Настасья Дмитриевна Ларина, которую Троекуровы удерживали со дня на день во Всесвятском, вошла однажды рано утром к Александре Павловне с записочкой, полученною ею только что с нарочным, посланным к ней Провом Ефремовичем Сусальцевым из Сицкого.

– Beau-frère меня спрашивает, не обеспокоит ли он вас сегодня своим посещением… Он хочет привезти вам Тоню, сестру, – промолвила она с легкою запинкой.

– Ах, милая, разумеется, – поспешила ответить Александра Павловна, заметив это, – я… мы будем очень рады увидать и его, и ее.

– Так я ему так и напишу.

– Конечно, конечно… Надо будет предварить Бориса, чтоб он куда-нибудь не уехал.

Выходя из покоя Александры Павловны, Настасья Дмитриевна наткнулась в гостиной на Бориса Васильевича, входившего туда из сада, где он с некоторого времени принял привычку пить после завтрака чай под тенью одной старой, очень любимой им липы; она сообщила ему о записке Сусальцева.

Он учтиво склонил голову:

– Милости просим, мы дома, – сказал он при этом сдержанно.

Она склонила голову в свою очередь и хотела идти далее. Он остановил ее движением руки:

– Настасья Дмитриевна, два слова.

– И побольше, Борис Васильевич, – усмехнулась она, – я каждому вашему слову рада, вы знаете.

– Так вот что: я проведу вас до вашего павильона (она помещалась во флигеле насупротив того, в котором жили Юшковы) и переговорим по пути.

– Очень рада.

Они спустились в сад.

– Третьего дня, – начал он, – когда у нас за завтраком заговорили об этом бывшем у Владимира Христиановича в конторе письмоводителе, которого накануне арестовал исправник, все были так заняты этим происшествием, что не имели времени наблюдать друг за другом. Но я – не знаю, заметили ли вы это? – не покидал вас глазами…

– Я чувствовала на себе этот взгляд ваш, Борис Васильевич, – быстро ответила она, – и понимала, что волнение, которое я действительно испытывала в эту минуту, не ускользнуло от вас…

– Вы знали этого человека? – быстро спросил и он, заморгав веками.

– Я встретила его раза два-три здесь у вас, в саду, – но только в тот самый день, когда его взяли, имела случай припомнить, что я его гораздо раньше еще этого видела… знала…

– Но позвольте, вы в этот день были у себя в Юрьеве и проехали оттуда обратно мимо меня в Бужарове за какие-нибудь полчаса пред тем, как я его оттуда увез сюда?

– Он приходил туда ко мне, в Юрьево, – каким-то невольным шепотом проговорила девушка.

– А!.. Будет ли с моей стороны нескромностью спросить вас, в силу чего позволил себе он это?

Она как бы смутилась на миг, но, тотчас же преодолев себя, ответила твердым голосом:

– Он доставил мне письмо от брата.

– От сосланного?

– От эмигранта: он успел бежать за границу.

– В Женеву?

– Нет, он в Италии… на месте.

И голос Лариной заметно дрогнул.

– Чем же он там занимается?

– Он учитель у одного мальчика, сына одной знакомой мне русской дамы…

Борис Васильевич как-то бессознательно покачал головой.

– Удивительно!.. Вы меня извините, молодая особа, – поспешил он сказать тут же, – но умеют же вечно русские дамы выискивать именно таких наставников для своих детей!

– Не извиняйтесь, Борис Васильевич, – вскликнула она болезненно, – меня немало мучит эта мысль! Я ее знаю, эту даму, служила у нее под начальством в госпитале за Дунаем; ее зовут графиня Елена Александровна Драхенберг. Вы ее, может быть, также знаете?

– Графиня Драхенберг? Конечно, знаю и постоянно встречался с нею в прошлом году за границей… Да я, должно быть, и вашего брата в таком случае видел, – вспомнилось мгновенно Троекурову, – на площади Св. Марка, однажды вечером, в тот самый день, когда получено там было известие о смерти Мезенцова, сидел за нею один белокурый, красивой наружности молодой человек…

– Это был он, наверное, Володя, брат мой.

