Колеса новоприбывших грохотали уже под самыми окнами. Хозяин выбежал встречать их на крыльцо. Свищов первый выскочил из экипажа.

– Готовь ужинать на троих гостей! – с хохотом возгласил он. – Tres faciunt collegium¹, кроме нас двух с графом привез тебе третьего, – и он указал на Острометова, вылезавшего из своей следовавшей за тарантасом кареты. – Степан Гаврилович Острометов, Степан Акимович Троженков, – разводил он театрально руками, представляя их друг другу, – два Степана, два стакана, достойные чокаться на дружеской пирушке…

запел он громким и хриплым голосом, надрываясь от смеха и похлопывая тяжелою как пудовая гиря дланью по спине то одного, то другого представленных им друг другу лиц.

– Очень рад, очень рад! – повторял хозяин, пожимая кругом руки.

– О нем до тебя, наверно, вести дошли, – продолжал расписывать Свищов, указывая на Острометова, – Степа Говорилов, душа-человек, миллионер, поэт, музыкант, балетоман, на все руки хват.

– Ну полно тебе, голубчик, полно! – прерывал его с притворною скромностью Степа, весь пыжась между тем от удовольствия, которое причиняли ему эти шутовские похвалы.

Граф в то же время, изображая на лице своем вид грансеньора, удостаивающего своим присутствием любительский спектакль в «буржуазном» доме и вспоминая, «как очаровательно при таких оказиях умел держать себя» его бывший начальник и вечный образец граф Паванов, снисходительно и тонко усмехался одним кончиком губ.

– В комнаты пожалуйте, господа, – приглашал хозяин, – свеженько еще на дворе… А у меня, – прибавил он, понижая голос, – приезжий тут один сидит.

– Кто такой? – вопросил граф, чуть-чуть морщась, но все с тем же намерением грансеньорской снисходительности в интонации голоса.

– Рекомендованный мне из Москвы Степаном Михайловичем Мурзиным…

– Три Степана, три стакана!.. – запел, прерывая его с новым хохотом, Свищов.

– Степан Михайлович Мурзин, одно из светил русской науки, – многодумно качнул головой Степа, вспомнив кстати о занятиях своих «египтологией».

– Да-с… Так вот он самый прислал мне письмо с этим молодым человеком… Специалист по техническим знаниям, а я мельницу думаю перестраивать, так вот… Пожалуйте, господа, пожалуйте! – не договорил Троженков, пропуская гостей своих из передней в залу.

– Лев Гурьевич Бобруйский, – представил его хозяин новым гостям своим и назвал их поименно тоже.

Граф, не подавая руки, повел поощрительно головой в сторону «специалиста по техническим занятиям»: не стесняйтесь, мол, тем, что видите пред собою такое лицо, как я. Свищов подозрительно прищурился, выводя, очевидно, свое какое-то особенное заключение из мрачной наружности того же «специалиста».

Тот со своей стороны отвечал на поклон их небрежным, чтобы не сказать грубым, движением головы.

– Ну что, позабавились у нашего магната? – поспешил заговорить Троженков, обращаясь к графу.

– Очень приятно было, очень, – отвечал тот, – почтенная семья и барский дом в настоящем смысле слова.

– От вонючей свечки старого помещичьего плантаторства последний огарок догорает, вот так вернее могли бы сказать! – злобно хихикнул на это «московский браво».

– Странное сравнение!

И граф с недовольным видом высоко приподнял плечи.

– Нет, ваше сиятельство, нет, это в точности так, господин этот деспотизмом старых предрассудков своих и реакционерством имеет самое пагубное влияние на весь здешний околоток; настоящий враг прогресса…

– Насчет нашего проекта – полнейшее фиаско, – сказал Свищов, значительно взглянув на хозяина, – в содействии своем отказал наотрез: сахар свой он и по шоссе повезет, a на общий интерес ему наплевать.

– Потому гражданин великий! – язвительно прошипел Троженков: – от него другого и ожидать нельзя было.

– Это насчет чего же? – спросил Петр Капитонович.

– Железная дорога предполагается, имеющая принести неисчислимые пользы всему краю, но от которой не ожидает для себя личной выгоды наш генерал, значит, и не треба ее!..

