…Tous ces baladins qui dansent sur la phrase¹.

Новый губернатор, приехавший в знакомый нам уездный город для ревизии, только что вернулся со смотра пожарных лошадей и инструментов в дом городского головы, где была приготовлена ему квартира. Он отпустил любезным поклоном на крыльце сопровождавших его уездных чинов и быстрыми шагами вбежал в комнату, служившую ему кабинетом и спальней. Скинув широкополую шляпу с орлиным пером, привезенную им из Тироля, в котором вояжировал месяц тому назад, он кинул ее на стол, отирая тончайшим батистовым платком несколько запотевший лоб (день был жаркий), и опрокинулся в кресло с блаженным видом человека, только что отделавшегося от скучного и, в его понятиях, ни на что, в сущности, не нужного занятия. Это был прыткий и юркий, среднего роста, худой и темно-русый человек лет 36–37, одетый в безупречный парижского фасона черный, бархатный veston², светло-синие панталоны и прюнелевые escarpins (ботинки), тесно охватывавшие довольно маленькую ногу, которою он очень щеголял… Аполлон Савельевич Савинов был сановник последней формации, считал форму вещью совершенно несовременною и готов был бы, пожалуй, скорее отказаться от своей должности, чем решиться воздеть на свою «интеллигентную» и раздушенную голову ту безобразную фуражку с красным околышем и кокардой, в которую облекаются «по старой рутине» в пору своих официальных разъездов по губернии иные «допотопные», как выражался он презрительно, из его коллег. Он в этом «veston», «escarpins» и тирольской шляпе ездил по дорогам, городам и селам вверенной просвещенному управлению его части России, в них же ревизовал подведомые ему учреждения, поощрял или «давал нагоняи» подначальным ему лицам.

Молоденький, с год тому назад выпущенный из петербургского лицея, почти так же безукоризненно элегантный, как и его патрон, чиновник особых поручений усталою походкою вошел за ним в комнату и словно выронил из рук на стол довольно объемистый портфель с бумагами, вынесенный им из экипажа, в котором они разъезжали все утро по всяким «присутствиям».

– Quelle corvée, mon cher, hein³! – взглянул на него с улыбкой губернатор, потягиваясь и зевая во всю глотку. Говорил он как-то особенно мягко и сочно, точно карамельку сосал в это время.

– ^4-Sale métier, va! – ответил ему на это в тон чиновник, старательно подражая голосу и ухваткам опереточного буффа Ру, которого с особенною любовью изучал в последний год пребывания своего в лицее, и, скорчив брезгливую гримасу, взглянув на свои руки, посеревшие на оконечностях пальцев от пыли, покрывавшей портфель, – je vais fourrer mes doigts dans votre cuvette, mon général^-4, – продолжал он все тем же комическим тоном, направляясь к столику, на котором расставлен был выложенный из дорожного несессера серебряный умывальный прибор изящного его начальника.

– Faites, mon cher, faites⁵! – засмеялся опять тот, вытягивая ноги и туловище уже в совершенно горизонтальное положение.

У дверей послышались шаги.

– Кто та-ам? – певуче протянул губернский сановник, не переменяя положения и устремив в потолок свои небольшие, но чрезвычайно живые, блестящие, как у мышонка зоркие и постоянно с каким-то беспокойством бегавшие кругом глаза.

Показался урядник, исправлявший на время ревизионной поездки его превосходительства должность рассыльного.

– Товарищ прокурора, Тарах-Таращанский, – доложил он, – желают видеть ваше…

– Тарах, а! Проси… ^6-Une forte tête, mon cher, – обратился он к чиновнику, – et à convictions très avancées^-6.

– Вашему превосходительству… – протянул, входя в комнату, товарищ прокурора с тем особым оттенком аллюра и произнесения слов, который значится на простонародном языке под выражением «неглиже с отвагой». Он был в виц-мундире и белом галстуке; тяжелое золотое pince-nez надменно сверкало над мясистою пуговочкой, служившей ему вместо носа.

