Вечером пред сном в тот же день, оставшись одна с мужем, Александра Павловна приступила к разговору, к которому готовилась с утра:

– Борис, ты не хотел, чтоб я приняла сегодня этого графа из Петербурга… я всегда забываю его фамилию… Я так поняла, что ты вообще не желаешь, чтоб он ездил к нам. Так это?

– Совершенно так, – подтвердил он, кивнув.

– Ты имеешь что-нибудь против него?

Он поморщился.

– Имею во всяком случае причину не желать его видеть в моем доме… Ни того тоже, этого певца с гостинодворскою физиономией…

– И его также?.. Ты узнал, что они нехорошие люди? – протянула она, глядя на него тревожно своими большими глазами.

– Хорошего в них действительно немного, полагаю, но до этого мне дела нет, – и он повел пренебрежительно губами, – a нахожу просто, что им не для чего сюда ездить.

Александра Павловна потупилась на миг, вскинула опять глаза на мужа и вскликнула:

– Борис, c’est a cause de¹ Маша?

Он коротко повел только головой опять.

– Бедные! – нежданно вздохнула она.

Он поглядел на нее с удивлением.

– Ну да, Борис, если они в самом деле влюбились в нее, – все-таки жалко…

Он досадливо дернул плечом:

– Какая тут любовь, мерзость одна!

Воспоминание о прочтенном им утром в «Призыве» подняло ему опять всю желчь в голову.

– Понимаешь ты, – обрывисто и злобно вырывались у него слова, – они вздумали драться из-за нее… и не дрались… И разгласили… И об этом в газетах подлейшие намеки… Довольно тебе знать?

Она всплеснула руками, вздрогнув вся от волнения:

– В газетах! Господи, как же смеют печатать такие вещи! Маша, разве она подала какой-нибудь повод…

– А им разве какой-нибудь повод нужен?.. Они все могут теперь, все, и ничего к ограждению тебя от них не существует! Выносить имя твое на площадь, врываться в семейную твою святыню имеет теперь право каждый наглец, и ты бессилен против него, бессилен, понимаешь?

Он стал вдруг страшно бледен, губы его тряслись, веки судорожно моргали и сжимались.

Перепуганная Александра Павловна принялась крестить его:

– Борис, голубчик, успокойся, ты себе только вред делаешь…

Он налил себе стакан воды из графина, стоявшего на столе подле его кровати, выпил его залпом, медленно провел рукой по лицу и усмехнулся:

– Ты права. Пора бы мне привыкнуть давно к тому, что все у нас теперь возможно… Пора спать, прощай.

Но ни он, ни жена не смыкали почти глаз в эту ночь.

* * *

В этот же день, по возвращении графа Снядецкого-Лупандина к себе в усадьбу после неудачного его визита во Всесвятское, произошло между ним и остававшимся ждать его «московским браво» довольно бурное объяснение.

Свищов ждал его нетерпеливо. В отсутствие Петра Капитоновича привезены были из города письма и газеты, и в том числе «Призыв», в котором, едва успел он развернуть лист, кинулась ему прямо в глаза его корреспонденция. Он самодовольно и жадно перечел ее в ее печатном виде, снисходительно улыбнулся пристегнутому к ней приятелем его Клейном «обязательно либеральному припеву» и радостно стал тереть себе руки. «Как раз приспело вовремя, как раз!» – ликовал он. Недаром под всякими предлогами старался он со дня на день оттянуть этот визит своего приятеля-жертвы к Троекуровым, чтобы пришелся он никак не ранее того времени, когда «камуфлет», пущенный «Призывом», успеет уже там произвести свое действие. «Лишь бы только успели они сегодня же прочесть это, да и получают ли они „Призыв“?» – тревожил его теперь только вопрос.

У него даже сердце от удовольствия усиленно забилось, когда увидел он из окна въезжавшую во двор коляску возвратившегося графа и по расчету времени, прошедшего между отъездом его и возвращением, рассудил, что «он, мол, там и четверти часа не успел пробыть»… «Не приняли!» – победным возгласом вырвалось из груди Свищова, и он выбежал встречать вернувшегося хозяина на крыльцо.

– Что так скоро? – спросил он с притворным изумлением.

Петр Капитонович, не отвечая, чтобы не признаться в своем злоключении пред кучером и выбежавшим встретить его слугой, медленно вылез из экипажа, поднялся по ступенькам и, подхватив Свищова под руку, вошел с ним в дом.

Он остановился в первой комнате и, снимая с головы щеголеватый летний фётр, приобретенный в Петербурге у Брюно, широко отнес вместе с державшею его рукой в сторону:

– Вообразите, не приняли! – проговорил он упавшим голосом.