Граф насторожил ухо:

– Железная дорога!.. И генерал Троекуров на нее не согласен? Удивляюсь!.. В наш просвещенный век каждая новая линия есть, так сказать, новый проводник цивилизации… Я со своей стороны, господа, имею честь состоять ныне в числе крупных землевладельцев здешней местности и готов всегда… Так что если бы вам по этому делу нужна была, так сказать, рука в Петербурге…

– Сильнейшею располагаем уже там, сильнейшею, – и Свищов замигал обоими глазами, – согласие от здешнего генерала требовалось единственно pro forma; обойдемся и без него отлично.

– Я предложил, a там как вам угодно будет, – сказал на это граф, видимо уколотый тем, что его «рука в Петербурге» оставлялась без внимания.

Свищов со свойственною ему фамильярностью потрепал его по плечу:

– Спасибо нам скажете, что не почитаем нужным воспользоватся в настоящее время протекцией вашего сиятельства, не желая мешать на первых порах дружеству вашему с нашим магнатом… Планам вашим препятствовать не хотим, поймите деликатность! – добавил он, понижая голос до шепота и лукаво подмигивая…

Петр Капитонович покраснел даже:

– Какие планы, я вас не понимаю? – досадливо пробормотал он.

– Ну, ну, сиятельный, не притворяйтесь!.. Ведь и ты туда же, Степа? – обратился он к Острометову.

– Что я?

– Насчет культа красоты генеральской дочки, Марии Борисовны… Губа-то у тебя не дура, брат, почитаю обязанным сознаться. Тициановых красавиц напоминает барышня, да и деньжищ немалую толику отвалит в приданое ей папаша. Таких невест в России много ли!..

Степа в свою очередь изобразил недовольство на своем, сияющем обыкновенно как медный таз, лице.

– У тебя всегда дурацкие шутки!..

Но Свищов продолжал гаерничать, как говорится, «вовсю».

– А ну-ка, ну-ка, поклянись графу, что не питаешь злокозненного намерения стать ему поперек дороги?

– Милостивый государь, позвольте, – воскликнул, выходя из себя, Петр Капитонович, между тем как Степа растерянно хлопал глазами, не зная, обижаться ему или радоваться мальчишеской выходке старого нахала. Хозяин счел нужным вмешаться.

– Не обращайте внимания, господа, – закивал он на Свищова, – не может человек без того, зуда известный, школьник и на шестом десятке, какой был студентом…

– Я полагаю, надо знать, с кем шутить можно, – величественно отрезал на это Петр Капитонович. «И черт меня понес сюда ехать!», проносилось у него в голове.

– Ну, а насчет кормления что же? – спрашивал тем временем Свищов, как бы ничего не слыхав и не замечая.

И он побежал навстречу слуге, входившему в эту минуту в комнату с грудой тарелок и столовых приборов.

Компания уселась за стол.

– Вина тащи больше, Федька, вина! – командовал «московский браво».

– Неважное оно у меня, в городе нашем лядащем купленное, – извинялся Степан Акимович, – a вот насчет вишневки, – молвил он, направляясь к одному из окон, на котором стояло несколько засмоленных бутылок этого напитка, – могу рекомендовать; настоящая наша хохлацкая, с пид Пивтавы, запеканка.

– Давай, давай ее сюда, отличная штука!.. A старка[78] есть?

– И старка найдется, – смеялся Степан Акимович, отправляясь к шкафу и доставая оттуда новую бутылку.

– Восхитительно, упоительно! – запел диаконским басом Степа Острометов, ужасно, видимо, старавшийся изображать из себя в эту минуту лихого малого.

Старка действительно оказалась отличною. Через десять минут от нее не оставалось ни капли.

Федька между тем внес, с трудом держа в руках, и уставил на стол блюдо с огромным куском жареной говядины.

– À la française, messieurs⁴, я буду резать, – заголосил Свищов, вооружаясь большим кухонным ножом, – давайте ваши тарелки; побольше или поменьше – говори каждый! Вам побольше, разумеется? – с бесцеремонным смехом спросил он Бобруйского, не проронившего ни единого слова до этой поры и прислушивавшегося к речам этих незнакомых ему людей с нескрываемым выражением глубокого к ним презрения в прищуренном взгляде и судорожно подергивавшихся губах.

– Побольше действительно, – ответил тот совершенно спокойно, – a только вы-то из чего заключили?

– Да уж вижу, зубы у вас такие, – объяснил Свищов не смущаясь.

– Какие ж у меня зубы, по-вашему?

– Известно, волчьи, – расхохотался он во всю мочь.

«Специалиста» словно обухом пришибли эти слова в первое мгновение. Он смолк, заметно побледнел и повел только на нахала взглядом, от которого тому стало неожиданно жутко.

