Проводив гостей и пожав в последний раз на крыльце руку графа (он старался не глядеть в то же время на Свищова), Степан Акимович вернулся в столовую, где Бобруйский, сидя все так же за столом, затягивался дымом папироски, пуская его затем тонкими, длинными струйками в воздух. Маленькие глазки его следили за ними, прищурившись и помаргивая.

– А ловок приятель ваш, ловок! – заговорил он, насмешливо глядя на угрюмо вытянутую физиономию хозяина. – Огрел вас на сто рублей-то, а?.. Старая жила, видать!

– Рокамболь¹, – читали вы роман французский? – так вот он самый и есть Рокамболь, надувало и разбойник! – воскликнул тот с таким забавным взрывом не остывшей еще досады на Свищова, что на лице «технолога» пробежала невольная усмешка. Но он тотчас же принял свой прежний мрачный вид.

– А убеждений каких человек? – коротко спросил он.

– Каких хотите! – фыркнул в ответ Степан Акимович.

– Либерал из постепеновцев? – презрительно уронил на это гость.

– Враль, скажите, из самых первых!

Бобруйский поморщился.

– В случае, если б о сегодняшнем у вас тут в окрестности болтать стали, не сбрехнет он чего… ненужного? – подчеркнул он слегка.

– Н-нет, – возразил Степан Акимович, – насчет этого опасаться нечего. Во-первых, потому для него выгоды в том нет. Верхнее чутье у человека есть: времятечение какое теперь – добре тоже понимает и что не известно еще, чья возьмет; так для чего ему на гибель, может, обрекать себя?.. А второе, нужен я ему, черту, в здешнем месте. Вели мы с ним оппозицию против магнатской партии нашей, в управу выбраны были даже, а теперь у нас опять другое дело в виду…

– А что он вас огрел сейчас, так это вам поделом! – неожиданно перебил его собеседник.

– Чего так? – пробормотал он недоумело.

– Положено с вас четыреста рублей получить, а вы от скаредности своей большой ста рублями полагали отделаться, а что остальные за себя дураков со стороны заставите заплатить… Так ведь это напрасно, скажу я вам.

– Что напрасно?

– А так что триста рублей все равно с вас взыщутся.

Степан Акимыч даже в лице переменился:

– За что же так? Вам требовалось четыреста целкашей, получили пятьсот без малого, чего вам еще больше?

– Так то сверх абонемента, а свою дань вы своим чередом внести должны… Не нравится, а? – злорадно взглянул Бобруйский на растерянный вид своего собеседника. – А пословицу знаете: взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Троженков как бы встряхнулся вдруг:

– Позвольте вам заметить, что я ни за что не брался и ни к чему в сущности не обязан…

– Ну, вы это объясняйте там себе Мурзину, или кому знаете… А только вот что я вам скажу-с: попадись к нам кто хоть кончиком волоска, так не уйдет он от нас и до конца века, – протянул Бобруйский таким тоном, от которого у Троженкова руки и ноги похолодели. Он безмолвно опустил голову.

Выражение какого-то торжества сверкнуло в глазах Бобруйского.

– Да, – сказал он, как бы вспомнив вдруг, – а кто этот «магнат», о котором у вас тут речь шла с гостями вашими? Недолюбливаете вы его с приятелем, а?

Губы дрогнули у Троженкова:

– Вот кого бы с корнем вырывать надо, так это таких эксплуататоров и ретроградов, – прохрипел он, – никому и ничему порядочному ходу не дает человек, сидит как паук в своей резиденции, паутиною своей весь уезд опутал, да и почитай всю губернию барству своему подчинил. Сам никуда, а губернаторы и власти к нему как к мощам прикладываться ездят.

– Что ж он, важный очень?

– Троекуров; первым себя аристократом по всей Империи почитает. В Петербурге самые первые люди ему нипочем…

– И богатство большое?

– Кабы не ограбил он меня, с сумой теперича бы ходил, – ответил на это Троженков, и зубы его скрипнули от старой, не остывшей с летами злости.

– Как так «ограбил» он вас? – спросил изумленно гость.

– А так, что законы у нас уж такие мудрые в России!

И Степан Акимович махнул рукой отчаянным движением.

– А теперь заместо чем у меня, у него тысяч полтораста, а не то и все двести доходу будет; завод один чего стоит!

