Пошла стряпня, рукава встряхня!

Троженков ошибался: Степа Острометов еще не спал, когда под крыльцо его деревенского дома подъехал, еле-еле дотащившись до него на скверных крестьянских лошаденках, Свищов.

Степа, в халате, всклоченный, с помятою еще после вчерашней попойки физиономией, ужинал или, вернее, обедал, так как поднялся с постели часу в девятом вечера, в своем кабинете, в компании некоего соседа своего и приятеля, «отставного унтер-офицера из дворян» (таких немало развелось в наши дни), по фамилии Плеханова, малого лет двадцати пяти, с красненьким как яблочко, безбородым личиком и румяными губками рта, похожего на пуговку. Пред ними лежали на тарелках обглоданные остатки только что поконченных цыплят и стояла на три четверти уже пустая бутылка мадеры.

– Свищура, друже сердечный, здорово! – радостно вскликнул Степа, увидав входящего. – Откуда ты? От хохла твоего?.. Ну, накатил он меня, брат, запеканкой своею! И добрая же была она, покойница! – хрипло загоготал он. – Ты такой, Плеша, в жисть не пивал, – обратился он к своему компаньону, – да и не по силишке тебе! На что уж я питух, – молодцевато крякнул он, – да и то с ног сшибло.

Свищов тем временем опустился на стул, уткнулся глазами в пол и принялся обеими руками крутить зуавские усы свои с таким мрачным видом, что Острометов удивленно поглядел на него:

– Что молчишь, устал, питаться хочешь? Я велю сейчас… Эй, человек, – кликнул он слугу, – прибор, и подавай, что там есть.

– Я к вам, – как бы не почитая нужным отвечать на такие суетные вопросы, проговорил гробовым голосом Свищов, – я к вам от графа Петра Капитоновича Снядецкого-Лупандина.

– Это ты, значит, к нему после вчерашнего поехал… Я ведь, брат, ничего не помню, – примолвил все с тою же самодовольною молодцеватостью Степа, махнув рукой.

– От которого я уполномочен передать вам письмо, – продолжал тот, как бы опять пропуская сказанное мимо ушей.

– Письмо?

У Степы как-то вдруг екнуло сердце от этого странного, официального тона человека, с которым он состоял в обычной ему «амикошонской» дружбе.

Тот вынул конверт из кармана, поднялся с места, передал его Острометову, кивнул при этом коротким холодно-учтивым поклоном и, усевшись, принялся опять все так же мрачно крутить усы свои.

Степа задрожавшими пальцами сорвал обложку письма… Пред ним смутно пронеслось представление о чем-то происшедшем между ним и тем, кто писал ему теперь, но что именно произошло, он никак этого не мог восстановить в своей памяти.

Письмо, писанное по-французски (оно от слова до слова продиктовано было Петру Капитоновичу Свищовым), гласило между тем следующее:

«Милостивый государь, – ваше невыразимое поведение (Votre inqualifiable conduite) относительно меня вчера за ужином у господина Троженкова (monsieur de Trojenkof) ставит меня в неизбежную необходимость просить у вас удовлетворения, которое приличествует благорожденным людям (qui est d’usage entre gens bien nés), a потому покорнейше прошу вас поручить избранному вами лицу уговориться об условиях имеющей быть между нами встречи с подателем сего, господином Свищовым (monsieur de Svistchof), сделавшим мне честь принять на себя звание моего секунданта».

Это было, как говорится, коротко и ясно… Слишком ясно! Роковые строки запылали в глазах Степы Говорилова в виде огненной надписи, начертанной невидимыми перстами на стене пиршеской залы царя Валтасара. Почтовый листок выпал у него из рук.

– Что это… что я ему сделал? – пролепетал он, меняясь в лице.

– Это вы должны сами знать, – произнес Свищов на глубочайших басовых нотах своего голоса.

– Ничего не знаю… Не помню, Христос мне свидетель! – принялся креститься обеими руками «потомок бояр Острометовых».