Лицо его тотчас же приятно осклабилось, и голос зазвучал как бы искательно:

– Вы давно из Петербурга?

– Недавно! – отрезал Бобруйский, принимаясь уписывать свою порцию.

– Что у вас там делается, что делается в Петербурге! – поспешил заговорить хозяин, обращаясь к графу.

– A что?

– Помилуйте, жить покойно никому не дают: что ночь, то у одного, то у другого обыски производят, в III Отделение таскают; интеллигентное юношество под власть дворников отдали…

Свищов закивал утвердительно головой:

– У нас, известно, никогда и ни в чем меры не знают.

Граф Снядецкий-Лупандин счел нужным протестовать:

– Вы согласитесь, однако, господа, – произнес он внушительно, – что после того, что произошло в день 2 апреля, правительство не могло не прибегнуть к некоторым исключительным, так сказать, мероприятиям…

– Положим, – возразил с напускною горячностью Троженков, – оно может там себе распоряжаться для самоограждения, употреблять своих агентов на разоблачение крамолы, как строчат себе известные московские публицисты, – ядовито пропустил он, – но оно, позвольте вам сказать, не имеет никакого права лишать массу граждан законных гарантий свободы, a учащуюся молодежь даже крова и хлеба… Тем более что и крамолы никакой нет… Какой-нибудь одиночный случай!.. A остальное одна выдумка жандармов и шпионов того же правительства.

– Я полагаю, вы ошибаетесь, – заговорил опять граф с кислою усмешкой (ему казалось, что он в эту минуту как бы представлял собою в некоторой мере это «правительство»), – правительство в данном случае менее всего виновато: у нас есть партия… к счастию немногочисленная… почитающая себя plus royaliste que le roi⁵, как говорится, и которая науськивает его в своих газетах на всякое стеснение свободы. Но настоящие наши государственные люди – я, смею сказать, близок ко многим из них, – примолвил он с самоуверенною скромностью, – эти люди исполнены самых либеральных намерений и горячо отстаивают во всех случаях тот освободительный дух, которым проникнуты, так сказать, все благодетельные реформы нашего царствования… У меня даже недавно был по поводу этого самого очень интересный разговор в клубе. Играли мы: генерал-адъютант Лупов, александровский кавалер, шталмейстер князь Шастунов, граф Наташанцев, директор департамента, и я… И Наташанцев прекрасно тут сказал: «Я, – говорит, – прослужил почти всю жизнь на дипломатических постах, знаю Европу вдоль и поперек, и скажу вам, messieurs, что, по своему демократическому духу, нет страны в мире, где свободные учреждения имели бы так много шансов пустить корни, как в России».

И Петр Капитонович с высокомерною уже улыбкой обвел взглядом своих собеседников: что, мол, можете вы после этого сказать?..

Но к некоторому его изумлению, ссылка его на авторитет такого лица, как граф Наташанцев, «прослуживший почти всю жизнь в Европе», не произвела ожидаемого им действия.

– Ваши графы могут ворочать себе языком, сколько им угодно, – буркнул, жуя говядину свою во всю щеку, Бобруйский, – a настоящее-то положение таково, что после тех «мероприятий», о которых вы говорили, интеллигентной молодежи в Петербурге чуть не стадом всем приходится бежать оттуда, либо с голоду помирать.

– Отчего же «с голоду»? – спросил Петр Капитонович, чувствуя новый укол от резкого тона, с каким произнесены были эти слова. – Я не понимаю…

– Само собой что не понимаете: играете в клубе, жалованья, может, несколько тысяч получаете, так где же вам это знать! A как если бы вы потрудили себя поглядеть на те конуры и углы, в которых заставляет нужда жить русскую молодежь… да когда еще и из таких хлевов гонит его вон хозяйка от страха полиции, да если еще он не стипендиат, a кормится единственно от уроков, и ему теперь в них отказывают ради того, что он студент, a на студента теперь, благодаря правительству вашему, хуже чем на уличного мошенника смотрят, так вы вот это мозгами своими сообразите!..

«Невозможный тон, невозможный!» – говорил себе граф Снядецкий-Лупандин, чувствуя себя совсем уже не в обществе своих «перов».

– Я, конечно, не стану с вами спорить, так как вам, надо полагать, это по собственному опыту известно… – начал было с видимым намерением язвительности он…

Но Свищов не дал ему продолжать.