– Привет вам, солнце юстиции! – фамильярно-веселым тоном ответил на это губернатор, приподымая туловище с кресла, и, обратив его разом из горизонтального в вертикальное положение, протянул гостю своему руку. – Никак не ожидал, очень рад! Какими судьбами?

Он указал ему рукой на другое кресло.

Тарах сел, вытянул в свою очередь ноги во всю длину, снял pince-nez с носа и, держа его в руке, глянул сквозь стекла замигавшими глазами на молодого чиновника, только что успевшего отереть руки о губернаторское полотенце и поглядывавшего со своей стороны на Таращанского ленивыми и несколько оловянными глазами.

– Прескучная история… Как все они, впрочем, – как бы гадливо уронил он, – я, впрочем, знал, что вы будете здесь к этому времени…

Мышиные глазки Аполлона Савельевича перебежали мигом от него на чиновника:

– Mon cher Соловцов, – сказал он, – портфель надо передать Ивану Ивановичу (Иван Иванович был правитель канцелярии, сопровождавший его превосходительство в вояже).

Соловцов кивнул, подошел к двери:

– Урядник! – крикнул он. – Возьмите, отнесите к Ивану Ивановичу.

И вслед за ним вышел из комнаты.

– Мы одни, – обратился теперь губернатор к Тараху, подвигая к нему ящик с папиросами, стоявший на соседнем столе, – если имеете что сообщить мне, прошу, я вас слушаю.

Тот взял папироску, помял ее в пальцах, вздел опять свои оптические стекла на нос и заговорил все тем же скучающе-гадливым тоном:

– Все то же опять, глупо, несовременно… Ta же вечная повадка администрации к произвольным деяниям, к стеснению человеческой свободы… Я вам говорю это без церемонии: вы недавно назначены, не солидарны с тем, что если не заведено, то поддерживалось во всем традиционном безобразии своем вашим предшественником.

– Что такое: взятки? – быстро вскрикнул молодой сановник, и лицо его тут же облеклось в выражение самой неумолимой строгости.

– Ну что это! – вскинул пуговкою своей вверх товарищ прокурора: стоит ли, мол, говорить о таком вздоре! – нет, у вас тут исправник какой-то бескорыстный Торквемада⁷ оказывается.

– Хороший человек, говорят, – возразил Аполлон Савельевич, – скобелевский герой, – промолвил он не то снисходительно, не то чуть-чуть насмешливо.

Тарах досадливо дернул плечом:

– A я вот этих самых «героев», воспитанных на автоматической деревянности своего милитаризма, никогда бы не назначал на должность, где прежде всего требуется человеком быть, – веско подчеркнул он, – и уметь сдерживать излишнее усердие своего верноподданничества.

– Пожалуйста, передайте, что он учинил, – торопливо выговорил губернатор, – я сам… вы меня давно знаете… я ненавижу и никак не намерен терпеть в моем управлении этого нестерпимого «trop de zèle»⁸, лежащего вообще во плоти и крови представителей нашего административного элемента.

– A то учинил, – отвечал все так же досадливо товарищ прокурора, – что поставил меня в положение самое затруднительное.

– Именно?..

– История состоит в следующем, – начал тот, хмурясь и нервно перебирая плечами, – владычествует тут в окрестностях некто генерал Троекуров, сахарозаводчик, богач… Ну-с и держит себя тут вроде, знаете, какого-то екатериниского вельможи…

– Слышал, – Савинов слегка кивнул, – умный человек, говорят.

– Тем хуже-с, – возразил язвительно его собеседник, – этой касте людей подобает по существу самого дела быть дураками, a как если выродится ненароком какой-либо из них неглупым, так совсем выходит дело дрянь.

Аполлон Савельевич чуть-чуть насмешливо прищурился на него:

– Не любите вы эту «касту»…

– Не люблю-с, – злобно отрезал Тарах, – я демократ-с и горжусь этим.

