоченно, склонив голову и покусывая крупные губы, расхаживал вдоль и поперек небольшой камеры в одно окно с железною решеткой, имевшейся для арестантов в земской больнице города ***. Он с видимою осторожностью ступал по доскам пола, разминая свои обутые в войлочные больничные туфли ноги, во избежание шума, могущего выдать обман, которому одолжен он был переводом сюда из острога. Он очень ловко там, на другой же день после своего ареста, притворился пораженным ревматическим припадком, лишившим его будто бы способности не только двигаться, но и подняться с досок нар, на которых лежал он, когда утром смотритель острога зашел взглянуть на него. Он казался таким страдающим и беспомощным, что тот счел нужным послать за доктором. Доктор явился, осмотрел… Это был еще довольно молодой и взъерошенный парень, неглупый, очень рассеянный с виду и весьма себе на уме в действительности, страстный поклонник Щедрина и сам пописывавший обличительно-юмористические статейки в разных московских и петербургских сатирических листках под псевдонимами «Мал да удал» и «Панург козлиного стада». «Политический арестант» вызвал в нем тотчас же, само собою, полное сочувствие к себе. Поверил он или не поверил его недугу, но вид он немедля принял подобающий, «серьезный», и, отведя смотрителя несколько в сторону, объяснил ему, что «держать человека при таком страдании в этом клоповнике бессовестно и что его необходимо положить на койку в больнице… Ведь и каторжным милосердие оказывают», говорил он с некоторою уже язвительностью, «а тут человек, может быть, еще и совсем невинный»… Смотритель, придерживавшийся также убеждений «самых гуманных», пришел в великое от таких слов смущение, отвечая, что он «конечно, сам вполне разделяет», но что он лицо подначальное и что об этом надо доложить жандармскому помощнику, а не то, как он слышал, должен прибыть сам товарищ прокурора, господин вполне либеральный, так тот непременно велит перевести… «Вы уж потерпите крошечку!» – обратился он с просительным видом к арестанту.

Тот только страдальчески замычал в ответ.

Товарищ прокурора, вызванный еще накануне из Москвы телеграммой жандармского подполковника, заехал в тот же день в тюрьму. Мы уже знаем из разговора его с губернатором, что ввиду болезненного состояния арестанта он не счел возможным продолжать начатого было им допроса и, отложив «формальность» до выздоровления его, велел немедленно перевести в больницу.

«Волк» провел там ночь на покойном матраце, спал отлично и, совершенно бодрый духом, размышлял теперь, расправляя члены после долгого насильного лежанья, о том, как он «выберется из этого места». А что он выберется так или иначе, в этом он не сомневался. Не в таких «переделках» случалось ему бывать. К тому же у него были и основания надеяться.

От него сейчас только ушел доктор, заставший его лежавшим на кровати.

– Ну что, батенька, не полегчало за ночь? – спросил он фамильярно веселым тоном, присаживаясь ему к ногам.

– Ломит все, – простонал тот.

– А нуте-ка, дайте я вас маленечко ощупаю… Болит? – спросил он, надавливая на какой-то нерв в бедре.

– Да-а…

– А тут?

– Тоже.

Доктор посмотрел ему вдруг прямо в глаза и засмеялся:

– На койке-то у нас попокойнее будет лежать, чем в остроге?

«Волк» не ответил и зорко в свою очередь глянул ему в лицо.

Тот бесцеремонно трепнул его ладонью по якобы больному месту и хихикнул опять.

– Полежите у нас, батенька, полежите, ничего… В московский замок не хочется небось, – прошептал он тут же скороговоркой, лукаво прижмуривая правый глаз…

И, не дождавшись ответа, обратился к входившему в эту минуту фельдшеру:

– Натереть бок скипидарным маслом да суконкой докрасна… Приятели у вас тут, – проговорил он опять со своим рассеянным видом, когда они остались одни, – Троженкова, Степана Акимовича, знаете?

– Знаю.

– Ну вот! В обед полную порцию! – скомандовал он возвращавшемуся со склянкой своему подчиненному. – Коли булки свежей нет, ко мне пошлите, саек мне из Москвы привезли…

– Спасибо, доктор, – счел нужным простонать опять мнимый больной, подставляя бок под суконку фельдшера.