– Нет, ваше сиятельство, нет, – заговорил он как бы примирительно, – против этого возражения нет. Положение нашей учащейся молодежи ужасно, это факт. Правительство обязано обеспечить всеми средствами ее существование, a оно, напротив, теснит ее всячески и возбуждает, и удивляется еще потом, что видит в ней себе врага.

– Именно так, именно, – подтвердил Троженков, – a эти последние стеснения уж ни на что не похожи…

Он кашлянул и как бы скользнул взглядом в сторону Бобруйского:

– Молодым людям действительно приходится теперь умирать с голоду, и если бы, к счастию, общество само не поняло, что оно обязано прийти им на помощь…

Свищов прижмурился и зорко воззрился в него:

– Каким манером? – коротко спросил он.

– В Петербурге и в Москве открыта в пользу их подписка.

«Московский браво» беззвучно повел губами. «Эксплоатация сейчас в ход пойдет!» – тотчас же сообразила его сметливая голова.

– Негласная, разумеется? – сказал он чуть-чуть насмешливо. – Иначе, само собой, полиция не дозволила бы.

Степан Акимович кивнул головой вниз:

– Само собой!.. И прекрасно идет, – примолвил он, – вот спроси их, – указал он на Бобруйского.

– Несколько тысяч уж собрано, – кивнул тот утвердительно в свою очередь.

– Господа, запеканочки повторительно! – возгласил хозяин, раскупоривая вторую бутылку и разливая ее по стаканам гостей своих. – Добрая запеканка, а?

– В голову бьет уж очень, – отозвался граф.

Степа Острометов взглянул на него с пренебрежительною улыбкой и, не отрывая от губ, опорожнил стакан свой до дна.

– Вы, видно, в Петербурге одну дамскую малагу или люнельчик⁶ привыкли пить, – проговорил он, молодцевато стукнув донышком стакана по столу.

– Почему вы так думаете, милостивый государь? – тотчас же и огрызся на это Петр Капитонович.

– Господа, позвольте два слова, – торжественно вымолвил в эту минуту хозяин, – мы здесь в дружеской компании, между людьми равно интеллигентными и имеющими, смею доложить, право вполне доверять гражданским чувствам друг друга. Я полагаю поэтому, что никто из нас сора из избы не вынесет.

– ^7-Pardieu, – воскликнул Степа, наполовину уже готовый, – on est gentilhomme, ou on ne l’est pas^-7!

– Ha какой предмет интродукция? – захохотал «московский браво».

– К тому говорю, господа, – пояснил Троженков, – что в лице Льва Гурьевича Бобруйского имею честь вам представить доверенное лицо комитета, образовавшегося для сбора по всей России пожертвований на пользу нашей дорогой интеллигентной молодежи, изнемогающей под двойным гнетом нужды и преследований правительства…

– Бррраво! – крикнул Степа.

– Я не сомневаюсь, господа, – продолжал Троженков, – что каждый порядочный человек, каждый, можно сказать, либеральный ум поймет, какое значение имеет эта молодежь для всего будущего России…

– Понимаем! – рявкнул опять Острометов.

– В ее стремлениях, в ее неодолимой никакими препятствиями энергии мы видим залог будущей свободы страны нашей, – страны, которая до сих пор умела заслужить себе единственно название «большой Федоры», и только при осуществлении того, к чему общими усилиями своими стремится эта молодежь, может добыть себе право на то, чтоб уважающие себя люди назвали ее своим отечеством.

– Каков Демосфен⁸, каков! – покатывался уже со смеху Свищов. – Острея, ядовитости-то сколько.

– Итак, прежде всего предлагаю вам всем равно священный тост, господа, – выговорил со слезами умиления в горле оратор, – за нашу дорогую молодежь!

– Урра! – повторил Степа, топая ногами и стуча ножом по своей тарелке.

Третья бутылка запеканки разлита была по стаканам.

Свищов потянулся через стол со своим стаканом к Бобруйскому:

– Старое студентство в лице моем приветствует молодое в лице вашем. Vivat academia et pereat⁹… да погибнет то есть все, что стоит на пути его преградой к прогрессу и свободе, да погибнет, да, урра!..

– A вы что же, ваше сиятельство, не прихлебываете? – обратился хозяин к графу. – Смею думать, что тост мой находит полное сочувствие и в вашем, могу сказать, просвещенном чувстве?

– Конечно… помилуйте… молодежь… Это, как вы изволите справедливо говорить, единственная наша надежда… Я всегда рад… – бормотал несвязно Петр Капитонович, у которого начинало двоиться в глазах.

