…Car les destins et les flots sont changeants².

Часу в одиннадцатом утра, светлым теплым днем, в половине мая, старая дребезжавшая, очевидно извозчичья коляска вкатилась под въездные ворота давно знакомого нашему читателю Сицкого[81]. Все тот же грубо отесанный лев разевал над ними свою каменную пасть, но на позолоченной медной доске, на которую опирались его лапы, вместо бывшего исторического герба князей Шастуновых красовались теперь две вычурно переплетенные главные буквы имени теперешнего его владельца: П. и С. Зато прежняя чугунная дрекольем решетка заменена была новою, не отличавшеюся особенным вкусом, но блестевшею такою же позолотой по изгибам и выпуклостям фантастического своего рисунка. Выступавший за нею массивный дом, с его широким, опиравшимся на тяжелые колонны балконом и висячими галереями, соединявшими его с длинными параллелограммами стоявших о бок его флигелей, блестели под солнцем, словно только что вымытые, в своей свежей с глянцевитым отливом светло-серой краске.

Прежние каменные сплошные парапеты галерей заменены были решетками одного рисунка с решеткой льва, и над каждым из пересекавших их поставов сероватого мрамора возносилась высеченная из такого же мрамора ваза, полная цветов. Ярко горевший невысокий купол с крестом виднелся та правом флигеле, над церковью, которую устроила покойная княгиня Аглая Константиновна Шастунова в память дочери, на месте той самой залы бывшего театра, где некогда княжна Лина, в образе Офелии, промелькнула на миг падучею звездой… Пров Ефремович Сусальцев стремился, очевидно, обратить место своего жительства в некую царскую резиденцию.

Но этот возобновленный вид старой барской усадьбы вызвал далеко не отвечавшее ожиданиям его нового владельца впечатление на молодую, замечательно красивую барыню в щегольском costume de voyage³, с опущенною до рта синею вуалеткой и в маленькой круглой шляпе, сидевшую в коляске рядом со скромною, но тоже не без известного щегольства одетою девочкой лет шестнадцати, горничною своею. Барыня возвращалась из Италии, и на глаза ее, приобыкшие к чудесам тамошнего искусства, все это золото и глянец отзывались крайнею безвкусицей.

– Купец так и виден! – презрительно уронила она сквозь зубы.

Спутница ее, будто очень обрадованная, одобрительно закивала головой и засмеялась немым смехом, широко раскрывая свои алые губы.

Коляска между тем, обогнув большую раскинутую посередь двора клумбу, усаженную сплошь кустами высаженных из оранжереи роз в цвету, подкатила на двух тощих извозчичьих клячах к подъезду дома.

На грохот ее выбежал из-за больших стеклянных дверей, ведших в сени, молодой парень, остриженный в скобку, в безукоризненно чистой белой рубахе, подпоясанной красным снурком над пестрядевыми панталошками, всунутыми в сапоги.

– Европейския претензия – и прислуга из трактира! – произнесла как бы про себя опять, но совершенно громко приезжая дама, насмешливо окидывая его чуть-чуть прижмурившимися глазами. – Пров Ефремович дома? – спросила она.

– В поля, с час времени будет, выехали… A вам что требуется, сударыня?

– Требуется прежде всего, чтобы ты знал, что надо высаживать дам, когда они делают честь приезжать к твоему господину, – отрезала она ему в ответ, приподымаясь в коляске, – не учили тебя, видно, этому?

Оторопелый малый бросился, вскинув руки вверх, с очевидным намерением подхватить ее под мышки.

Но она быстрым скачком выпрыгнула сама мимо этих рук на гладкие плиты широкой площадки подъезда.

Горничная ее, так же быстро соскочив с другой стороны, подбежала к ней, глядя лукаво смеющимися глазами на оторопевшую фигуру парня в белой рубахе.

– Когда ж он приедет из полей? – подчеркнула барыня.

– Эта вы то ись насчет хозяина спрашиваете? Так эвтово я и не могу знать, – проговорил он, встряхиваясь, – потому они как случится, иной раз к обеду, a то и…

Она нетерпеливо перебила его:

– Да что у вас никого толковее тебя нет в доме?

– Никандра Панкратич, клюшник, у нас есть, окромя других прочих, – торопливо ответил он, – a как если милость ваша прикажете, так я могу к Евгению Владимировичу сею минутой избегать.

– Евгений Владимирович? – повторила она. – Это господин Зяблин то есть… Он еще жив?

И она чуть-чуть усмехнулась.

– В полном здравии находятся, – видимо уже ободренный ответил парень, проводя верхом руки по губам с тем, чтобы прикрыть слагавшуюся на них такую же улыбку. – Да вот-с они и сами идут, – примолвил он уже шепотком, кивая в сторону одного из флигелей на выходившего оттуда, еще моложавого издали глядя, но видимо тяжело опиравшегося на твердую бамбуковую трость господина, в изящно скроенном летнем костюме перлового цвета, легком голубеньком галстучке и широкополой панаме, защищавшей от лучей солнца его примигивавшие глаза и коротко остриженную голову.