– Завод?

– Да, сахарный, первый по всему краю здешнему.

– А место-то самое как называется?

– Имение то есть, его, генерала нашего?

– Да.

– Село Всесвятское.

– Далеко отсюда?

– Верст пятнадцать будет.

– В какой стороне?

– Тут сейчас от околицы моей вправо взять, на Блиново, а там первый встречный мальчишка укажет… Да вам на что это?

– А, может, я и понаведаюсь в те места, – как бы небрежно уронил Бобруйский.

– Берегитесь! – воскликнул Стапан Акимович.

– Чего это? Шлагбаумы у него разве по дорогам стоят? Без визы, как на заграничных паспортах, в царство его не пускают?

– Да для чего вам туда надо?

Тэт встряхнул насмешливо плечами:

– Любопытен я очень…

– Я говорю, – промямлил Степан Акимович, – на случай, если бы вам вздумалось…

– Что «вздумалось»?

– Остаться там как-нибудь… на время…

– А может, и останусь, – ухмыльнулся тот.

– Берегитесь! – повторил Троженков. – Много тому лет назад, до Каракозова еще дело было, – ввернул он шепотом, – был тут один, родственник ему даже по жене приходился, Овцыным звали его, из первых еще, знаете, деятелей… Так его этот самый генерал наш…

– Жандармам выдал?

И глаза Бобруйскаго сверкнули.

– Сам распорядился, – качнул отрицательно головой Троженков.

– Как так?..

– А так, что избил его нагайкой в кровь… Говорю вам, зверь, особь допотопная!.. Хорошо его в ту пору отработал за это Герцен в своем «Колоколе», я ему тогда корреспонденции отсюда посылал, да все ж ничего из того не вышло! – скорбно вздохнул Степан Акимович.

– Ну, меня не изобьет; я его как курицу одною рукой задушу, – пропустил на это сквозь зубы Бобруйский, машинально сдвигая пальцы этой своей, испещренной канатоподобными жилами, руки.

– Как знаете, a только, по-моему, бесполезно будет. Сильные у него здесь корни запущены.

– А сами же вы говорите: «вырвать» их надо? – заметил будто уже шутливо Бобруйский.

– Так – то так, а знаете, не промахнуться чтобы…

– Спрос не беда, увидим!.. Вот что, – сказал он, помолчав с минуту, – коли кто-нибудь из ваших этих, что были сейчас, спросит невзначай про меня, так вы так говорите, что выписывали вы меня из Москвы насчет вашей мельницы, да дорого я с вас за нее запросил: вы меня и отпустили, а я на родину свою, в Воронежскую губернию, на другой же день, сегодня, значит, и уехал. Поняли?

– Чего ж не понять!.. А как если кто из них «невзначай» же вас во Всесвятском встретит, знакомые они все там, а граф этот и тот мозгляк, что от запеканки от моей нагрузился допьяна, так те, слышали? – на генеральской дочке свататься, окромя того, вздумали, – таскаться, стало быть, туда будут, может, не один раз на неделе.

– А ну их к черту!.. Не захочу, не встречусь! – презрительно отрезал на это Бобруйский.

Степан Акимович поглядел на него теперь словно уже с некоторым благоговением:

– Отважные, как посмотрю я на вас: к волку в пасть прямо лезете!

Слова эти, по-видимому, пришлись по вкусу того, к кому они относились. Он снисходительно повел губами:

– А как если тут даже отваги никакой нет, а расчет простой?

– Расчет?..

– Да. Если, например, кого-нибудь полиция по городу ищет, а он в это время у полицеймейстера на чердаке сидит; так сколько у него шансов будет против того, кто в иное какое место вздумал бы спрятаться?..

– А ищут? – внезапно воскликнул на это Степан Акимович, переменяясь в лице.

Собеседник его, не отвечая, только прищурился на него.

– Спать пора, – проговорил он, зевнув, – тут что ли можно? – указал он на узенький и низкий угольный диван деревенского изделия, составлявший вместе с обеденным столом и дюжиной венских стульев всю мебель зальца, в котором они находились.

– Можно и здесь, – пробормотал хозяин, – я вам сейчас достлать велю.

– Не нужно, я так… Подушку, коли лишняя есть, одолжите!

И Бобруйский, видимо с трудом двигая ноги от усталости, потащился с места к дивану и протянулся на нем во всю длину, закинув руки за затылок.