– Рад бы в рай, да грехи не пускают; на цуфуски¹⁰ свои не надеетесь, должно быть? – захихикал Степа, вливая себе залпом в горло третий стакан полтавской наливки.

– Что хотите вы этим сказать, милостивый государь? – обернулся к нему красный, как рак, Петр Капитонович.

Но хозяин прервал их опять новою речью:

– При таком очевидном у всех нас единодушии, господа, я считаю вполне уместным в настоящую минуту обратиться к вам с приглашением выразить, так сказать, вещественными доказательствами невещественные отношения ваши к нашей дорогой молодой интеллигенции. Да будет здесь предстоящий Лев Гурьевич Бобруйский живым очевидцем и свидетелем нашего общего к ней душевного расположения и сочувствия к неправедно претерпеваемым ею мукам!.. Вот моя лепта, господа! – заключил он, вытаскивая из кармана бумажник, вынул из него радужную ассигнацию и кинул ее на стол.

– Урра!.. Бери все! – завопил Степа Острометов, швыряя в свою очередь портфель свой на стол. – Двести… триста… не знаю, сколько, все бери… на молодежь!

Троженков потянул к себе бумажник и принялся считать вложенные в него деньги:

– Двести семьдесят три рубля…

– Еще вот на, бери! – гоготал Степа, запуская пальцы в кармашек жилета и выкидывая оттуда несколько мелких монет. – И еще дам… Что нужно?.. Мне наплевать, я боярин… Для молодежи… я сам, сам… А вы что же? – уставился он вдруг пьяными глазами на Петра Капитоновича. – Или только что графом прозываетесь, а в кармане фюить, ветер свищет?..

Тот даже с места вскочил. Губы его дрожали.

– Милостивый государь, – заговорил он, задыхаясь от волнения, – я не могу вам дозволить вашего дерзкого обращения со мной и приглашаю вас извиниться, а иначе…

– А ну-ка, ну-ка, что «иначе»-то? Или думаете, я вас испугался?..

– Вы пьяны, и потому разговаривать с вами в эту минуту я считаю лишним, а когда придете в себя… – граф не договорил и только плеча приподнял.

– Ну и что же… ну и приду, и все равно… Из Петербурга граф… Эка невидаль!.. А вы пока выкладывайте… на молодежь… выкладывайте! – не унимался расходившийся Степа.

– Во хмелю вельми задорен юнец… – хохотал в свою очередь Свищов, которому эта грубая сцена доставляла видимо большое удовольствие, – не обращайте внимания, граф!..

Петр Капитонович весь обратился в величественность:

– Я, признаюсь вам, жил всегда в таком обществе, где люди умеют себя иначе держать и отвечают за свои поступки, – подчеркнул он веско.

«Московский браво» придал немедленно серьезное выражение своей физиономии:

– На этот счет будьте покойны, – прошептал он, наклоняясь к нему, – его можно будет заставить дать вам надлежащее удовлетворение.

– Вы полагаете? – пробормотал граф Снядецкий-Лупандин, глядя на него уже несколько растерянно.

– Убежден… и даже очень рад буду, что вы дадите ему хороший урок, – подтвердил Свищов тем же серьезным тоном…

– А вы вываливайте, вываливайте-ка из кошеля, господин граф петербургский; нечего с соседом шептаться! – повторял тем временем Степа, еле уже шевеля языком и хлопая пятерней по скатерти. – На молодежь!.. На нашу до-доро-гую моло-дежь…

– Позвольте без ваших советов! – отрезал Петр Капитонович и, обращаясь к Бобруйскому, с тем же глубоко презрительным выражением в чертах безобразного лица безмолвно внимавшему происходившей пред ним стычке: – Я со своей стороны, – как бы покровительственно усмехнулся он, – весьма рад внести и свою доброхотную лепту на предмет, столь достойный общественной поддержки, как тот, который… на который вы уполномочены собирать… Сколько прикажете?

– Какая ж «доброхотная лепта», коли выспрашиваете! – фыркнул на это тот.

– Вашему сиятельству, – поторопился вмешаться опять хозяин, – по званию уже вашему, смею думать, никак не приличествует жертвовать в меньшем объеме, чем такому, например, пролетарию, как я, – выговорил он с кисло-сладкою улыбкой.

– Извольте-с! – героически сдерживая прорывавшуюся у него изнутри досаду, усмехнулся в свою очередь граф, вынимая из бумажника сторублевую бумажку. – У вас что же, сборная книжка есть, записываются? – как бы небрежно спросил он опять Бобруйского.