– Гм! – промычал многозначительно Свищов и, опустив голову, принялся наматывать ус свой на палец. – Как это то есть не приняли, не могли по какой-нибудь… основательной… причине, или намеренно, вы полагаете? – отчеканил он.

Тот руками развел:

– Да вот как было. Спросил я сначала, можно ли видеть старика предводителя. Побежали… Он не в доме, a где-то во флигеле или в саду живет… Времени прошло довольно, знаете, ждать меня заставили в коляске… Возвращается наконец лакей: «Утомилися, говорит, они, принять не могут»…

– Ну что же, это, может, и действительно так…

– Я так и понял… Только спрашиваю я его после того: a генерал, спрашиваю, a супруга его? А он мне на это так решительно, знаете: «Извиняются, говорит, не принимают». Да вы, говорю, докладывали обо мне? – «Точно так-с, отвечает, они изволили сказать, что извиняются, не могут принять». Мне, знаете, это так странно показалось. – Что, говорю, вашему больному не хуже ли стало? – «Нет-с, говорит, все в том же положении»… И даже, я вам скажу, показалось мне при этом, будто он как-то… улыбается… Я, разумеется, не стал с ним больше разговаривать и уехал… И, должен вам сказать, всю дорогу об этом думал… и решительно недоумеваю, что это может значить.

– Значит, прочесть уже успели, – нежданно для Петра Капитоновича промолвил ему на это в ответ его постоялец.

Он вперил в него широко раскрывшиеся зрачки:

– Что прочесть?..

– А вот пойдемте в кабинет: в последнем нумере «Призыва»… Увидите!..

Граф кинулся туда со всех ног.

Нумер газеты, развернутый на третьей странице, с отмеченною красным карандашом корреспонденцией из ***ского уезда, лежал на самой середке его письменного стола, противу самого его кресла (Свищов старательно подготовил «полный эффект»).

Он грузно, разом, опустился в него и принялся жадно за чтение.

«Московский браво», став к нему в полоборота по другой стороне стола, молча и внимательно следил, косясь на него избока, за выражением его физиономии, продолжая крутить свой бесконечный ус и покачиваясь, по обыкновению, с носков на пятки и обратно.

Петр Капитонович попеременно бледнел и краснел по мере чтения. Он за последнею строкой вскочил внезапно с места, сгреб лихорадочною рукой газету в ком и швырнул ее бешено наземь.

– Это черт знает что такое, скандал на весь мир… Кто это писал, кто… Вы! – крикнул он, глядя на Свищова так, будто готовился вцепиться ему тут же в глаза.

– Коли б я, так я бы вас об этом предварил заранее, – возразил тот не смущаясь.

И веки, и руки Петра Капитоновича беспомощно опустились за этим ответом. Он рассудил, что, мол, действительно, «какая могла бы произойти из этого польза для Свищова»…

– Ведь это же все-таки, очевидно, кем-нибудь здешним написано… – пробормотал он.

Мистификатор наш принял вдумчивый вид.

– Может быть, да, a может, и нет. К действительному факту, как видите, примешана чистейшая ложь; это, напротив, должно было бы нам указать, что корреспонденция писана лицом не из здешних, или по крайней мере из таких, которые, по пословице, слышали звон, да не знают, где он… Но, с другой стороны, можно полагать и то, что написано это так, намеренно, для отвода глаз…

– Но кем же это тогда, кем? – восклицал растерянно Петр Капитонович.

– A старую юридическую формулу не помните: fecit cui prodest²? Кому выгодно, тот и настрочил.

Граф еще раз развел руками:

– Не понимаю!.. Неужели же господин Острометов? – проговорил он шепотом. – Но ведь его это точно так же задевает, как и меня… с весьма, можно сказать, оскорбительной для каждого благорожденного человека стороны… Конечно, в моем звании это особенно чувствительно, – чуть не плачущим уже голосом простонал он, – но и для него все же, хотя он и…

– Без титула и без придворного мундира, – договорил за него Свищов, лукаво подмигивая обоими глазами, – a если, положим, он, рассудив, что ему с таким соперником, как вы, не в силу тягаться, – положил, что коли ему уже приза не взять, так пусть он и вам не достанется, – и подвел вот эту мину (и Свищов при этом отшвырнул кончиком сапога подкатившийся ему под ноги ком смятой графом газеты), от которой в его расчете должны вы были оба взлететь на воздух. Я, впрочем, вы понимаете, никого не считаю себя вправе обвинять, – счел нужным он тут же прибавить с пошибом ^3-perfect gentleman’a в интонации и движении вскинутой небрежно в воздух руки, – je pose des arguments vis-a-vis des vôtres, voilà tout^-3.