– Вот и подушка, – молвил Троженков, бегавший за нею в свою спальню.

– Отлично!..

Бобруйский сунул ее себе под голову, повернулся лицом к стенке и тут же захрапел.

Степан Акимович в глубоком раздумье долго и недвижно стоял над ним, покачал затем головой, глухо вздохнул и осторожно на цыпочках выбрался из комнаты в свою опочивальню.

Но заснуть он долго не мог и тревожно переворачивался на своей постели до седьмого часа утра. Усталость взяла свое, однако: он заснул тяжелым сном, полным каких-то лихорадочных сновидений, и проснулся к полудню весь в поту.

Пред ним стоял со стаканом чая на жестяном подносе слуга его, все так же, несмотря на его чуть не пятидесятилетний уже возраст, сохранявший имя «Федьки», под которым познакомились мы с ним впервые в доме незабвенного Елпидифора Павловича Акулина[79].

– Заспалися же вы сегодня, страх, – говорил он, – уже не недужится ли вам, даже подумал.

– A гостю подал? – спросил Степан Акимович, перенося стакан с подноса на стоявший подле постели стол, уложенный всякими бумагами и счетами. Федька качнул головой:

– И помину их нету, гостя-то вашего.

– Как нету?

– A так что ушли… Сам я еще подняться не успел, a уж их и след простыл. Как пришел, так и ушел – моментально, значит, – широко осклабился Федька, произнося с видимым удовольствием словцо, вычитанное им в газетах, которые он поглощал с каким-то остервенением.

Хозяин вдумчивым взглядом уставился ему в лицо, прикусил губу и как бы бессознательно проговорил:

– Давай одеваться, да пегого вели в тележку запречь!..

Он проездил целый день по соседним с его усадьбами деревням, где держал кабаки, учитывая своих кабатчиков и собирая с них выручку, – он доводил их при этом до изнеможения, до кровавого пота придирчивостью своею и подозрительностью – и вернулся домой, пообедав по пути на каком-то постоялом дворе, к заходу солнца.

Въезжая к себе во двор, он увидел на нем отпряженный тарантас свой, данный им накануне для поездки во Всесвятское графу Снядецкому-Лупандину и Свищову и в котором же они уехали от него утром в имение графа. Кучер Степана Акимовича водил тут же по двору выпряженных из него, слегка взмыленных лошадей.

– Гнал-то чего тройку? – крикнул он на него гневно.

– Моя вина – я гнал, – раздался в ответ с крылца голос вышедшего из дома на стук его экипажа «московского браво», – обнять тебя спешил, – объяснял он со своим трескучим хохотом.

– Благодарю, не ожидал! – язвительно пропустил Троженков и даже руками развел.

– Ну, ну, вертай гнев свой назад, как говорится у вас по-хохлацки, да ступай скорее сюда, – продолжал смеяться тот, – такою трагикомедией угощу тебя, что скажешь спасибо.

Он подскочил к тележке, приподнял и стащил с нее высохшего как мумия под старость Степана Акимовича своими мускулистыми руками и облобызал с силой в пергаментные его щеки:

– Вот так лучше, – кричал он, не давая тому времени выговорить слова и увлекая его за собою в знакомую уже нам столовую, – жду тебя не дождусь.

– Чего вам еще треба? – отрезал все так же серчливо хозяин.

– Ну, чего губы надул! Сам меня на сто рублей подцепить хотел, когда знаешь, в каких я в настоящую минуту тонких нахожусь, это дружба по-твоему называется? А съесть меня готов теперь, что я из того вывернулся с обычною мне дипломатическою ловкостью, – лукаво подмигнул нахал и примолвил успокоительно, – верну их тебе, верну, будь покоен!

– Отдашь, не брешешь? – вскликнул Троженков, жадно впиваясь в него глазами.

– Будь покоен: из первых прибылей нашего дела отсчитаю радужную тебе в возврат…

Он опустился разом на стул, зорко глянул в свою очередь в глаза собеседнику своему и, понижая голос до шепота:

– A теперь говори настоящее: на что подписка-то эта собирается?

– На что? – повторил, морщась, тот. – Слышал, кажется…

Свищов покачал головой.

– Смотри, – проговорил он с расстановкой, – чтобы чего не вышло!