– И он еще тут затеял с приятелем моим Пужбольским рассуждение о том, что правительство в России не в силах справиться с революционным движением. A эта барыня видимо сочувствовала ему, одобрительно кивала и вскрикивала «браво!» Но, – усмехнулся Борис Васильевич, – мне приходится еще раз просить у вас извинения: мне представилось в то время, что этот красивый оратор состоял при ней далеко не на скромном положении учителя ее сына.

Болезненное чувство сказалось еще раз на лице Лариной. Она нервно провела по нем рукой:

– Ах, не говорите!.. Я не могу этого не сознавать, и это гложет меня. Я ему писала именно ввиду этого… Мой beau-frère, он истинно добрый человек, хотел было его устроить там по моей просьбе, найти ему место по торговле… Но он не хочет принять, он пишет мне, что ушел из России не для того, чтобы набивать себе карманы, a чтобы служить все тому же своему делу…

– И весьма вероятно, служит ему действительно, – промолвил раздумчиво Борис Васильевич, – эта его рыжая барыня очень богата, a революции нужны деньги… Так вот это самое письмо с отказом вашего брата, – обратился он снова к первоначальному предмету их разговора, – и приходил к вам в Юрьево передать этот Бобруйский… Бобруйский, само собою, не его настоящая фамилия.

– Нет! – веско произнесла Ларина.

– А настоящую вы знаете?

– Знаю по крайней мере прозвище, под которым он известен был брату Володе, когда в Москве – Володя тогда вольнослушателем в университет ходил – он бывал у него, и я его видела тогда, разговаривала даже с ним… Я ведь тогда тоже, Борис Васильевич, мечтала о переустройстве общественного здания, – договорила Настасья Дмитриевна с какою-то полувиноватою, полусмущенною улыбкой.

Что-то милое, чистосердечное и просящее сказывалось при этом в ее больших коричневых глазах, и слабый румянец заиграл при этом на ее желтовато-бледном, задумчивом лице.

Троекуров сочувственно взглянул на нее и усмехнулся опять:

– И это прозвище?.. – спросил он.

Она остановилась на ходу, поднесла руку к глазам.

– Позвольте мне не называть его, Борис Васильевич… Я боюсь, – объяснила она прямо.

– Чего это? – воскликнул он, сдвигая брови.

– Он мне прямо пригрозил, что малейшая нескромность моя выместится на брате, на Володе.

– Они на это действительно способны, – сказал на это, подумав, Борис Васильевич, – но я спросил вас не с целью передать его имя следователю.

– Лучше в таком случае, чтоб оно осталось для вас неизвестным, – поспешно возразила Ларина, – если он окажется, может быть, очень важный преступник, вы не будете по крайней мере мучительно колебаться между желанием помочь розыскам, открыв его имя, и боязнью довести этим до отчаяния страх мой за брата… О, если бы не этот страх! – вскликнула она в неудержимом порыве, с загоревшимся мгновенно пламенем во взгляде, – с каким блаженством предала бы я… да, предала этого преступного человека, погубившего моего несчастного Володю!

Борис Васильевич повел одобрительно головой.

– Мысль ваша основательна, и на этом мы покончим наш разговор.

Они доходили до ее павильона. Он пожал ей руку.

– A знаете, судя по тому, как выразилось у вас в звуке голоса и в выражении черт негодование на этого негодяя, вы должны быть действительно очень хороши в роли Марии Стюарт.

Она вся заалела даже от удовольствия:

– Надеюсь, что как-нибудь зимой в Москве вы меня увидите; я была бы так счастлива, Борис Васильевич!

* * *

Часу в третьем пополудни щегольская дорожная карета четверкою крупных, сытых лошадей подкатила под крыльцо дома Всесвятского. Из нее прытко выскочил одетый с иголочки Пров Ефремович Сусальцев и, вытягивая вперед могучие свои руки, бережно высадил всю потонувшую в изящных складках накидки и самомоднейшего визитного туалета красавицу жену. Он подставил ей затем локоть и повел вверх по ступеням лестницы с ловкостью самого завзятого светского элеганта. Пребывание в Париже так и отзывалось в том особом шике, очень похожем на то, что на православном языке называется «с кондачка», сказывавшемся в его подрагивавшей при этом походке и особой старательности, с которою он норовил идти в ногу с медленно двигавшеюся, благодаря узким своим юбкам, спутницей своей.

Хозяйка ждала их в гостиной.