Ho Петр Капитонович его не слушал:

– Я этого никак не могу оставить так, – восклицал он, принимаясь шагать беспорядочно вдоль и поперек кабинета, – не могу… в моем положении… оставить это без протеста… Я должен иметь объяснение с генералом Троекуровым… Если он не захочет лично выслушать меня, я напишу ему…

– Что вы ему напишете?

И Свищов, быстро повернувшись на каблуках, очутился лицом к лицу с метавшимся по комнате собеседником своим.

– Что-с? Что напишу? – воскликнул на это тот с каким-то взмахом нового злобного отчаяния. – Это все вы-с, вы, с вашею дуэлью… Я должен был презреть… в моем положении… с таким мальчишкой!.. A тут полиция понадобилась… Неблаговидно ведь это, вы понимаете, у меня имя… Генералу могло быть передано…

Он схватился вдруг за голову и упал в изнеможении в подвернувшееся ему по пути кресло:

– Он там именно был в ту минуту, когда я приехал… Вот только теперь вспомнил я…

– Кто?

– Исправник.

– У Троекурова?

– У предводителя, мне сказали. Стояла тут тройка в тарантасе; я спросил, чья… Его, мне сказали. Теперь понимаю, почему этот… афронт мне… Он передал о… о вашем визите ему…

Свищова видимо передернуло; он сдвинул озабоченно брови и просунул бессознательно язык между губ.

– Не полагаю, не такой, по-видимому, человек… A, впрочем, черт их знает! – пробурчал он.

Петр Капитонович раскинул руками во всю ширину их:

– Понимаете вы теперь, милостивый государь, в какое положение вы меня поставили! Ведь я теперь, так сказать, на дне реки, на самом дне реки нахожусь, как говорит где-то Тургенев… или кто-то другой… из известных писателей…

К немалому его удивлению, наперсник его отвечал на это громким взрывом смеха:

– A я так полагаю, что при всей вашей петербургской опытности вы лишены, можно сказать, всякой нужной в решительные минуты жизни сообразительности.

– Это что ж такое значит? – совершенно растерявшись опять, пробормотал граф.

– A то-с, что вместо того чтобы бить тревогу и приходить в лихорадочный трепет, весьма не соответствующий вашему положению, soit dit en parenthèse⁴, – иронически протянул он, – вы должны были бы отслужить молебен за то, что благодаря именно всему этому нашему эпизоду создается теперь для вас уже не фиктивное, не фигуральное, так сказать, a настоящее положение, une vraie situation, на котором у вас уже все шансы померяться с генералом Троекуровым, как равный с равным, a не состоять у него при вашем имени и звании в роли сеида⁵ или мальчика на побегушках, как стремились вы к этому, очевидно – и во что вы бы непременно и обратились, не случись того, на что вы так слабодушно теперь жалуетесь.

– Позвольте, милостивый государь, позвольте, у вас тут какой-то выходит поток совершенно не имеющих смысла фраз, – заявил, не понимая, Петр Капитонавич.

Свищов еще раз иронически захихикал:

– Говорю, сообразительности вам недостает. Так вот вам-с просто-напросто: желаете вы в нынешнем же году попасть в предводители дворянства здешнего уезда?

– В предводители… в нынешнем году… – повторил машинально граф.

Читатель уже знает из объяснений московского «браво» с приятелем его Троженковым о комбинации, при которой «петербургский граф» имелся в виду, как номинальный вождь «протестантов» ***ского уезда против партии «охранителей», во главе которой стоял ненавистный им «магнат». Недуг и несомненный затем выход в отставку старика Юшкова, «его послушного орудия», являлись теперь для наших интриганов исходным пунктом для начала решительных действий. Необходимо было прежде всего не допустить, чтобы на предводительскую должность была опять избрана «генеральская креатура», как выражался Свищов, для которого, ввиду проводимой им железной дороги, весьма было важно то, чтобы в имевшем быть осенью земском собрании председало лицо, не враждебное его планам. Он имел в настоящую пору, после многочисленных его экскурсий с этою целью по уезду, довольно основательные причины надеяться, как предсказывал он это и ранее Троженкову, что на приманку выгод, обещанных всякими работами при чаемой постройке этой дороги, «подловятся» и такие лица, которые до сей минуты всецело примыкали к «троекурово-юшковскому лагерю». Соответственно этому, голоса этих лиц должны были в его расчете на дворянских выборах перейти на сторону оппозиции в пользу имеемого быть ею выставленным кандидата.