– Вы позволили себе, при трех свидетелях, – тщательно подчеркнул тот, – наговорить графу таких дерзостей, которые могут быть омыты только кровью одного из вас.

– Да я был пьян, до положения риз пьян, сам ты видел, – принялся в волнении колотить себя кулаком в грудь Степа, в вящее убеждение посланца от своего врага, – ты, пожалуйста, друг мой, объясни ему это, образумь… Что ж в самом деле, из-за такой глупости… Я могу даже написать ему, ты только помоги мне изложить получше…

– Вы забываете, кажется, – произнес с высшим достоинством «московский браво», – что я состою секундантом, a в настоящую минуту и представителем вашего противника, и что вы поэтому не имеете никакого права рассчитывать на какие-либо приятельские услуги с моей стороны. Тем более что никаких ни устных, ни письменных объяснений от вас граф принимать не намерен; он так меня и просил вам передать.

– Чего ж он хочет? – взвизгнул отчаянным голосом Степа Говорилов.

– Крови, я вам сказал, – пробасил Свищов, закусывая губу до боли, чтобы не разразиться хохотом удовольствия, которое доставляло ему зрелище террора, напущенного им на свою жертву. – И полагаю, что для вашей ре-пу-тации, – протянул он, – лучше будет отложить всякие такие объяснения в сторону и приступить прямо к делу.

«К делу», – повторил растерянно Степа, бессознательно разводя руками.

– Да… Иначе доверитель мой и я сам можем подумать, что вы только на оскорбление храбры.

Слова эти внезапно словно хлыстом хлестнули по больному тщеславию Степы. Побледневшее лицо его заалело мгновенно выступившею на нем краской. Он повел быстрым взглядом на говорившего и на кругленькое личико Плеханова, безмолвно, с наивным любопытством в ребяческих чертах внимавшего непонятному для него наполовину разговору, и поднял голову с очевидным намерением показать себя со своей стороны на высоте положения. Ему достало даже силы вызвать на уста что-то вроде небрежной улыбки, которая, по его мнению, как нельзя более приличествовала в данном случае «настоящему джентльмену»:

– Что же, – театрально проговорил он вместе с тем, – если вашему графу непременно требуется кровь, я для его удовольствия могу пролить мою.

– Или его, – докторально добавил «le général Suichef», – в честном бою шансы противников совершенно одинаковы.

– Как случится… Хотя его крови я нисколько не жажду, – ответил на это Острометов, и с такою по-видимому спокойною твердостью, что вражий посланец как бы с недоумением покосился на него: не ошибся ли я, мол, в расчете на его трусость?

– Нам остается, значит, приступить к обсуждению условий дуэли… Имеете ли вы в виду секунданта?

– Секунданта?.. Да вот друг мой, Ахилл Аггеевич Плеханов, позвольте вас познакомить… Плеша, ты не откажешься быть моим секундантом… на поле чести, – сказал Степа, стараясь придать этим словам тот же небрежно-шутливый тон; но шутливости, ниже небрежности на этот раз не вышло, и в голосе его зазвучала какая-то детски жалобная нота.

– Имеете ли вы опытность в подобного рода делах? – спросил Свищов, глядя исподлобья на «Плешу» суровым взглядом и медленно покручивая «грозный ус».

– Я в военной службе был, зарядить пистолет и стрелять, все это могу, – скороговоркой, видимо польщенный и обрадованный предстоявшею ему ролью, поспешил отрапортовать тот.

Свищов поднялся, покачался на каблуках, все так же сурово поглядывая на него из-под нахмуренных бровей.

– Так пройдемте в другую комнату, – решил он и наставительно прибавил, – секунданты всегда отдельно, без посредства противников, совещаются и определяют условия.

– Мне известно! – утвердительно закивал, словно весь сияя от восхищения, «отставной унтер-офицер».

– Захватите свечку, там темно! – скомандовал Свищов, направляясь в другую комнату.