Губернатор поспешил успокоить его:

– В наш век, конечно… я совершенно понимаю вас… Так что ж этот генерал Троекуров?

– Поступил к нему в контору письмоводителем не кончивший курса студент Технологического института, Бобруйский некто… Студент, само собою, как есть, не преображенец или кавалергард какой-нибудь, воспитанный на «преданности»: идеи молодые, свежие… Отец прасол, мужик, ненависть к «барам» с молоком матери впитал… Так ведь этаких теперь сотни тысяч, все молодое поколение, можно сказать…

Аполлон Савельевич пустил струйку дыма вверх и еще раз одобрительно качнул головой.

– А генералу это претит? – усмехнулся он.

– Не любят-с эти господа, не любят-с, – громко хихикнул товарищ прокурора и продолжал. – Пошел он как-то вечером от скуки погулять по деревне, присел у избы к крестьянам; разговор пошел. Затолковали об этом глупом покушении 2 апреля: кому, мол, нужно Царя Батюшку извести. Известно кому – у народа это из головы не выбьешь – господам, в отместку за лишение их крепостных прав над народом. А ты, мол, что думаешь? – спрашивают письмоводителя. Ну, а у того, понятно, прирожденная злоба заговорила: «И я, говорит, слышал тоже, что господа»…

– Позвольте, однако, – перебил губернатор, – ведь это ложь, и он очень хорошо должен был знать, что ложь. Какой же этот Соловьев «господин»! Сын придворного служителя, во всех газетах напечатано.

– Я его с этой стороны и не защищаю. С прирожденной злости, говорю, сказал… Так ведь в этом и дело-с, чтоб отличать степени и оттенки преступного деяния. Ну, замечание можно было сделать, выговор, отказал бы, наконец, от должности – это понятно. Нет-с, почувствовал себя барин в самом принципе, в самом существе своего кастового мировоззрения задетым, потребовалось ему неосмотрительное слово возвести в государственное преступление. Сам на место выехал, барскими ручками своими забрал раба Божьего и сдал его вашему исправнику, покорному послушнику своему и раболепцу. А тот его своею властью в острог посадил.

– Гм! – неопределенно промычал на это губернатор, раздумчиво сдвигая брови.

– И совершенно незаконно-с, заметьте, – вскликнул Тарах, – лиц, заподозреваемых в участии в политическом преступлении, полиция имеет право задерживать лишь с обоюдного соглашения жандармского начальства и судебного следователя. В данном случае исправник ваш арестовал это лицо по первому донесению какого-то деревенского сотского и просьбе этого здешнего ландлорда, с собственной инициативы, не истребовав на то разрешения подлежащих властей. Он извиняется тем, что в эту минуту ни одного из них не было в городе, но что на следующий же день они были им об этом извещены и со своей стороны не протестовали против его распоряжения. Но во всяком случае арест по букве закона не имел надлежащего основания… и я мог бы, в сущности, сейчас же отпустить этого несчастного…

Он не договорил и досадливым движением скинул пальцем pince-nez со своей пуговки…

– И прекрасно бы сделали, – я б уж, конечно, не протестовал со своей стороны, – засмеялся губернский сановник, спрашивая себя мысленно в то же время, имел ли бы он в этом случае самое право протестовать.

– Да-с, вам легко говорить, – возразил раздраженно товарищ прокурора, – a не угодно ли вам в нашу кожу влезть, ваше превосходительство, когда в настоящую пору судебное ведомство служит козлом отпущения за все безобразия русской жизни и все промахи, произволы и стеснения этой жизни нашим убогим правительством. Отпусти я теперь этого неосторожного болтуна, вся-то вина которого состоит, в сущности, в том, что он не сходится понятиями с аристократическим оптимизмом генералов Троекуровых, так одна уж эта московская печать подымет такой гвалт… Вот где она у нас сидит, эта печать! – хрипнул он, проводя себе пальцем по горлу.

