Тяжелы были живому, деятельному старому моряку недвижность и бездействие, на которые был он обречен своим недугом. Еще тяжелее, быть может, отзывалась в душевной глубине его смерть нежно любимого брата и сознание, что и для него самого с потерею ног наступало «начало конца». Но тем спокойнее, тем бестревожнее старался он являть себя в глазах других. Он, улыбаясь, чуть не весело приветствовал входившего к нему с хозяином дома исправника, сидя у открытого окна в выписанном для него из Москвы кресле о двух колесах, с накинутым ему на колени Александрой Павловной, в ограждение от сквозного ветра, пледом.

– Здравствуйте, майор, очень рад; спасибо, что не забыли инвалида… Да-с, вот видите, как подрезало, – указал он на свои ноги, протягивая ему руку и сжимая пальцы ему до боли.

Ипатьев чуть-чуть поморщился даже.

– По руке судя, сила не преминет вернуться вам и в ноги скоро, – усмехнулся он слегка, почтительно кланяясь в то же время Александре Павловне и дружелюбно Грише, сидевшим на низеньком диване подле недужного.

– Дай Бог, дай Бог, – как бы небрежно проговорил тот, – а только полагаю, что данный мне непрошенно отдых от службы следует мне разуметь как бессрочный отпуск… Я уже подал формальное заявление об увольнении моем от должности…

– Знаю-с… В исправление ее, значит, вступит его превосходительство? – указал глазами исправник на Троекурова.

– Ненадолго, – сказал тот, – я подаю со своей стороны заявление о болезни… Пусть бремя власти, – усмехнулся он, – падет на молодые плечи нашего депутата от дворянства, здесь предстоящего, – и он кивнул на Гришу, – пусть поработает на пользу общую.

Давно уже и Троекуров, и Павел Григорьевич, никогда, впрочем, не сговариваясь об этом друг с другом, питали желание видеть Гришу преемником отца в должности предводителя их уезда. Состоя депутатом от дворянства уже второе трехлетие, он в прошлые выборы (за три без малого года до настоящего момента нашего рассказа) должен был быть подбаллотирован кандидатом к отцу, но пред самыми выборами принужден был ехать в Петербург, как и в настоящем году, по делам своего процесса – и Троекуров принужден был согласится на баллотирование самого его в эту должность, чтобы не дать враждебной партии возможности провести имевшегося у нее своего кандидата (с тех пор умершего), в лице некоего отставного подполковника Нахгольца, заведомого пьяницы, но «господина», державшегося зато самых «современных убеждений», что и требовалось его сторонникам. На ожидавшихся нынешнею осенью выборах Павел Григорьевич (это было решено уже давно) должен был окончательно отказаться от баллотирования, a Борис Васильевич предложит на его место Гришу, выбор которого был обеспечен, так сказать, наперед при том большинстве, которым до сих пор располагала партия «охранителей», как называли ее Троженков и К°. Ввиду этого теперь представлялось совершенно уместным, чтобы, за выходом в отставку отца его и отказом его кандидата, Григорий Павлович вступил в отправление предводительской должности и имел таким образом случай заявить о себе на деле заранее, несколькими уже месяцами службы в ней, имевшему избрать его окончательно дворянству.

Исправник, видимо, понял эту комбинацию и как бы одобрительно качнул головой, но ни слова не сказал при этом. Ни Павел Григорьевич, ни Троекуров со своей стороны не нашли нужным продолжать на эту тему. Разговор примолк.

В дверях в эту минуту показался слуга с докладом.

– Граф Лупандин приехали; спрашивают, могут ли видеть господина предводителя.

– Ох, уж эти мне визиты сожаления! – досадливо морщась, воскликнул старик, тут же смущенно поведя взглядом на Ипатьева, и поспешно протянул ему руку. – Вам я искренно рад, a тут человек, которого я едва знаю, петербургской породы…

Троекуров обернулся к слуге:

– Скажи, что Павел Григорьевич утомлены, принять не могут.

Слуга было двинулся идти и вернулся:

– Они спрашивали также насчет вашего превосходительства и генеральши…

Александра Павловна поднялась с места:

– Я пойду сейчас, Борис, в дом…

– Бесполезно! – проговорил он властным, резким голосом. Глаза его мгновенно блеснули своим давнишним, стальным блеском.

Она недоумело, почти испуганно воззрилась на него. Но он уже усмехался слегка дрожавшими, показалось ей, губами:

– Не лишайте нас вашего приятного общества, – проговорил он с насилованною шутливостью, – мы все вас об этом просим, не так ли, господа? – обратился он к старому моряку и Ипатьеву.