Пров Ефремович, никогда не видавший ее до тех пор (он до того времени бывал во Всесвятском единственно по делам и виделся там только с Борисом Васильевичем), расшаркнулся пред нею еще за десять шагов, откинув левую со шляпой руку в сторону, a правую приложив к сердцу. Антонина Дмитриевна спокойно и величаво, будто королева, осчастливившая посещением своим дом одного из ее подданных, подошла к Александре Павловне и, неторопливым движением склоняя голову, произнесла негромко:

– Je tenais a me rappeller à votre souvenir, madame, en qualité de voisine¹.

– Prenez place je vous prie², – пролепетала на это в ответ та с какою-то робостью.

И действительно, эта блестящая светская женщина, этот поражающий «прелестью ансамбля и гармонией подробностей» туалет, самоуверенность каждого движения, взгляда и вместе с тем «несомненная distinction³», веявшая, казалось, от этой женщины вместе с исходившим от нее едва слышным, но сладко проникающим запахом ее духов, навели на бедную Александру Павловну, так давно не бывавшую «dans le monde»⁴, какой-то инстинктивный страх. Она почувствовала себя «такою провинциалкой» пред этою представительницей «de toutes les élégances»⁵, как выражались, вспоминала она теперь, французские газеты про эту сидевшую у нее теперь в гостиной «русскую звезду всемирного Парижа»… «О чем говорить мне с нею?» – думала она с тоской.

Но та, будто нисколько не замечая ее замешательства, поставила ее тотчас же à l’aise⁶, заговорив о брате ее, генерале Лукоянове, много уже лет состоявшем военным агентом при одном из европейских правительств и которого Антонина Дмитриевна «очень часто видала в Париже, a нынешнею зимой и в Риме».

– Мы с ним так давно не видались, – вздохнула Троекурова, – что я бы его, кажется, теперь и не узнала совсем; он и не пишет никогда, точно чужой стал…

– Большой поклонник моей супруги! – приятно осклабился Пров Ефремович.

– Je l’aime beaucoup⁷, – уронила в свою очередь его «супруга» со своею царственною величественностью.

– Борис Васильевич! – воскликнул в это же время громко муж, поднимаясь навстречу входившему в комнату Троекурову.

– Здравствуйте, Пров Ефремович, очень рад вас видеть.

Он пожал ему руку и склонился пред женой его холодным, но изощренно учтивым поклоном благовоспитанного человека и хозяина.

Она медленно протянула ему руку и, как бы не замечая, пожимает ли он ее или нет, обернулась к хозяйке:

– Ваш муж решительно избегал меня за границей, mais j’espère que vous le ramènerez à de meilleurs sentiments pour moi, chère madame, et que nous ferons bon voisinage⁸.

Троекуров притворился, будто не слышал, но Александра Павловна совершенно сконфузилась от этих слов:

– Mais certainement, madame⁹… Я так люблю сестрицу вашу…

– Да, я знаю, вы и генерал всегда ее предпочитали мне, когда я еще в девушках бывала здесь с нею; ведь мы с вами очень давнишние знакомые, – примолвила она к этому таким неожиданным тоном bonne enfant¹⁰, что у Александры Павловны и сердце размякло. «Она очень много выиграла с тех пор, как замужем», – подумалось ей.

– Да вот и сама mademoiselle Anastasie! – воскликнула она, ласково кивая на входившую Ларину.

– Здравствуй, Тоня, – приветствовала сестру та и, обменявшись рукопожатием с шурином, присела к дивану, на котором беседовали гостья с хозяйкой.

– A как чувствует себя наш почтеннейший Павел Григорьевич? – спрашивал между тем Бориса Васильевича Сусальцев. – Узнав о смерти его братца, я разлетелся было к нему в Углы, да узнал там, что и с ним этот недуг приключился и что он в настоящую пору находится под вашим дружеским, так сказать, кровом. Очень бы желал засвидетельствовать мое высокопочитание этому достопочтеннейшему патриарху нашему.

– Несколько позднее разве: он об эту пору обыкновенно отдыхает.

– Искренно уважаю человека… Во всяком случае, очень прошу ваше превосходительство выразить ему от меня мое искреннейшее…

Он не договорил слова, шаркнул, сидя, ножкой и приложил руку к сердцу.