– Злая сила, действительно! – подтвердил многодумно Аполлон Савельевич.

– В настоящую минуту в особенности, после этого покушения, надо всем верх взяла, в трубы и литавры трубит и звонит, грозит и пугает; мы, мол, предупреждали, мы, мол, всегда говорили, вне нас, охранителей и сикофантов, несть спасения!

И Тарах даже раскашлялся от хватавшей его за горло злости.

– Вы понимаете, что при таких условиях приходится, стиснув зубы, как говорит Тургенев, уступать беззаконию и произволу и поступаться голосом совести… Положение трагическое, поверьте!

Аполлон Савельевич Савинов сочувственно вздохнул:

– Да-с, всем порядочным людям в России надо подать друг другу руки и тесно сплотиться против этого обскурантизма и мракобесия…

Он оборвал, задумался – и все лицо его вдруг осветилось лучом какой-то внезапно налетевшей на него мысли:

– Враги прогресса, – заговорил он нежданно конфиденциальным и многозначительным тоном, – враги прогресса слишком рано, впрочем, заторопились торжествовать победу. Их дело далеко еще не выгорело. Настоящей реакции не будет, я могу вас в этом заверить. После первого понятного смущения, произведенного этим фактом покушения, правительство само поймет, что для избежания повторения таковых оно должно пойти откровенно на уступки, требуемые духом времени и возрастающею с каждым днем возмужалостью русского общества.

– Э, полноте, ваше превосходительство, – возразил, кривя губы, представитель юстиции, – давно морочат нас этими обещаниями; ничего из этого не выходило и не выйдет!

– Посмотрим! – выговорил как бы против воли губернатор.

Тарах внимательно воззрился в него:

– А вам разве что-нибудь новое по этому предмету известно?

– Ничего ровно! – произнес тот с какою-то искусственною торопливостью. – А что далеко не в угоду партии, говорящей в московской печати, начинают искать людей, лучшим доказательством этому может вам послужить хотя бы мое назначение, – промолвил он шутливо и самодовольно.

Товарищ прокурора молча повел головой: аргумент юркого его собеседника мало удовлетворял его, по-видимому.

– Ну-с, так как же вы думаете насчет этого студента? – спросил через миг губернатор, возвращаясь к первоначальному предмету их разговора.

– Что мне думать!.. Я даже не был в состоянии допросить его настоящим образом: сиатика⁹ у него, боль до крика, повернуться не может. Велел перевести его в земскую больницу… Поправится, препроводят в московский тюремный замок… Если что окажется такое, от чего его выгородить нельзя будет, – процедура известная: нашим судом судить будут – присяжные, по всей вероятности, оправдают; военным – сошлют без всякого сомнения в тар-тарары. Как Господь Бог им там в Петербурге на душу положит, от того и будет зависеть судьба человека. Во всяком случае успеет озлиться в тюрьме до бешенства, пока еще решат, какому суду его подвергнуть…

– У него, само собою, должен был быть сделан обыск? Нашли что-нибудь?

– Деньги, четыреста рублей, и какой-то обрывок письма.

– Компрометантного для него?

– Нельзя ничего сказать пока… Шифром писано, ключ которого мне не известен, – ответил небрежно Тарах со все более и более скучающим видом в лице, – в Москве разберем.

– А денег у него откуда столько, из жалованья накопил?

– Нет, он всего три недели как поступил на этот Троекуровский завод. Говорит, получил их от одного должника отца его для передачи ему… Это, впрочем, неважно.

– Интересная он личность по впечатлению вашему?

– Субъект интеллигентный во всяком случае… Мне о нем еще в Москве говорил Мурзин, Степан Михайлович. Слышали о нем?

– Мурзин, кому же не известен он по репутации?.. – заторопился заявить Аполлон Савельич, выражая в лице как бы даже некоторое неудовольствие за предположение, что ему могло быть не известно такое «светило». – Он знает этого студента?