– Само собою! – добродушно засмеялся Павел Григорьевич.

Исправник повел головой вниз, искоса взглянул на Троекурова: он еще более, чем Александра Павловна, имел основание не разуметь как шутку слышанное им сейчас.

– Скажи, что извиняются, не принимают, – взглянул еще раз Троекуров на слугу, кивнул и, как бы вспомнив о чем-то вдруг, вышел за ним из комнаты, затворив за собою дверь.

– И когда бы этот господин ни приезжал, говорить то же: не принимают… А также если… другой этот… господин Острометов… приехал бы, тоже не принимать. Понимаешь?.. И другим скажи, чтобы ни генеральше, ни мне никогда об них не докладывали.

– Слушаю-с, – выговорил слуга, робко потупляя глаза пред «страшным», чувствовалось ему в эту минуту, взглядом барина.

Борис Васильевич вернулся в комнату.

Александра Павловна, слегка побледневшая, жадно, но осторожно следила за ним из-под век, опущенных на кусок канвы, по которому водила она иглой. Гриша в свою очередь, безмолвный и сосредоточенный, старался объяснить себе, «что все это должно было значить». Предводитель и исправник вели беседу о каком-то новом случае конокрадства, при котором еще раз суд оправдал преступников.

Троекуров, уже совершенно овладевший собою, вмешался в разговор.

Но не прошло пяти минут, как тот же слуга вошел с новым докладом хозяйке дома:

– Госпожа Ларина приехали.

– Ларина? – повторил недоумело Павел Григорьевич.

– Это Настенька, Настасья Дмитриевна Буйносова, ее театральная фамилия, – поспешно объяснила Александра Павловна. И глаза ее вопросительно обернулись на мужа. – Что же, ее принять или не принять?

– Да, да, вспомнил… Я бы рад был ее видеть, – вскликнул Павел Григорьевич, – интересная особа, знаете! – прибавил он по адресу Ипатьева.

– Так ее, если желаете, можно попросить сюда к вам, – живо отозвался на это Троекуров, взглянув в свою очередь на жену как бы с ответом, – это совсем другое дело!

– Я приведу ее сейчас!

И она, как-то радостно торопясь, вышла принимать гостью.

Настасья Дмитриевна была видимо тронута приемом, который был сделан ей старым моряком. Она знала, как в оны дни недружелюбно относился он ко всей семье ее, помнила, что при первой встрече ее с ним здесь, во Всесвятском, несмотря на всю, по-видимому, любезность, с которою он говорил с ней, он, казалось ей тогда, только перемогал в себе внутреннее чувство враждебности к ней, Буйносовой, из-за дружбы и уважения к хозяевам дома, дружески принявшим ее под свой кров. Теперь чувствовалось ей совершенно иное. Он с какою-то почти нежною внимательностью говорил с нею, расспрашивал об ее «артистической деятельности», поощрял ее на «дальнейшие успехи», как бы совершенно позабыв о той брезгливости, с которою в ту первую встречу их выражался о «грязи, которую придется ей видеть» на избираемом ею поприще. Но она ошибалась: почтенный старец, именно потому, что помнил, что говорил ей тогда, старался «заставить ее теперь забыть об этом»… Опухшие старческие глаза его с каким-то особым выражением мягкости и ласки глядели на девушку, так бодро выносившую свою девичью честь и достоинство сквозь «рифы и скалы», невзгоды и соблазны своей тяжелой карьеры…

Исправник между тем собрался уезжать, отказавшись решительно от приглашения хозяев остаться обедать. Гриша пошел проводить его.

– А Марья Борисовна? – спросила Ларина по их уходе.

Маши не было дома; она уехала верхом верст за десять от Всесвятского, к больной жене одного знакомого ей священника, которой повезла склянку и лекарства, предписанные ей доктором Фирсовым.

– Что же у вас, милая, в Сицком? – спросила вполголоса Александра Павловна гостью.

Та слегка усмехнулась.

– Ничего… Лучше, чем я думала, – примолвила она чрез миг и громко, как бы говоря этим, что она готова на полную откровенность пред всеми ими, так явно доброжелательными ей людьми.

– Я не ошибся, – усмехнулся Троекуров, – предсказывая вам заранее, что почтенный Пров Ефремович впряжется опять в свои оглобли.

– Почти, – ухмыльнулась она опять. – Он, впрочем, какой-то странный: очень мне обрадовался и с первых же почти слов объявил мне, что хочет «много по душе мне рассказать», – но так во все время, пока я там была теперь, ничего не рассказал и даже, как я могла заметить, избегал случаев остаться со мной наедине.