Антонина Дмитриевна между тем полуиронически, полуодобрительно сообщала Троекуровой о страсти мужа ко всяким переделкам, украшениям и улучшениям, производимым им в своем Сицком:

– Cela tourne à la monomanie¹¹, – усмехнулась она чуть-чуть своими пышными и надменными губами.

– Смею надеяться, – ввернул тут же Пров Ефремович, чувствовавший себя как-то особенно в ударе вследствие мало почему-то ожиданного им ласкового приема жены его «генеральшей», – смею надеятся, что вы, сударыня, с его превосходительством Борисом Васильевичем… и со всею семьей не откажете по-соседски приехать к нам на денек хлеба-соли нашей откушать…

– Ах, Боже мой, конечно, я непременно… – залепетала опять Александра Павловна, взглядывая на мужа.

– Да уж позвольте без церемоний без этих визитных, a по-настоящему, как водится в деревне.

Антонина Дмитриевна повела головой:

– Sans façons oui, n’est-ce pas¹²?

– Да вот-с позвольте, – продолжал совсем уже расходившийся Сусальцев, – мы с женой ждем на будущей неделе одного ее хорошего знакомого, Борис Васильевич с ним, наверное, тоже знаком, Алексей Сергеевич Колонтай… Изволите наверное знать, ваше превосходительство?

Троекуров усмехнулся:

– Знаю с ротмистрского чина.

– Изволите видать, угадал… Так он вот обещал быть, и с племянником своим, Савиновым, Аполлоном Савельичем, что назначен к нам губернатором… Может, повидаться с ним вам интересно будет, так милости просим в ту пору на скромную трапезу, чем Бог послал.

Веки Бориса Васильевича нервно моргнули, но он не почел себя вправе отказывать и наклонил молча голову в знак согласия.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить по легкому дерганью лицевых мускулов сидевшей на диване красивой барыни, насколько коробил ее внутренно купецкий тон приглашений ее мужа, но она со свойственным ей тактом не почитала удобным осадить его в «этом доме».

– ^13-Laissez moi de mon côté vous dire sans phrase: venez, chère madame, – сказала она, протягивая любезно руку Александре Павловне. – Et avec votre charmante demoiselle, n’est ce-pas^-13? – примолвила она, оглядываясь, как бы ища глазами ту, к которой относился этот лестный эпитет.

– Я не знаю, где она, Маша… Не уехала ли верхом? – обернулась Троекурова к Настасье Дмитриевне.

– Нет, я ее видела с четверть часа тому назад в саду, – ответила та.

– A вы, сестрица, – обернулся на нее в то же время шурин, – вернетесь к нам к этому времени?.. Совсем отбило вас от нашего Сицкого прекрасное Всесвятское, – широко засмеялся он, поводя глазами на хозяев: понимаю, мол, и не могу не извинить.

– Вернусь, вернусь, не беспокойтесь! – ответила весело Ларина.

Сестра ее с каким-то странным вниманием устремила на нее глаза:

– А!.. Я очень рада…

– Чему это?

– Нет, я почему-то думала, что ты отсюда прямо собираешься назад, в Москву, – небрежно уронила «Тоня».

Настасья Дмитриевна вспыхнула по самые глаза… Она поняла: сестра считала для себя нисколько не желательным вводить ее, актрису, в общество ожидаемых ею друзей из «гран-монда».

Александра Павловна поняла тоже. Она схватила руку артистки:

– Нет, мы ее от себя ни за что так скоро не отпустим! – вскликнула она, притягивая ее к себе за эту руку и нежно целуя Ларину в разгоревшуюся от обиды и боли щеку.

Пров Ефремович взглянул на жену и со своей стороны покраснел как рак: он охотно побил бы в эту минуту эту невозмутимо и рассеянно глядевшую куда-то в угол, сияющую в своем шелку и бархате красавицу.

Он хотел что-то сказать, заявить, что «и он с женой точно так же будут стараться удержать сестрицу как можно долее в здешних странах»… Но в это время из передней раздались торопливые шаги, и в гостиную вошел, увидел гостей и, весь переменившись в лице, остановился недоумело и неловко посреди комнаты Гриша Юшков.

Борис Васильевич метнул на него с места зорким и беспокойным взглядом.

Александра Павловна насилованно засмеялась:

– Что же вы, Гриша, испугались? Подойдите!