– Оппозиция эта, – доказывал теперь Свищов Петру Капитоновичу, – не могла вообще взять верх над охранителями не по недостатку популярности в уезде, – напротив, этот наш здешний генерал гнетет, можно сказать, здесь все и всех и внушает к себе общее омерзение, – а потому главным образом, что некого было ей до сих пор выставить во главу свою. Подходящего лица не было, представительного лица, вы понимаете, – подчеркнул он опять, – соединяющего в себе условия, необходимые для такой влиятельной и почетной в данной территории должности, как предводитель… Ma-ré-chal, – протянул он с хохотом, – поезжайте только в Париж и карточки ваши покажите с таким титулом, maréchal de la noblesse de⁶ и прочая, и посмотрите, какие вам там падам до ног будут делать… A вы у нас теперь этот марешаль tout trouvé⁷, особою благостью Провидения дарованный нам от берегов Невы.

– Позвольте, однако, – скромно пытался возразить Петр Капитонович, – я полагаю, что как человек новый, совершенно еще незнакомый господам дворянам уезда, которому ныне имею честь принадлежать, я не могу сметь надеяться на успех там, где, по собственным же словам вашим, такое подавляющее влияние имело до сей минуты лицо, о котором мы говорим… Я не прочь, конечно, – мы уже имели случай об этом с вами говорить, – послужить моим… согражданам, но я первоначально думал, признаюсь вам, опереться, так сказать, именно на это лицо, как на представителя партии… или, чтобы выразить мою мысль вернее, представителя тех мнений, которых я, вы согласитесь, при положении моем и звании, обязан, так сказать, держаться, – многозначительно домолвил он.

«Московский браво» в ответ на это упер руки в бока и громко фыркнул:

– Sancta simplicitas⁸! «Опереться» на генерала Троекурова, чтобы попасть к нам в предводители, ха-ха-ха!.. Так неужели ж вы не знаете, что у него давным-давно кандидат свой готов, от юности своея на то воспитанный и вспоенный…

– Кто такой? – тревожно зазвучал голос графа.

– A будущий зять его…

Это был окончательный удар.

– Зять! – повторил, замирая весь, Петр Капитонович. – Кто такой?

– Да сын того же закадычного друга его, предводителя бывшего…

– Этот белокурый молодой человек, которого звали Гриша и который все время пребывал в молчании?

– Он самый… A вы и не догадались? Эх вы, петербургские Юпитеры! – надрывался Свищов, наслаждаясь растерянным видом своей жертвы.

– Вы мне, однако, везя меня в этот дом, ничего об этом не говорили, – вскинулся вдруг «петербургский Юпитер», – и даже напротив…

– Что «напротив»?

– Поощряли… в некотором роде.

– А если я, например, – ответил на это мистификатор, едва удерживавший смех, не перестававший пронимать его, – знав обо всем этом, не счел нужным предварять вас, чтобы не смущать вас заранее, надеясь со своей стороны, что, какие бы там планы ни строил наш генерал насчет своей дочери, но что, увидев вас, и он, и она переменят свои намерения, оценят и положение ваше, и звание… и, наконец, личные ваши качества и преимущества пред таким, можно сказать, ничтожным во всех отношениях сравнительно с вами субъектом, как этот Гриша Юшков. Так я не виноват, что вы…

Граф не дал ему договорить очевидно нелестной для него фразы:

– А что он действительно из себя изображает, этот господин? – спросил он, стараясь придать в свою очередь иронический оттенок своему все еще обрывавшемуся от внутреннего волнения голосу.

– Ничего ровно: в деревне при папаше, депутат от дворянства нашего уезда.

– Только-то! – высокомерно ухмыльнулся граф.

^— Дда-с, и вот изволите видеть, какую Василису-царевну уготовляют ему в супруги… А вы вот со всеми вашими петербургскими авантажами за флагом остались, до того что и в щелочку-то теперь взглянуть вам на нее не дозволяется.

И Свищов даже язык ему высунул в виде приятельской шутки.

Петр Капитонович вспыхнул весь, заерзал на месте, хотел ответить, резко ответить, «положить конец этому нахальству»… Но ничего не сказал и уныло поник головой. Он вспомнил вовремя, что «опереться» может только теперь на этого человека, на этого нахала. «Он во всяком случае умен и прожжен», рассудил постулянт⁹ на предводительскую должность: а ему, петербуржцу, нельзя обойтись без проводника, без нити для прохождения сквозь мытарства предстоявшей ему выборной одиссеи. Притом это был заядлый враг его недругов, а Всесвятское со всеми его обитателями представлялось уже теперь Петру Капитоновичу не то ястребиным, не то вороньим гнездом, подлежавшим разору и уничтожению. Воспоминания о тех «мнениях», которых он за пять минут пред этим, «ввиду положения своего и звания», считал себя «обязанным держаться», успели и вовсе вылететь у него из головы. Граф Снядецкий-Лупандин весь уже теперь принадлежал «оппозиции».