– Да ты что полагаешь?..

– Ничего ne полагаю и полагать не хочу… a залезать в чертово болото не советую…

Он примолк на миг, повел как бы машинально взглядом кругом комнаты:

– Федька говорит, он еще спозаранку ушел, этот твой…

– Ушел, – глухо отзвался Степан Акимович.

запел «le général Suichef».

– Куда? – кинул он вопрос, прерывая себя на полутакте.

– Не знаю.

– Назад будет?

– Для чего ему назад быть! В Воронежскую губернию, на родину свою, говорил, ехать хочет… Не сговорилися мы насчет мельницы…

– A ты его «насчет мельницы» выписывал? – насмешливо повторил «московский браво».

– A то на что еще? – уже словно обиженно возгласил Троженков. – На три постава хочу строить, настоящую, со всеми приспособлениями современной техники. Просил Мурзина выслать мне специалиста… Да такую цену заломил, черт… С тем мы и рассталися.

– Ну, как там знаешь! Коли не вернется, хорошо; a коли б совсем не являлся, и того лучше было бы… A теперь я тебе вот о чем… Лошадей твоих я заездил, a тарантас опять возьму у тебя, и пошли ты сейчас Федьку нанять мне лошадей на деревне. Выпью у тебя чаю и сейчас же марш!..

– Куда?

– К Острометову.

– Что ты у него позабыл?

Свищов вытащил из кармана письмо, запечатанное красным сургучом, с изображением на нем крупного герба под графскою короной, и протянул его приятелю.

– Щожъ се таке?

– Благородный вызов на барьер, – комическим пафосом проговорил Свищов.

– Это граф твой вызывает?

– Он самый.

– Того телю упитанного?

– Ты сказал!

– От-то дурень! За что так?

– При тебе ведь поругались вчера, слышал…

– Так тот же пьян был. Чего с пьяного спрашивать?

– А гонор графский на что же есть! Я ему объяснил, что этого так оставить нельзя.

Степан Акимович пытливо глянул в лицо говорившему:

– Нашто это тебе, объясни мне, прошу!

Свищов ткнул себя пальцем в лоб:

– Соображения высшего порядка, многоуважаемый.

– Должны они, значит, на поединок выходить после этого? – спросил чрез миг опять Троженков.

– Никогда, – ответил серьезнейшим тоном его собеседник, между тем как все черты его подергивало от пронимавшего его все так же смеха.

– Извинения тот просить будет, полагаешь?

– Никак. Приедет, напротив того, тебя в секунданты к себе просить.

Степан Акимович испуганно замахал руками.

– Не пойду, ну его совсем.

– Глупо! Когда говорю я тебе, что ничего из этого не выйдет, комедия одна.

– Выгода же какая ж из того будет, не дойду я до того никак!

– А вот какая: во-первых, выходить они на барьер не выйдут, а разговор об этом такой пустим, что до Москвы и до самого Петербурга дойдет, постараться можно… В газеты коррепонденцию с места такого рода пустим, что вся, мол, история вышла из соперничества двух противников, претендующих равно на руку дочери одного известного здешнего сахарозаводчика и аристократа… Понял теперь?

И Свищов подмигнул с торжествующим выражением на лице.

На лице его слушателя выразилось в свою очередь удовольствие:

– Штука сия добрая есть! Нашему магнату не понравится…

– Так даже не понравится, что как узнает он об этом, то велит своим лакеям рыцарей наших за порог к себе не пускать.

– Так ведь ты же сам повез к нему сего твоего графа? – возразил на это изумленным тоном Степан Акимович.

– Повез!.. Мало того, – примолвил, похваляясь, Свищов, – так даже навинтил я его, что у него теперь из головы не вышибить, что должен он непременно присвататься к Троекуровой дочери.

– Как он теперь свататься будет, коли ты сам так устроить хотишь, чтобы тот его к себе не пускал?

– На то и веду, чтобы так вышло.

– Не разумею, хоть убей!

И Троженков недоумело пожал плечами.

«Московский браво» поглядел на него с видом сожаления:

– Эх, как посмотрю на тебя, умен ты, да не совсем. Так слушай! Приехал этот господин сюда из Питера в надежде чрез дворянские выборы карьеру себе сделать. Графство себе какое-то ледащее добыл, именье наследовал порядочное, от природы туп: в силу всего этого аристократом себя почитает.