– Не лично, говорит, но слышал с очень похвальной стороны о нем… А ты тут вот, – вскликнул с новым взрывом досады товарищ прокурора, – лишай такого человека свободы, тащи на суд, распинайся, чтоб ему обвинительный приговор вынесли присяжные… Ведь это мы, сказать правду, ваше превосходительство, лучший цвет и сок молодой России приносим в жертву правительственному Молоху!..

– Люди идеи, сознаться надобно, – таинственным шепотом поддакнул губернский сановник, уныло разводя руками: что же, мол, с этим делать!

Тот поглядел на него сквозь свои стекла:

– Мы все-таки надеемся, – уронил он, – что вы, как человек порядочных убеждений, несколько умерите по крайней мере бестолковое по большей части рвение к «долгу службы» ваших полицейских чинов?

– В этом не сомневайтесь, – ответил на это, веско качнув головой, губернатор, – девизом моего управления я поставил: примирение администрации с судебным ведомством и земством, или даже вернее скажу: полное подчинение админстративного орудия руководящей функции этих двух живых либеральных элементов, от которых Россия единственно может ожидать света.

– И в накладе не останетесь, поверьте, – захихикал вдруг, как бы вспомнив что-то очень приятное, Тарах, – как там ни грызи нас московская печать, а предшественника-то вашего мы сковырнули… Да и в Казани воеводу тоже снесли. Жить с нами в ладах не мешает, ваше превосходительство… А этот у вас здешний исправник Ипатьев, скажу вам-с, – и он еще раз скривил губы на сторону, – настоящий солдафон, без всякого гуманного развития, топорщина.

– Что же, его устранить можно, – зевнул на это Аполлон Савельевич, поднося руку к глазам и прищуриваясь на свои щегольски отточенные ногти.

– И хорошо сделаете! – одобрил товарищ прокурора, вставая и подавая ему руку на прощанье.

Губернатор поднялся в свою очередь проводить его до дверей:

– Я воображаю, как его скверно кормят, этого вашего арестованного, в здешнем отвратительном остроге – я сегодня мельком его видел… Одною из главных задач предстоящей мне деятельности, – счел он нужным заявить, – будет улучшение вообще в моей губернии содержания арестантов и вообще мест заключения. Я, бывши вице-губернатором в ***, исправлял там в течение нескольких месяцев должность губернатора и успел устроить за это время в тамошней тюрьме буфет и кабинет для чтения. В настоящую пору, когда в этих местах содержится так много лиц интеллигентного класса, нельзя их оставлять без тех известных удобств жизни, которыми они привыкли пользоваться на свободе. Они – арестанты, конечно, но все же люди-с, – этого забывать не надо!

– Люди, именно, – подтвердил Тарах, – и при других социальных условиях были бы, может быть, лучшим украшением и славою общества своей страны… До свидания, ваше превосходительство, до приятного!..

* * *

Не успел он исчезнуть, как урядник вошел с новым докладом:

– Господин Свищов…

– Свищов… Свищов… – повторил молодой сановник, прищуренно взглянув на него, потом на потолок, – кто такой?..

– Не могу знать, ваше…

– А, вспомнил, знаю!

И веселая улыбка сложилась на губах Аполлона Савельевича:

– Проси!

«Московский браво» внесся гимнастическим шагом в комнату, склонил голову, шумно пристукнул каблуками и поднял вверх до высоты глаза свой бесконечный ус:

– Позвольте напомнить вам собою, превосходительный губернатор, веселые вечера в Ambigu, ужины y Brébant и mademoiselle Amanda de folle mémoire¹⁰.

– Здравствуйте, cher monsieur Свищов, – отозвался тот, протягивая ему руку со смехом, – как я рад вас видеть!.. Que bon temps vous me rappelez¹¹!..