– Ну, чего там! – качнул головой тот и снова как бы невзначай подмигнул ему обращенным на него глазом.

Он встал и направился к двери.

– Поправляйтесь, батенька, поправляйтесь!.. У нас тут спокойно, тревожить никто не станет, – добавил он, как-то едва заметно подчеркивая, и вышел из камеры.

«Теперь ясно, от этого Троженкова надо ждать…» – неопределенно мурлыкал себе под нос натертый докрасна «Волк», оставшись один, осторожно подкрадываясь к круглому со вставленным в него стеклом отверстию двери, выходившей в общий больничный коридор, по которому прохаживались в эту минуту двое выздоравливающих больных из крестьян в больничных халатах и молодой солдат с ружьем на плече, поставленный на часы пред самою его «арестантскою камерой».

«С этой стороны нечего и думать», – сказал себе «Волк» в заключение своих каких-то особенных мысленных посылок и, отойдя к кровати, улегся на спину, скрестив руки на груди и вперив неподвижно зрачки в потолок… Он ждал…

Так прошло с час времени.

Замок в двери щелкнул. Вошел больничный сторож, старый отставной солдат, держа в обеих руках миску с больничным бульоном, a под мышками суповую тарелку и оловянную ложку.

Он уставил все это на ночной столик подле кровати и затем полез своею заскорузлою, слегка дрожавшею – он был «в легком подпитии» – рукой за борт своего полукафтанья, откуда вытащил румяную пятикопеечную московскую сайку:

– К самому, значит, фершел посылал взять вам, – пролепетал он, – нате вот…

– Это от доктора? – сказал арестант. – Спасибо ему.

– «Спасибо!» – проговорил укорительно сторож, получивший только что от доктора строгий выговор «за нетрезвое состояние», – a за что ругается, спросите, так и сам того не знает…

– А он у вас, видно, человек хороший, – поддразнил его «Волк», торопливо принимая у него из рук сайку и сжимая ее инстинктивно обеими руками.

Тот злобно рукой мотнул.

– Хороший! Оболдуй облезлый, а не то что… Купил он теперича пару лошадей, заплатил пару полтин, думал на них до неба доехать, а они у него за город не успели выехать, обе охромели. Как есть облезлый!

– А разве он куда ездил сегодня? – с любопытством спросил арестант.

– Не! Ночевал у него один из его, значит, приятелев, вчера из Москвы приехал, Острожников господин, может слышали? Так он ему этих самых своих одров запречь велел, в имение их отвезти, а они не успели из улицы выехать, оба и охрамели, так и вернулись домой, – захихикал ядовито старик.

– Почем ты все это знаешь? – вторил ему «Волк», чувствовавший себя все в более и более хорошем расположении духа.

– Чего ж не знать, когда он у нас тут на дворе на самом во флигеле помещается… Квартиру тоже дала управа ему!..

– Так этот, ты говоришь, Острожников и не уехал?

– Лошадей у Кривого, у извозчика, наняли, чего ему тут валандаться: богач, кабаков держит дюжины две, за ценой не состоит.

– Ну, хорошо, старина, я лопать стану, a ты иди себе; другое блюдо, может, есть? – сказал «Волк», желавший теперь как можно скорее остаться одному.

– Кура, известно, полагается, принесу пойду…

Едва успел он выйти за дверь, как «Волк», для большей предосторожности обернувшись на кровати лицом к стене, принялся медленно разламывать принесенную ему от доктора сайку. Она, очевидно для него, передана была тому Троженковым, a следовательно, заключала в себе нечто, что должно было служить его «вызволению из узилища», говорил он себе уже шутовски мысленно.

Он не ошибался: внутри сайки нашел он прежде всего две сложенные в квадратики самого мелкого объема записки, из которых одна, писанная рукою Лидии Петровны Курсаковой, уже знакома нашему читателю, а другая, начертанная чьим-то неведомым почерком, гласила следующее:

«Роща за больницей. Лошади. Нынешнею ночью. Тут нужное».