– Нет, я… я не ждал… – пробормотал он растерянно, стараясь усмехнуться в свою очередь и подходя к дивану.

Он быстро наклонился поцеловать руку хозяйке и, успев кое-как справиться с собой, раскланялся пред гостьей глубоким поклоном.

– Вам представлять Григория Павловича не нужно ведь, не правда ли? – сказала Александра Павловна.

– Нет, мы давно знакомы, – ответила та с короткой усмешкой и повела милостиво головой в сторону молодого человека, не подавая ему руки.

Сусальцев зато стиснул его тонкие пальцы в своей могучей длани так, что тот чуть не крикнул.

– Рад вас видеть, Григорий Павлович, от души рад, поверьте, всегда! Только вы вот нас знать не хотите, никогда побывать в Сицком не желаете!

Гриша неопределенно мотнул своею белокурою головой… Он был зол донельзя, зол прежде всего на себя. «И с чего он это смутился, растерялся так глупо при виде ее? Что она теперь ему?..» И он мгновенно, смело вскинул и остановил на ней глаза. «Прямо с модной картинки соскочила, такая же бездушная и красивая, как она, как размалеванная бумага», – иронически поторопился прибавить он мысленно… Нет, она для него «ничто», ничто теперь, он глядит на нее теперь спокойно, «невозмутимо спокойно, сердце не колыхнется», и какая-то победная улыбка заиграла у него на губах. Он был уже доволен собою…

– Вы из Углов, Гриша? – спрашивала его между тем Александра Павловна, с тайною тревогой следя за ним взглядом.

– Да, – ответил он, взирая на нее в свою очередь какими-то счастливыми глазами, – возился там три дня с наймом рабочих на косовицу, насилу вырвался… A где же Марья Борисовна? – спросил он, оглядываясь и как бы подчеркивая имя девушки с особою старательностью.

– Не знаю, говорят – в саду… Она, верно, не знает, что у нас… любезные гости… Вы бы ее сыскали и привели, Гриша…

Он вскочил с места:

– Сейчас!..

И побежал в сад.

– Марья Борисовна! – крикнул он в большой аллее, оглядываясь во все стороны.

– Ау! – раздалось в ответ не издалека, и сквозь ветви мелькнуло голубенькое кисейное платье, летевшее к нему по газону через лужайку.

– Вы вернулись… когда… сейчас? – спрашивала его Маша, протягивая ему обе руки и внимательно заглядывая ему в глаза.

– Сейчас, да, – он торопливо, нежно, не выпуская этих рук из своих, целовал их попеременно одну за другою, – a у вас гости; вы не знали?

– Нет, напротив, знала и нарочно не пошла.

Она продолжала все так же глядеть на него вопросительным взглядом… Но он улыбался так «ясно», так «искренно»! Все лицо ее светилось:

– Я так рада, Гриша, что вы вернулись!..

– Maman вас требует туда, послала меня за вами, – говорил он.

– «Послала»… И вы сейчас и побежали?

– Сейчас, как видите.

– А если бы не послала, сами бы не вздумали?.. Вы там долго без меня сидели?

Он весело, юношески расхохотался:

– Девка косы не успела бы расплести, как говорят крестьяне.

– То-то! – и она с комическою строгостью погрозила ему пальцем. – Без меня не сметь!

– Так пойдемте вместе, вас ждут.

– Да не хочу я, – топнула она ногой, – не хочу, понимаете, видеть эту женщину!

– A какая она разодетая, изящная, – поддразнивал ее молодой человек, – вот вы также из Парижа что туалетов, я думаю, себе навезли, a против нее, нет, вам далеко!

– A вам туалеты нужны, тряпки! – вскрикнула она полусердито, полусмеясь. – Вы духовную красоту ценить не умеете? – протянула она с самым забавным эмфазом.

– Стремлюсь к ней всею душой, да не нахожу, – продолжал он блаженно подтрунивать, – какая же у вас «духовная красота», когда вы родной матери приказания не хотите исполнять?

– Ну, так пойдемте ж! – вспорхнула она сразу, как птица с ветки, и понеслась бегом к дому.

Он поспешил за нею.

Добежав до террасы, она мигом остановилась, обернулась к нему и, усиленно переводя дыхание:

– Смотрите же! – многозначительно проговорила она и, медленно поднявшись по ступенькам, вошла, спокойная и сдержанная, en grande demoiselle, в отворенные на обе половинки двери гостиной.