– Как и следует, – подтвердил кивком Троекуров, – смирился… и хорошо сделал, – примолвил он не то иронически, не то серьезно.

– Он, узнав о вашем несчастии, – обратилась Ларина к старику Юшкову, – на другой же день после похорон брата вашего поехал к вам в Углы, но уже не застал вас и теперь собирается опять…

Она запнулась и как-то вдруг примолкла.

– Что же, я очень рад, он человек хороший, Пров Ефремович, – сказал как бы поощрительно Юшков.

– Он хотел бы также и вас, и Александру Павловну видеть, – заговорила опять та, подняв на хозяев будто чего-то робевшие глаза.

– Мы с ним давно знакомы, – сказал Троекуров, – добро пожаловать!..

Настасья Дмитриевна опять помолчала: она видимо чем-то затруднялась…

– Вот видите, – решилась она наконец выговорить, – Прова до сих пор знали все здесь как холостого человека, a потом он женился, уехал с женой за границу и вернулся сюда опять без нее… Но она теперь приехала, будет жить с ним здесь… Он бы желал повезти ее ко всем знакомиться…

Александра Павловна бессознательно качнула головой, невольно как бы одобряя законное чувство мужа, стремящегося «поставить жену на настоящий путь».

Ларина заметила это движение и видимо обрадовалась.

– Он прежде всего желал бы ее представить вам, но не знает… будет ли вам это приятно.

Троекурова совершенно растерянно взглянула еще раз на мужа.

Его как бы передернуло слегка теперь от этого немого вопроса.

– Мы не имеем никакого права отклонить такое желание вашего beau frère… Для нас во всяком случае очень лестно, – вымолвил сухо, но светски-учтиво он.

– Конечно, конечно, милая, – заспешила обрадованно Александра Павловна, завладевая рукой гостьи и пожимая ее обеими своими.

Павел Григорьевич в это время обратился к мужу ее с каким-то вопросом, относившимся к суду над конокрадами, о котором у них только что была речь с исправником. Тот подсел за столик у окна насупротив его. Дамы продолжали разговаривать, сидя друг подле друга на диване, как-то бессознательно понизив голоса до шепота.

– Что же сестра ваша? – спрашивала Троекурова.

Ларина чуть-чуть повела плечами:

– Все та же спокойная, самоуверенная, повелительная… как всегда!

– Было у нее какое-нибудь объяснение с мужем по приезде, вы не знаете?

– Я ей говорила, с каким раздражением он отзывался мне прошлою осенью, когда был у меня в Москве, о том, что она против его воли осталась за границей, и что уверена была тогда, что он не захочет более никогда видеть ее.

– Что же она вам сказала на это?

– Засмеялась только. «И неужели же, – спросила я, – он тебе ничего не сказал про это, когда ты теперь так нечаянно для всех нас вернулась сюда, не упрекал тебя, не сделал тебе сцены?» Она мне на это говорит: «Да, он что-то там было начал, зашипел, но ведь это со мною не берет; ты видишь, какой он теперь шелковый, как следует». И действительно, между ними как будто ничего и не происходило… Только все же я предвижу, что ни говори Борис Васильевич, a у них когда-нибудь дурно кончится.

И Настасья Дмитриевна вздохнула.

– Детей у них нет, вот что дурно и для нее, и для него, – сердобольно вздохнула и Александра Павловна и добавила чрез миг каким-то скачком мысли и как бы несколько конфузливо, – ведь про нее, кроме того только, что она все по-своему хочет делать, ничего дурного нельзя сказать… про вашу сестру, n’est-ce pas¹? Я по крайней мере ничего такого не слыхала никогда.

– И никогда не услышите, я так полагаю, – ответила Ларина, – увлекающиеся страстью женщины подают повод к невыгодным толкам о них, a Тоня никогда в жизни не увлечется… во всяком случае не выдаст себя, – медленно промолвила она по минутном размышлении.

– Как я вас понимаю, милая, – заговорила опять Троекурова, – pardon pour ma franchise², вам должно быть, не очень по себе было там у них?..

– Нет, – прямо ответила та, – не «по себе», именно; тяжело и одиноко я там себя чувствовала.

– Поживите с нами! Я уверена, что вы у нас отдохнете; мы все душой, как видите, расположены к вам.

Ларина обняла ее:

– Знаю, дорогая Александра Павловна, и воспользуюсь, если позволите, вашим предложением, – подышу вашим целебным воздухом несколько дней… Только хотела бы я все-таки съездить хоть на сутки к себе в Юрьево… к бедному отцу моему на могилу, – домолвила она дрогнувшим голосом.

– Когда хотите, милая, когда хотите, скажите только накануне, чтобы лошади были для вас готовы.