Задрожавшие пальцы «Волка» нервно ткнули дальше в хлебную мякоть. «А!» – вырвалось у него невольно из груди. Он нащупал там что-то узкое, металлическое, колючее, и, не глядя, не разламывая дальше, судорожно сунул сайку под подушку и прилег на нее головой, прижмурив глаза от усиленно забившегося у него в эту минуту сердца. Он знал, это была тончайшая английская пила, с помощью которой ничего не будет ему стоить «сегодня ночью» уйти «сквозь вот это самое окно», говорил он себе, глядя на довольно жидкие и уже ржавые железные полосы, скрещивавшиеся двойным рядом за этим, отворявшимся внутрь камеры окном. «Молодец Мурзин!» Он не сомневался, что «это придумано в Москве», куда ездил, очевидно, Троженков для совещания, узнав об его, «Волка», арестовании… «За больницей, роща», да, вот она зеленеет своею темно-зеленой хвоей… Там его будут ждать, очевидно; Троженков увезет его к себе… «Камыши по реке, – вспомнил он, – в случае чего не отыщут»… Да нет, времени терять нечего, ему надо в Липецк… «В Липецк, все они там будут; вот мы и увидим, и увидим»… И глаза «Волка» загорались и метали искры, действительно, как у того зверя, чье он носил название, когда лютою морозною ночью щелкает он на перепутье кровожадными зубами, чуя близость свежего мяса. Они должны будут подчиниться его слову, его воле, его неустранимой логике, он возьмет верх, он станет во главе движения, вопреки всему тому неизвестному для него, чему очевидно подчинялись они до сих пор… У него денег нет: «отняли, проклятые!», скрежетал он, вспоминая об этом. Все равно, он у того же Троженкова возьмет. Лишь бы добраться скорее… «В Липецк, в Липецк!..»

Нервы расходились у него страшно. Оконечности ножных пальцев сводило каким-то невыносимым судорожным замиранием, в виски била кровь до боли… «Ну вздор, справиться с собой надо», – решил он, вскакивая с постели и принимаясь опять шагать в своих неслышных туфлях, держась ближе к стене, чтобы не попасть под угол зрения часового, расхаживавшего по коридору… «Добрую высыпку надо задать до вечера», – сказал он себе, приведя себя наконец ходьбой в несколько более спокойное состояние.

Он действительно лег и заставил себя уснуть. Солнце заходило за темно-лиловую грозовую тучу, когда он проснулся. Собиралось ненастье… «Отличное дело!» – блеснуло тут же в голове арестанта. Камера его начинала уже утопать во мраке. Сквозь окно из-за прогалин шуршавшей под ветром шагах в пятидесяти от больничных зданий рощи инде сверкали узкие багровые полоски заката. Глухой гул далекого еще грома доносился по временам до чуткого слуха «Волка» сквозь затворенные оконные рамы… «Не замазаны ли они? – пришло ему вдруг на мысль. – Как это я до сих пор не проверил!»

И, быстро вскочив, он кинулся к окну, но тут же остановился. «Нет, погодить маленько, когда совсем темно станет».

Он опять лег… Но нетерпение превозмогло. Он подкрался к окну, ухватил обеими руками задвижки сверху и снизу, потянул к себе… Рама подалась, слабо вязгнув заржавленными петлями… Он быстро притворил ее и прыгнул к кровати: сквозь стекло двери косым лучом падал в камеру свет только что зажженной керосиновой лампы на стене коридора противоположной его двери… «До окна не добегает», – с новым радостным ощущением заметил «Волк».

Замок двери щелкнул в то же время. Он уже лежал на своей койке, скорчившись, и глухо охал, как бы пересиливая боль.

Вошел фельдшер с мазью и склянкой какой-то невинной микстуры.

– Помазать вам еще? – спросил он сонным голосом.

– Ах, не трогайте, я только что покойно улегся, как бы чуточку полегчало… Оставьте, если можно, я сам потом могу… Не беспокойте себя.

– Извольте, я могу и оставить, – равнодушно проговорил тот опять. – Свечу вам принести?

– Пожалуй, только я спать хочу… Вы мне спичек оставьте…

– Могу…

– Послушайте, – начал опять «Волк» стонущим тоном, – нельзя ли попросить этого часового… Спать не могу, как начнет он ходить, точно меня в больное место ножом тычет.