Антонину Дмитриевну даже кольнуло будто что-то при виде этой свежей, как весенний цвет, девичьей красоты. «Она еще похорошела с заграницы», – подумалось ей.

– Je suis heureuse de vous revoir, mademoiselle Marie¹⁴, – выговорила она, любезно вместе с тем протягивая ей руку, и, обернувшись к ее матери, произнесла тем шепотом, которым говорят в сторону на сцене:

– Plus charmante que jamais¹⁵!..

Маша, не отвечая, опустила глаза и, будто не замечая или не смея взять эту протянувшуюся к ней руку, присела пред гостьей церемоннейшим низким реверансом и опустилась, все так же не отрывая глаз от полу, на самый кончик стула, стоявшего подле Настасьи Дмитриевны Лариной.

И та, и мать оглянулись на нее с изумлением: Маша теперь, очевидно, нарочно изображала из себя пугливую и глупенькую пансионерку, не знающую, куда деть руки, ноги в присутствии «чужих».

Сусальцева чуть-чуть прищурилась на нее, потом на Гришу, на лице которого прочла тотчас же какое-то необычное ему «праздничное» оживление, и слегка прикусила нижнюю губу своими острыми белыми зубами. «Все это» ей очень не нравилось.

Она повела усталым взглядом на мужа: довольно, мол, сидели.

Он послушно поднялся с места. Поднялся за ним и хозяин.

Александра Павловна подумала: «Следовало бы, кажется, из учтивости удержать, просить остаться», но вслед за тем рассудила, что «так, должно быть, теперь принято и в деревне приезжать с визитом на четверть часа», – и не удерживала.

Стали прощаться.

– Родители ваши, – обратилась еще раз к Маше на том же французском языке Антонина Дмитриевна, – обещали приехать к нам обедать на будущей неделе. Надеюсь, что и вы сделаете нам это удовольствие?

Маша ответила новым церемонным реверансом:

– Pardon, madame, но меня еще никуда не возят в свет.

– Какой же «свет» обедать запросто у соседей?.. Впрочем, я понимаю, – добавила она тут же с едва уловимым, тонким, как острие иголки, намерением укола, – вам и дома хорошо.

Глаза Маши блеснули каким-то торжеством, вскинувшись мгновенно на красавицу барыню:

– Очень хорошо, да… очень! – повторила она, напирая. Мать испуганно уставилась на нее опять.

«Elle se moque de moi, la péronnelle¹⁶!» – пронеслось в голове Антонины Дмитриевны. Но она только усмехнулась и равнодушно отвела глаза. «Что, мол, с дурочкой дольше говорить, думает она про нее», – объяснила себе Александра Павловна.

Хозяева пошли провожать гостей до передней. Сусальцев заторопился принести жене ее модный, шелковый, с большими перламутровыми пуговицами и бантами «cache-poussière»¹⁷.

Она, совершенно автоматично давая себя ему укутывать и застегивать, лениво повернула голову в сторону молодого человека, машинально двинувшегося вслед за прочими.

– A вы, Григорий Павлович, – уронила она с губ, – могу ли я надеяться тоже видеть вас у себя?

Он подошел, кланяясь и не зная, что ответить…

– Приезжайте, a то я могу подумать, что вы меня боитесь, – засмеялась она самым незлобивым, казалось, смехом, но тайный, вызывающий смысл которого резнул как ножом по сердцу Маши.

– Вы поедете? – точно выстрелила она тут же, между тем как красивая барыня, уже отвернувшись от того, с кем говорила, и, подав в последний раз руку Александре Павловне, выходила вслед за мужем на крыльцо, к которому подъезжал ее блестящий дорожный экипаж.

Гриша не успел ответить.

– A почему же бы не поехал он? – раздался за ним строгий голос возвращавшегося из передней Бориса Васильевича. – Или в самом деле ты думаешь, что для него опасен один уж вид этой обольстительной особы? Но ведь это был бы тогда окончательный ему приговор!

И он прошел мимо в свой кабинет.

Молодой человек засмеялся не совсем искренно.

– Ну, что вы скажете, Марья Борисовна?

Она подумала, подняла на него глаза (она ему ужасно напоминала отца своего в эту минуту).

– Папа прав, как всегда… Увидим!..