– Век юный, прелестный…

запел глубоким басом Свищов. – Да-с, времечко хорошее было, бремя государственных забот не придавливало еще тогда юной главы вашей к долу, – примолвил он своим обычным нахально-шутовским тоном.

– Ну какие там «государственные заботы»! – с небрежною скромностью заявил Аполлон Савельевич. – Un pauvre préfet¹², исполнитель высших предписаний.

– И в губернии своей «маг и волшебник», – загоготал гость, – к которому я являюсь ходатаем о благе вверенного ему края.

Губернатор комически всплеснул руками:

– Как! Et toi, Brutus, aussi¹³! Боже мой! Ha что же надеяться после этого! Увидев вас, я было совсем забыл мою официальность и перенесся душою к счастливым дням моей парижской жизни десять лет тому назад…

– ^14-Ohé, l’amant d’Amanda! – подмигнул на это и присвистнул Свищов. – Quelle noce, crédité^-14, в те дни!.. A помните, как она, бывало, подопьет и затянет своим визгливым французским фальцетом:

– Отличная девочка была, и не жадная!

Аполлон Савельевич, с видимо элегическим намерением, испустил глубокий вздох и закачал раздушенною головой:

– Les myrtes sont flétris, les roses mortes¹⁶, – произнес он нараспев стих из Гюстава Надо.

– «Таков удел прекрасного на свете¹⁷!» – выпалил в ответ из Шиллера Свищов и вскинул ногой вверх.

– Да вы мне скажите прежде всего, – начал опять губернатор, – чему обязан я удовольствием видеть вас здесь, в этой трущобе? Вы что: здешний обыватель, землевладелец, земский деятель или просто проезжий, опоздавший на поезд, – где соботвенно обретается теперь ваш центр тяжести? Ведь вы, кажется, до сих пор были лишь блаженный cytoyen de l’univers¹⁸?

– «И здесь, и там, везде я твой»¹⁹,

запел снова в ответ «московский браво» уже из варламовского романса и приложил руку к сердцу, – a в настоящую минуту пребываю в этих палестинах с целью даровать неблагодарным соотчичам ближайшее средство сообщения с Европой… Вам, вероятно, небезызвестно, как говорится на вашем официальном языке, – объяснил он тут же, упершись многозначительным взглядом в самые глаза своего собеседника, – о предполагающейся в Петербурге железнодорожной линии, имеющей пройти чрез всю вашу губернию на ***?

Губернатор насторожил уши.

– Слышал как-то, действительно, – осторожно пропустил он своим женски мягким голосом.

– Знаете, кто этим интересуется? – протянул таинственным шепотом тот, все так же не отрываясь от него глазами.

Мышиные глазки губернского сановника так и забегали: «Ты-то почему знаешь и какую роль играешь при этом?» – говорили они.

– Я полагаю, все, – ответил он с дипломатическою ловкостью, – кто только желает наиполнейшего развития железной сети в России.

– Vivent les gens d’esprit²⁰, мы друг друга поняли!

И Свищов, лукаво прижмуривая правый глаз, трепнул широко ладонью своей, в виде одобрения, по лядвее посадившего его подле себя «хозяина губернии».

Тот даже привскочил на месте от этой неожиданной и далеко не показавшейся ему лестной «фамильярности»:

– Однако же вы… – не договорил он, хмурясь и вскидывая плечами.

– Мы поняли друг друга, превосходительный, – повторил Свищов, будто ничего не замечая, – вы видите во мне агента компании, к которой примыкает известная вам особа, – подчеркнул он, – a я с этой минуты уже не сомневаюсь, что вы всем влиянием вашим будете содействовать нашим планам.

– Позвольте, – проговорил с достоинством Аполлон Савельевич, – мое «влияние» здесь ни при чем, я не инженер и не директор департамента железных дорог.