– По должности своей ходит, нельзя, – пропустил фельдшер сквовь зубы, – a, впрочем, я скажу… Коли вам какая надобность, так тут у вас в стене у койки звонок к сторожу, – добавил он, зевая, – придет.

– Хорошо, мне бы только уснуть скорее…

Он остался опять один. В коридоре шаги часового замолкли: он уселся с ружьем в руке на стоявшую там скамью. Раскаты грома все чаще и все ближе рокотали за окном… Арестант лежал на кровати, на спине, с закинутыми за голову руками. Время неслось, a с ним и тысячи мыслей, образов, представлений мелькали в мозгу его, и ему казалось иной раз, что целые часы успели пробежать с минуты ухода фельдшера… Но нет, он знал, что часовые сменяются каждые три часа и что при новой смене могут к нему войти для удостоверения, что он тут действительно. Надо поэтому дождаться ее, и там уже, когда новый часовой уходится и присядет, как этот…

Вот и она, смена. Топот тяжелых шагов, лязг опускаемых ружей раздались за дверью. Она отворилась на миг, мелькнуло чье-то лицо, и струя света добежала до лежавшего, заставив его невольно прижмурить глаза, – и все исчезло затем, дверь защелкнулась опять; новый часовой зашагал мерным, увесистым шагом, с регулярностью маятника застилая теперь тенью своей чрез каждые полминуты тускло светившее сквозь стекло двери пламя лампы в коридоре. «Когда-то он еще уходится, как тот, которого сменил он… a там, в роще, уже ждут, приехали, наверное…»

Оглушающий удар грохнул словно над самою больницей, и крупный ливень вслед за ним, сопровождаемый внезапным порывом вихря и дребезжащими отгулами грома, зазвенел в стекла окна.

«Самое время!» – пронеслось в голове «Волка»… Он подбежал к окну, дернул за задвижки – и едва удержал в руках раму от ударившего в нее напора ветра. Одно из стекол треснуло, слабо звеня…

Он быстро обернулся, тревожно устремив взгляд в круглое оконце двери… Но там, за ним, все тою же регулярною походкой, то застилая, то открывая вновь свет коридорной лампы, прохаживалась автоматическая фигура часового.

Вихрь тут же стих, словно разбитый в прах неотразимою силой ливших с неба потоков…

«Волк» отворил теперь рамы на обе половины. Он стиснул вынутую им из сайки узенькую пилу, укрепленную на твердом стальном стержне, между тем как каменные зубы его пережевывали в мякоть сунутые им в рот найденные в сайке записки. «Спилить края, а там сами догнутся», – сказал он себе, пробуя рукой степень устоя одной из продольных полос решетки окна и чувствуя в этой руке как бы прилив такой силы, которая погнула бы и не такое препятствие.

Пила завизжала по железу сквозь шум дождя, обливавшего его снаружи своими брызгами… «Услышит!..» Он вспомнил о мази, оставленной ему фельдшером, прыгнул к столику и, зажав пузырек в руке, вернулся к решетке.

Свет из дверного оконца как бы мгновенно померк. Он живо обернулся. «Лампа погасла».

Нет, она светила, но между ею и окном он различил лицо часового, вглядывавшегося в его камеру… «Волк» быстрыми шагами, наклонив голову, приполз к своей кровати, сел и принялся усиленно кашлять.

Звук этого кашля достиг слуха любопытствовавшего солдата и успокоил его, по-видимому. Он отошел от двери, а затем шаги его и совсем смолкли… «Уходился!» И мгновенная усмешка зазмеилась по безобразным губам арестанта.

Смазанная скипидарным маслом пила действовала отлично. Чрез несколько минут одна из вертикальных полос решетки была снизу подпилена. «Волк» надавился на нее всею силой своих железных мышц. Она подалась, крякнула и, скользнув в его руке, грохнулась оземь с расщепившимся деревом обшивки, в которую вбита была вверху… «Волк» глухо и язвительно засмеялся про себя: «Из гнилья строили, а земские денежки в карман себе положили…»

Он быстро принялся теперь за нижнюю продольную полосу… Ливень стихал, но рука двигалась с какою-то словно с каждым мигом все возрастающею силой. Еще одно последнее движение… И локоть его неосторожным взмахом, выдергивая пилу, ударил о раму оконной половинки. Разбитое стекло полетело со звоном на землю…

И в то же время явственно донеслись до него тяжелые и торопливые шаги поднявшегося, очевидно, на этот звон часового в коридоре.