Плеханов торопливо схватил один из двух шандалов, стоявших на столе, и, высоко подымая его над головой, поспешил за ним.

Степа остался один.

Ему хотелось подняться, пройтись по комнате, «размять ноги». Но эти ноги, он чувствовал, были холодны и недвижны, как ледяная глыба; руки дрожали, вся кровь приливала к сердцу, и оно мучительно, невыносимо билось у него в груди. A пред внутренними очами, in the mind’s еуе, по выражению Гамлета, – пробегали картины одна другой страшнее… Вот он стоит на полянке в лесу… Заря, птички поют, утренние лучи играют и трепещут по распускающимся листьям берез, и так мирно кругом, таким счастьем и довольством дышит эта нарождающаяся жизнь весны… A против него, о ужас! стоит «петербургский граф» со своим желтым «чиновничьим лицом» и наводит на него пистолет, – какой-то длинный, ужасно длинный пистолет, по ярко-гладкому стволу которого искрится ослепительная струйка света, и от нее он, Степа, не может оторвать глаз своих… A Свищов рядом, в нескольких шагах, накручивая ус на палец, считает каким-то медленным, роковым, беспощадным голосом: «Раз, два, три!..» Дым, выстрел, что-то толкнуло его в грудь… Он падает и слышит, как бы в самой глубине уха своего слышит испуганный крик Плеханова: «Прямо в сердце, наповал, убит!», и все это так живо представлялось ему, так реально, чуть не осязательно… Недаром высшею волей Неба дана была Степе артистическая натура.

Ледяная дрожь пробегала по всему его телу… Он уставил локти на стол и уронил в ладони лицо, по которому ручьем внезапно полились из его глаз жгучие, неотразимые слезы…

Но вот, как-то вдруг нежданно, слезы иссякли, лицо отделилось от рук, Степа каким-то приободренным и как бы вопросительным взглядом прищурился на дальний, полуисчезавший во мраке угол просторной комнаты – и в кончиках губ его заиграло что-то похожее на лукавую улыбку.

– Эй! – кликнул он. – Кто там?

Из передней на зов этот вышел полусонный слуга.

– Чего прикажете?

– Осветить, что это за темь здесь! Лампу зажги и принеси сюда!

Голос Степы звучал теперь властно и повелительно, как у человека, стоявшего в полном обладании своего я… Он пододвинул к себе одинокую свечу, остававшуюся на столе, закурил о пламя ее папироску и, откинувшись в спинку своего седалища, принялся пускать кольца дыма вверх, в совершенно уже терпеливом теперь ожидании окончания переговоров секундантов.

Слуга внес зажженную лампу и поставил ее на стол.

– Хорошо, можешь удалиться, – уронил Степа.

«А вот они!» – сказал он себе с новым невольным биением сердца, услыхав шаги входивших из соседней комнаты в кабинет Свищова и Плеханова.

– Ну, чем же вы решили, господа? – спросил он, беззаботно затягиваясь и закидывая ногу одну на другую. – Считаю нужным сказать вам, cher monsieur Swistehof, – прибавил он с театральным жестом, – что я наперед согласен на все условия вашего графа, так как он, судя по его письму, почитает себя обиженным и ему поэтому предоставляется, по правилам дуэли, предлагать их.

– Мы уже все решили, Степа, все. Отлично будет! – заявил, радостно разводя руками, Плеханов. – Барьер на двадцать шагов; каждый из вас может пройти пять шагов вперед, a стрелять по сигналу… У меня и пистолеты есть, настоящие, кавалерийские, надо их только почистить отдать, заржавели очень, в кладовой они у меня, сыро там очень… Я в город для этого съезжу, там у меня охотник есть знакомый, Кондратий… Отлично будет все, Степа, отлично!

Степа слушал, глядя по сторонам и позевывая с видом человека, которому прежде всего смертельно спать хочется.

– Очень хорошо, – лениво произнес он, слегка потягиваясь.