Это был Зяблин, наш старый друг Зяблин, разочарованный «бригант» пятидесятых годов, бесподобный «Eugène» бывшей владелицы Сицкого, – по-прежнему изящный, все так же строго послушный последней модной картинке и ныне, несмотря на подагру, катар желудка и прочие невзгоды его семидесятилетнего возраста.

Из окон помещения, занимаемого им в этом флигеле, он увидел приезжую, узнал ее и спешил теперь к ней, – спешил, несказанно изумленный и озадаченный этим ее приездом, не зная, чем будет отвечать на чаемые им «неизбежные» с ее стороны вопросы, но чувствуя присущим ему чутьем благовоспитанного по-старому человека, что «нельзя же так оставить даму на подъезде»…

– Madame… какой неожиданный сюрприз! – залепетал он, скидывая с головы еще по пути шляпу и слабо шаркая плохо уже повиновавшимися ему ногами.

– Здравствуйте, monsieur Зяблин!.. Вы, кажется, удивляетесь, что я приехала? – несколько высокомерным тоном спросила она тут же.

Зяблин мгновенно оробел:

– Помилуйте, я, напротив, могу сказать, tout à fait enchanté, madame⁴… Ho вы так нечаянно, не предварив… Мы с Провом Ефремовичем никак не ожидали…

Она насмешливо прищурилась на него:

– Вы с ним думали, может быть, что я навсегда сбежала?

Старый «бригант» окончательно растерялся.

– Mon Dieu, madame, можете ли вы полагать!.. – вскрикнул он, шаркая опять и прижимая руку к сердцу.

– Что же я, однако, стою здесь! – перебила она дальнейшее излияние его протеста. – Мои комнаты внизу, надеюсь, никем не заняты?

– Никем, помилуйте… Мы здесь в доме одни с Провом Ефремовичем… Вы желаете там… остановиться? – спросил он с некоторым уже, тотчас же и подмеченным ею, колебанием…

Брови красивой барыни сдвинулись мгновенным и гневным движением:

– А где же, по-вашему, может «остановиться» хозяйка, – веско подчеркнула она, – как не в своем покое?

– Mais certainement, madame, certainement⁵, – весь изогнулся он любезным поклоном, рассудив мысленно совершенно правильно, что пока друг его Пров Ефремович «не рассудит иначе», он, Зяблин, не вправе видеть в его жене «другое что, как именно хозяйку». Он притом же «un gentilhomme», a она – дама, следовательно…

– Я на тот предмет только говорю, – поспешил он заявить, – что будет ли вам там покойно… Вы нас не предварили, и ваш appartement, как я полагаю, находится в совершенно неприбранном виде, заперт наглухо, как изволите видеть, – и он указал старчески дрожавшею уже рукой на длинный ряд окон нижнего этажа по левой стороне крыльца, наглухо действительно закрытых внутренними ставнями, – с вашего отъезда за границу в таком виде… не открывали. Проветрить, полагаю, прежде всего надо…

– Так распорядитесь, я устала!

Зяблина видимо покоробило от этого тона. Он приосанился, взглянул на нее как бы с удивлением и, обращаясь к малому в белой рубахе, стоявшему все так же с недоумелым видом на крыльце в нескольких шагах от них:

– Сбегай скорее, любезный, – проговорил он с достоинством, – за Никандром Панкратьевичем, скажи, что супруга Прова Ефремовича изволила приехать и желает…

Но в то же время, выходя из сеней, появился сам Никандр, высокий и здоровый, со свежим и серьезным лицом человек лет сорока с чем-то, в такой же русской рубахе навыпуск и высоких сапогах, подпоясанный утыканным медными головками ремнем, к которому соответственно занимаемой им в доме должности подвешена была целая связка ключей.

– Супруга Прова Ефремовича, – повторил, отчеканивая, Зяблин, – желают занять свои комнаты.

Ключник с величавою почтительностью повел головой вниз и проговорил спокойно:

– Пожалуйте, сударыня!..

– ^6-Dites moi, je vous prie qu’est-ce que tous ces половые que je trouve ici^-6? – спросила досадливо Антонина Дмитриевна, взглянув на старца, приятеля ее супруга.

«Бригант» опустил глаза в землю и чуть-чуть шевельнул плечами: «половые» самому ему претили давно; «эти волоса в скобку, смазные голенища, косые вороты в этом старом княжьем гнезде – профанация!..» – говорил он себе мысленно не раз.

– Пожалуйте! – повторил ключник, отворяя во всю ширину стеклянную дверь в сени.

Варя (читатель, надеемся, узнал в горничной г-жи Сусальцевой немую девочку, с которою он имел случай встретиться в начале нашего разсказа) притронулась слегка пальцами к руке своей госпожи, глядя ей в глаза и беззвучно шевеля губами. Антонина Дмитриевна поняла.

– С нами один чемодан, – сказала она ключнику, – велите его внести ко мне, a за сундуками пошлите сейчас подводу на станцию, чтоб они непременно были здесь к вечеру.