«Волк», перегнувшись чрез подоконник, навалился весь на полосу, встряхивая ее руками, погнул, сдвинул, сорвал ее – и вслед за нею, не выпуская ее из рук, готовый разможжить голову первому, кому вздумалось бы остановить его, очутился на земле, прыгнул из окна с полуторасаженной высоты, но целый и невредимый, попав, как в кашу, в густую грязь, успевшую образоваться на дворе от ливня.

Он кинулся бежать в направлении к роще.

Он внимательно изучил окружающую местность в течение дня, но теперь на дворе стояла темь непроглядная, и дождь, сыпавший в эту минуту уже мелкими, но непрерывными и стремительными каплями, сек его по лицу, по векам глаз словно железными опилками. Сквозь влажную пелену он едва различал огоньки в окнах служб, обнимавших двор больницы четыреугольником со свободным между корпусами пространством земли, обнесенным со стороны поля невысоким забором.

Но терять времени было нечего. Из окна, откуда выскочил он, доносились до него лязг замка в двери, торопливый топот ступней, бежавших в камеру, и крик: «Держи, держи!» Он пустился бежать стремглав прямо на те мелькавшие пред ним огоньки сквозь дождь и тьму и в нескольких шагах от них круто завернул влево к забору, где утром он заприметил калитку.

Ничего не видя по-прежнему, держа одну руку вперед на всякий случай и не выпуская из другой железной полосы, вырванной им из окна, он ударился изо всей силы ладонью о забор, которого не предполагал столь близким, и не удержался от невольного стона, вызванного болью. И в то же время кто-то, выскочив из ближайшего здания, кинулся на него с новым криком: «Стой, кто там? Держи!» Тяжелая рука ухватила его за рукав, дернула…

Он вырвался, взмахнул своей полосой… Что-то грохнулось оземь с глухим воплем… «Волк», шаркая ладонью по забору, побежал к углу к калитке… Вот она: рука удачно набрела прямо на железное кольцо ее. Он рванул за него – и вылетел в поле.

А на дворе стояла уже тревога, из изб выбегали люди, замелькали фонари, кто-то ударил в колокол, созывавший служащих на обед… «Волк» бежал без оглядки, скользя и утопая в грязи пустыря, чрез который несли его обутые в больничные «шлепанцы» ноги. Ему чудилось преследование, людские голоса, лошадиный топот… И он бежал, едва переводя дух, потеряв всякое сознание расстояния, бессильный дать себе отчет, далеко ли ему еще до этого леса, в котором ждало его спасение…

Он уже достиг его, и что-то, словно чернее самой ночи, зияло оттуда на него из-под нависших ветвей и игл высоких сосен, когда на бегу нога его задела за широко раскинувшийся корень дерева, и он со всего размаха полетел головой вниз, разбив себе при падении все лицо в кровь. Он потерял на минуту сознание и, придя в себя, вскочил на ноги, но тотчас же упал опять от нестерпимой боли зашибленного им колена.

Новый стон вылетел из его груди и замер тут же. До него явственно донеслось фырканье и встряхиванье лошадей на самом близком от него расстоянии. «Это от Троженкова», – сказал он себе; пересиливая боль, он поднялся опять и направился хромая на эти звуки.

– Эй там, помоги! – решился он крикнуть, хватаясь за ствол дерева, чтобы не свалиться еще раз.

– Тут, пожалуйте, – отозвался на это шепотливо чей-то голос.

– Подойдите, я расшибся, идти не могу.

– Вы из больницы? – спросил тот же голос, и чья-то рука дотронулась до него.

– А вы из Быкова?

– Так точно, Степан Акимович прислали, я вас два часа места больше как жду здесь… Счастливо выбраться изволили? – хихикнул к этому знакомый читателю Федька.

– Убил там кого-то, должно быть, – ответил на это как бы невольно «Волк», – ну, усади меня там скорее и вези, мочи нет.

Федька довел его до тележки, усадил, подсел к нему, и лошади, гулко шлепая по лужам и промоинам лесной дороги, побежали крупною рысью по пути к Быкову.