– Так! – подтвердил Степан Акимович.

– В башке его, значит, первым делом сложилось, что должен он здесь войти в знакомство и дружбу с такими же аристократами, каким почитает он себя сам, и, разумеется, первым нумером является тут Троекуров, он о нем еще в Петербурге слышал. На железной дороге, как ехали мы с ним сюда, подробно меня расспрашивал, что и как, и что непременно хочет быть у него. «Вы, мол, с ним знакомы?» – «Знаком». – «Можете меня представить?» – «С удовольствием». И действительно, я с удовольствием, и насчет тоже женитьбы его с барышней такую пену ему сбил… Потому все равно, он не чрез меня, так чрез предводителя, или сам поехал бы просто, «представился бы». И, разумеется, обратился бы сейчас в послушного сателлита, безвольно вращающегося вокруг того же генеральского солнца. В магнатском лагере было бы лишь одним голосом больше… А мы на него расчет свой должны вести.

– Какой расчет?

– А такой, что чем больше надеется он теперь на дружбу и даже родство с Троекуровым, тем злее станет он на него, когда ему там дверь пред носом захлопнут. Понял?

– Понял! А опосля что?

– «А опосля», – передразнил его Свищов, – он натурально душою и телом перекинется со злости к нашей партии.

– Добре! А там что?

– А там то, что мы его в предводители выберем.

– И выберем, и будь ты в этом благонадежен.

Глаза так и загорелись у Свищова: старик Юшков за дряхлостью лет, может, и сам откажется, а может, и не доживет до новых выборов. А если и захочет опять баллотироваться, так тут железная дорога наша ему поперек дороги ляжет.

– И он на нее не согласен? – спросил живо Троженков.

– Разумеется; с генералом одна душа у них, как всегда. Тот так прямо при нем мне и сказал: «Мы с Павлом Григорьевичем, говорит, и на сей раз, вероятно, во мнении не разойдемся». А олух старый головой кивает: «Само собою», – говорит.

– Оппозиция, значит, полная нам будет?

– На их же шею… А потому, понимешь, половина их партии, коли еще не более, перейдет в этом вопросе на нашу сторону. Кто себе враг, а тут один дурак не поймет, что выгоду может себе, почитай, каждый выкроить из такого дела, где миллионы потекут в губернии. Кого прямо заинтересовать можно, а кто на доставках будет рассчитывать пользу себе получить: кирпич, камни, шпалы, стройка будок и станций, продовольствие рабочих, продажа вина… Кабаков что ты одних новых по линии поставишь, многоуважаемый! – воскликнул он с новым смехом, ударяя в порыве восторга приятеля своего по плечу с такою силой, что тот даже вскрикнул:

– А ну тебя, сиволапого! – и принялся тереть плечо ладонью. – Выгоду, конечно, каждый свою понять должен, – подтвердил он по некотором молчании, – и они могут действительно на выборах в меньшинстве остаться.

– А как когда мы им представим человека нового, петербургского камергера… Да и самый этот титул, что конечно, говорю опять, гроша в сущности не стоит, а на уездную-то массу все же эффект он свой произведет… А как еще шепнуть ловко, что он-де нарочно прислан сюда из Петербурга известною особой, – подчеркнул таинственным тоном Свищов, – которой ни в чем отказа не может быть, чтобы добиться для формы заявления земства насчет этой дороги… Так если всю эту обстановку устроить надлежащим образом, можем мы их сломить, как ты полагаешь?

Он говорил спешно, обрывисто, с лихорадочным оживлением, весь словно приподнятый накипью назревшего в нем интрижного замысла.

Троженков, видимо разожженный горячностью речей приятеля, покачивался на своем стуле, раздумывая и соображая:

– Д-да, – выговорил он наконец, – может пройти, может… Выберут в предводители, чтоб он на земском собрании председал по этому самому вопросу… Даже скромным большинством пройти может, – как бы уже про себя промолвил он чрез миг, потирая себе руки нервным движением.

– То-то же, дошел, наконец, своим умом! Ну, а теперь посылай скорее лошадей мне нанять; хочу еще сегодня поднести картель другу моему Степе Говорилову.

– В ночь приедешь; спать уж он будет.

– А я его с постели подниму: пусть терзается от страха смертного! – злорадно отозвался на это «московский браво».