– Laissez donc mon cher préfet²¹, – иронически напирая, перебил его с хохотом «московский браво», – вы очень хорошо знаете, чем можете быть в этом случае полезны. Дело теперь стоит так…

И он быстро, в жару изложения беспрестанно тыкая пальцами в ногу или туловище своего собеседника, – во избежание чего тот откатил от него, наконец, кресло свое на некоторое расстояние, – сообщил ему то, что уже известно нашему читателю: о «необходимости» иметь официальное заявление земства тех уездов, чрез которые должна была пройти предполагаемая линия, относительно чаемой от нее пользы для края; о том, что здесь предвидится такому заявлению сильная оппозиция со стороны «охранительной партии», во главе которой стоит генерал Троекуров, «человек, решительно враждебный всякому прогрессивному начинанию, и эксплуататор народного труда всей здешней местности», но «вредное влияние которого может быть парализовано благоприятными для прогрессивной партии новыми выборами на земские должности», – к чему он, Свищов, и прилагает теперь все свои старания…

Губернатор внимательно прислушивался к его словам, покусывая губу и разбегаясь глазами во все стороны, но лицо его при этом выражало как бы полную безучастность. Он отнюдь не намерен был «компрометировать» себя «avec un quidam de cette espèce»²², как называл он мысленно Свищова, и досадовал на «неосторожных», доверивших такому «quidam’y» закулисную тайну предполагаемой постройки, содействие которой им было обещано, кому следовало, в Петербурге при назначении его на воеводство.

– Вы понимаете, mon cher monsieur Свищов, – засосал он свою карамельку, когда тот кончил, – что желаемое вами заявление зависит единственно от свободного решения господина земства вверенной мне губернии… Говорю «господина», как говорилось в старину: «господин Великий Новгород», «господин Псков Великий», – ввернул он, любезно смеясь, – и гнести, так сказать, моим губернаторским авторитетом на соображения этих господ я и не вправе и не намерен никак. ^23-Je tiens en trop haute estime les assemblées publiques, я немею пред ними, voilà ma devise^-23! Могу только сказать поэтому, что, каково бы ни было там решение, протеста с моей стороны не будет: это я могу обещать вам положительно заранее.

– Ну-с, a направить, a шепнуть, как сами вы и в Петербурге как об этом думают, – подмигнул еще раз Свищов, – вы полагаете несогласным с вашею haute impartialité²⁴?

– Я своего мнения не скрываю, – уже с некоторою величественностью произнес просвещенный губернатор, – в каком бы пункте и между какими бы пунктами ни вздумалось современному прогрессу провести железнодорожное сообщение, я бы только порадовался и содействовал бы этому всею зависящею от меня властью.

– Слушаю-с! – протянул гаерническою интонацией Свищов и, ухватив руку сановника, потряс ею сверху вниз, точно тыкая пестом в ступе, – nous nous entendons²⁵!..

Тот вырвал у него с сердцем свои помятые пальцы, готовясь протестовать самым решительным образом против этого нахального обращения с собою.

Ho в то же время у дверей комнаты раздался еще раз голос урядника:

– Пров Ефремович Сусальцев!

Губернатор вскочил с места и с нахмуренным еще челом пошел навстречу входившему.

– Почтеннейший Пров Ефремович, вы предупредили меня, – возгласил он сладчайшим голосом, протягивая ему обе руки, – сегодня же с вечерним поездом я жду сюда дядю, с которым мы должны были тотчас же ехать в ваше княжеское, как его здесь все называют, Сицкое.

Пров Ефремович не понял льстивого намерения, заключавшегося в этих словах:

– Оно действительно допрежь того, как мною куплено, Шастуновых князей было, – ответил он.

– Ах, я не в этом смысле, – засмеялся тот, – оно, говорят, у вас удивительно устроено и великолепно содержится.

– Ничего-с, уголок сносный, – скромно и небрежно ухмыльнулся на это Пров Ефремович.

Он держал себя холодно, чтобы не сказать строго: ты, мол, губернатор, да мы и не таких видали.