Варя, быстро прижав два пальца левой руки, подняла вверх три остальные вместе с пятью пальцами правой.

– Восемь мест всего, – объяснила барыня, между тем как немая проворно вытаскивала из кармана портмоне, a из него багажный билет и передавала его Никандру.

– Слушаю, пошлем-с, – промолвил тот с тем же невозмутимым спокойствием, – пожалуйте!

Полный аппартамент в нижнем этаже, состоявший из пяти комнат, – большой гостиной, кабинета, будуара, спальни, туалетной с мраморною ванной и комнаты для горничной, – уготованный Провом Ефремовичем для молодой супруги и в котором пробыла она лишь несколько дней пред венчанием и отьездом своим за границу, оставался наглухо запертым с самой минуты этого отъезда. Раза два лишь в год рачительный ключник входил в него с одним из молодцов, состоявших слугами в доме, и приказывал выколотить мебель и смести пыль с пола, чехлов и холста, прикрывавшего обитые шелком и дорогим французским кретоном стены гостиной и будуара, – выбирая всегда для этого время, когда «хозяин» уезжал из Сицкого. Сам Пров Ефремович, проходя большими сенями мимо наружных, запертых и укрепленных теперь широким поперечным железным болтом с большим висячим на нем замком дверей, как-то невольно каждый раз отворачивался и морщился…

– Что же это, из моих комнат кладовую сделали? – сердито вскрикнула Антонина Дмитриевна, остановившись пред этими незнакомыми ей еще, обитыми крупными головками гвоздей дверями.

– На всяк случай, сударыня, – объяснил своим спокойным тоном Никандр, выбирая ключ из своей связки и поднося его к замку, – потому как у нас на всем нижнем этаже никто не помещается…

Двери с визгом заржавевших петель и лязгом железа о железо отворились настежь.

На приезжих пахнуло, как из погреба, сырым и затхлым запахом… Антонина Дмитриевна брезгливо откинула голову назад. Едучи сюда, она готовилась «пережить несколько неприятных минут», но этого первого физического впечатления она не ожидала – и оно показалось ей как-то особенно тяжелым.

Ключник спешил между тем отворять оконные ставни.

– Да и окна скорее, – вскликнула она, – тут задохнуться можно!..

Теплый воздух и солнечный свет ворвались разом, словно торжествующее войско на вал неприятельской крепости, в глубокий до этой минуты мрак просторной комнаты.

Хозяйка ее как бы в изнеможении опустилась на стоявшее посреди гостиной pâté, обводя унылым взором кругом.

Стены, мебель, золотые рамы блестящих зеркал, художественные очертания булевых шкафиков и столов с флорентийскою мозаикой – все исчезало под однообразным, «мертвящим», казалось ей, покровом желтовато-серого холста и грубой кисеи; с консолей и этажерок убраны были знакомые и любезные ей груды фарфора и бронзы; пол без ковра резал глаза неприглядностью кое-где расщелившихся досок своих… Чем-то мертвящим действительно веяло от этого запустения. «Я его не предварила, конечно, – проносилось в голове молодой женщины, – но тогда он, может быть, уехал бы нарочно, чтобы не встретиться со мною, a теперь je suis maîtresse de la place»⁷, сказала она себе тут же, и что-то вроде усмешки пробежало на миг по ее озабоченному лицу.

Зяблин, войдя вслед за нею в комнаты, стоял с панамой своею и палкой в руке в нескольких шагах от нее и слегка покачивал головой, как бы угадывая ее ощущения и слагая с себя и с приятеля своего ответственность за них: мы, мол, ведь, вы понимаете, не могли святым духом знать, что вам вздумается приехать.

Варя тем временем успела скользнуть в следующие за гостиной комнаты и возвратиться оттуда. Подбежав к барыне, она с видимым неудовольствием в чертах быстро зашевелила губами и пальцами.

– У меня в туалетной воды нет в кранах, – обратилась с новою досадой Сусальцева к ключнику.

– Накачаем сейчас, – коротко отрезал он, проходя далее в будуар открывать ставни и окна.

– Да велите скорей внести мой чемодан, я переодеться хочу… Будьте так добры, – обратилась она по-французски к Зяблину, – когда муж мой вернется, велеть мне доложить об этом чрез мою горничную.

– Приказание ваше будет, сударыня, исполнено, – ответил «бригант», галантерейно склоняя свою подкрашенную в цвет воронова крыла голову.

– Да нельзя ли пока хотя в моем будуаре снять эти противные чехлы; я не привыкла сидеть на этой гадости.

– Сымем-с, – отозвался на это из-за дверей будуара Никандр.

Антонина Дмитриевна в сопровождении Вари прошла в туалетную. Зяблин вышел на крыльцо, надвинул шляпу на самые брови и, усевшись в одно из стоявших тут железных кресел, уложил подбородок на сложенные над набалдашником палки руки и вперил по направлению льва свои примигивавшие от слабости глаза, в тревожном ожидании возвращения своего приятеля. «Лишь бы только баталии какой не произошло, – думал он, – человек он хороший, конечно, только все же за это мужичье отвечать нельзя».