– В данном случае книжка немыслима, ваше сиятельство, помилуйте! – заспешил еще раз ответить за того Троженков. – Собирается без ведома и как бы даже в виде протеста против правительства. Если бы жандармерия каким-нибудь случаем напала на такую книжку, могли бы выйти самые великие неприятности для всех почтенных лиц, у коих имена прочли бы в ней голубые шпионы те…

– Совершенно верно, я этого оботоятельства не принял во внимание, – согласился немедленно Петр Капитонович, ужаснувшись даже в душе при мысли, что «голубые шпионы» могли бы прочесть его графское имя в такой книжке.

– Мы на веру, ваше сиятельство, на веру! – глухо засмеялся Степан Акимович, собирая в пачку лежавшие на столе ассигнации и передавая их Бобруйскому. – Извольте получить, Лев Гурьевич.

Тот сгреб деньги в комок и сунул их за пазуху без дальнейшего разговора.

– Ну, a ты, брат, что же не присоединяешься? – обратился хозяин к Свищову с заметно для того лукавым оттенком в шутливом тоне вопроса.

– С удовольствием, с удовольствием… еще бы! – «Le général Suichef» погрузил руку в карман панталон и вытащил оттуда две красненькие… Он взглянул на них как бы с удивлением, усмехнулся и дернул плечом.

– Как на смех, захватил с собою сегодня такую малость, что не смею предложить… A потому сделай мне одолжение, caro amico¹¹, внеси за меня такие же сто рублей… Возвращу при первом свидании.

Троженков повел на него чуть не бешеным взглядом, но нашел силу сохранить отчасти спокойный вид.

– Хорошо, – промолвил он скороговоркой.

– Так пожалуйте!

И Бобруйский, глядя на него во все глаза, протянул тут же к нему руку за деньгами.

Свищов закусил себе губу до боли, чтобы не расхохотаться во всю глотку: до того забавен был для него отчаянный вид Степана Акимовича, попавшегося в собственную ловушку. «Я, брат, бывалый, не надуешь, камуфлеты сам умею подпускать», – говорил он себе, мысленно торжествуя, между тем как Троженков дрожащими пальцами перебирал мелкие ассигнации в вынутом им собственном портфеле и отсчитывал из них нужную сумму под неотступно устремленным на него взглядом Бобруйского.

– Я полагаю, однако, пора и по домам, – сказал, поднимаясь в то же время с места, граф Снядецкий-Лупандин, – светает.

Розовое сияние ранней весенней зари брезжило действительно уже в окна.

– И точно пора, – подтвердил «московский браво», быстро подымаясь тоже (ему никак не хотелось дать случай Троженкову для какого-нибудь «объяснения» с ним наедине). – Вам отсюда близко, верст пять всего, a мне восвояси целых пятнадцать тащиться, так я уж у вас переночую, – объявил он графу с обычною своею бесцеремонностью.

– Сделайте милость, – пропустил сквозь зубы тот.

– All right¹²!.. Едемте!.. Федька, вели тарантас подавать!.. Ласковому хозяину за хлеб-соль и дружбу спасибо в пояс, a за запеканку до полу, – шумно заявлял Свищов, ухватывая руку Степана Акимовича и стискивая его холодные, вырывавшиеся от него пальцы.

– Свищов, друг сердечный, тараканчик запечный, – застонал вдруг плачущим голосом, покачиваясь на своем стуле, Степа Острометов, – на кого ты оставляешь меня, сироту!

– Не оставлю, брат, не оставлю, – хохотал тот в ответ, – упакую тебя в карету и отправлю в Борисово поклажеобразно.

– Merci, mon ami!.. Ты… Я тебя люблю, потому ты, брат, шельма, умный… всякого об… оборудуешь… Я своих тех дураков, в шею, a тебя нет, потому я… боярин… Я этого петербургского графа… Я раздавлю!

И Степа хватил кулаком по столу так, что все на нем зазвенело и закачалось.

– За что ж это вы, помилуйте, посуду мою бьете! – вскликнул грубо Троженков, все сильнее и сильнее разгоравшаяся досада которого как бы искала только случая вырваться наружу.

– Федька, – крикнул Свищов в свою очередь, – a помоги ты мне его поднять!..

– Извините… я заплачу, за все заплачу, мне наплевать, я… бо… боярин! – лепетал Степа, бессмысленно мотая рукой по воздуху.

Свищов и Федька подхватили его под мышки с обеих сторон и вывели на крыльцо.