– Достопочтеннейшему мануфактуристу и землевладельцу мое высокопочитание! – ворвался тут же в разговор неугомонный Свищов, подбегая к Сусальцеву с протянутою рукой. И, не давая тому времени ответить на его приветствие, обратился к губернатору:

– Вот, превосходительный, мы сейчас с вами говорили о местных интеллигентных силах: вы видите пред собою крупнейшую, можно сказать, из них: капитал, ум, энергия – все-с соединено в предстоящем здесь человеке.

– Это уж вы слишком, позвольте… – залепетал Сусальцев.

– Такой отзыв не должен вас удивлять, – поспешил любезно заявить со своей стороны «начальник губернии», хмурясь в то же время в сторону «московского браво», – этот отзыв всеобщ… Вы, смею думать, земец, и усердный, – примолвил он торопливо, с видимым намерением не дать говорить Свищову.

– Гласный, и даже из самых последних по деятельности, – как бы смеясь над самим собой, ответил Пров Ефремович.

– Ах, это стыдно, стыдно! – засосал карамельку Аполлон Савельевич. – В настоящее время, когда в дальнейшем развитии нашего государства земским учреждениям предстоит играть такую важную роль…

Свищов не дал ему договорить:

– Эгоист он, превосходительный, – захихикал он, – о приращении своих миллионов единственно помышляет. A мы его вот назло возьмем да и выберем в председатели нашей управы; поневоле придется послужить общему благу.

Сусальцев даже покраснел слегка:

– Что же… я служить никогда не отказывался… Не выбирали до сих пор, – проговорил он с искусственным смехом.

– И прекрасно, прекрасно, – закивал головой губернатор, – такие люди, как вы, должны принимать на себя общественные функции… именно такие, – подчеркнул он, – свежие, можно сказать… Мы об этом уже говорили с Антониной Дмитриевной, – наклонился он к нему на ухо с этим сообщением.

«Понял! От тебя, должно, и идет!» – вспомнил Сусальцев разговор свой с женой. Но продолжать на эту тему в присутствии «такого хлыща беспардонного», каким был в его понятиях давно знакомый ему «по деяниям своим» Свищов, было бы, по его мнению, излишне.

– Когда вам будет угодно, – обратился он к Савинову, – лошади и экипажи к вашим услугам. Они прибыли со мной и будут ждать тут у вас на дворе… Дядюшку вашего, Алексея Сергеевича, дозвольте мне встретить на станции. Буду туда к часу прибытия поезда.

– Ах, зачем вам беспокоится, он враг всяких официальностей, – счел нужным заявить громко Аполлон Савельевич: «Еще бы ты не поехал встретить!» – говорил он себе мысленно в то же время.

– Считаю долгом… хозяина, – отчеканил с достоинством Пров Ефремович, вставая и расшаркиваясь.

Губернатор, пожимая и не выпуская его руки до самых дверей, провел его до половины соседней комнаты, раскланялся и быстрым шагом вернулся в кабинет.

Остававшийся там Свищов кивнул ему головой по адресу уходившего, потянул пальцем книзу угол правого глаза и высунул язык во всю его длину.

Но Савинову он успел уже надоесть, как горькая редька.

– Pardon, monsieur Свищов, – бесцеремонно отнесся он к нему, – мне еще надо заняться с моим правителем канцелярии… Наши дебаты, кажется, с вами кончены.

Несколько огорошенный «московский браво» поглядел на него:

– Vous me mettez à la porte²⁶?

Изящный сановник пожал плечами:

– Извините меня, но у меня есть обязанности… Nous ne sommes plus à Paris²⁷…

– «Ах, тяжела ты, шапка Мономаха!» Понимаю-с! До пршиемнего видзенья, пане вельможный!..

И, повернув налево кругом, «le général Suichef» вышел тем же своим гимнастическим шагом из комнаты, не оборачивая головы.