«Да он, черт его возьми, совсем молодцом держится! – говорил себе Свищов, мрачно и безмолвно поглядывая на него в это время, – клялся я тому и божился, что струсит он непременно и будет на месте прощения у него просить, a тут, пожалуй, окажется, что тот со страха в Петербург удерет… Уж очень глупо выйдет в таком случае…»

– Нам остается поэтому решить только насчет времени и места, – сказал он громко.

– Когда угодно, исключая завтрашнего дня, – поспешно ответил Острометов, – вы понимаете, надо же иметь время сделать кое-какие распоряжения на случай… – он как бы не счел нужным договорить. – A затем когда вам угодно!

– Насчет места, – начал опять секундант графа Снядецкого-Лупандина, – я предложил бы для удобства противников среднее расстояние entre leurs résidences respectives¹, – ввернул он почему-то по-французски, – a именно, лесок в имении общего знакомого нашего Степана Акимовича Троженкова, будто самою природой устроенный для подобного рода приятного времяпрепровождения, – уже несколько игриво объяснил он.

– Мне все равно, – промолвил все с тем же джентльменским равнодушием Степа, – всякое место годится pour se couper la gorge², – щегольнул и он подходящею ad hoc³ французскою фразой.

Свищов отвечал на это поклоном по всем правилам рыцарского обычая: апробую, мол, и хвалю. Разговаривать дальше было не о чем. Свищов кашлянул, поклонился еще раз:

– Мне остается затем, – проговорил он, выдерживая до конца принятую им на себя официальную роль, – пожелать вам доброй ночи и вернуться к пославшему меня, который уже решит окончательно, в какой именно день быть предстоящей между вами встрече. Я буду иметь честь, – обратился он к Плеханову, – известить вас об этом письменно никак не позднее завтрашнего вечера.

– Отлично, отлично будет! – блаженно заголосил тот. – Я рано утром съезжу в город к Кондратию с пистолетами и пуль у него возьму, и всего…

– Да, сделайте милость, это уж на вас возлагается; у графа никакого оружия нет, a у меня револьвер один, – с этим выходить в дуэли не полагается.

– Не полагается, – поспешил подтвердить «отставной унтер-офицер» с видом знатока, – как можно с револьвером! Смешно даже…

И он залился вдруг раскатистым, тоненьким смехом, похожим, впрочем, более на крысий писк, чем на настоящий человеческий смех.

– Итак, имею честь кланяться, господа! – сурово произнес «le général Suichef», как бы протестуя этим тоном против неприличной в такую минуту веселости.

Он кивнул присутствующим коротким кивком, повернулся и зашагал по направлению к передней, весьма недовольный в душе результатом своего бранного посольства.

– Вы могли бы переночевать у меня, – крикнул ему вслед хозяин дома, – a то что же вам ночью ехать.

– Позвольте на сей раз отклонить ваше гостеприимное предложение, – ответил на это с достоинством тот, – я уже имел случай заметить вам, что в настоящую минуту обязан забыть мои личные, как давнишнего знакомого вашего, отношения к вам… Sauf à les reprendre plus tard⁴, если вам угодно будет, – милостиво заявил он в заключение и вышел на этой фразе с победным лицом в переднюю.

Плеханов выбежал провожать его в переднюю, но Степа не счел нужным сделать то же. Он остался сидеть на своем стуле, придав теперь лицу своему новое, печально-вдумчивое выражение, имевшее в его расчете произвести надлежащее впечатление на приятеля, так «неприлично», находил он, радовавшегося выпадавшей ему доле участия в предстоящей дуэли.

– Ну вот и устроили все отличнейшим образом, Степа, – заговорил, действительно будто ног под собою от удовольствия не чувствовал, «Плеша», возвращаясь в кабинет, – мы сейчас положили с этим господином, что мне нечего оставаться у тебя теперь ночевать, a непременно надо ехать скорее к себе, где у меня пистолеты, чтобы попасть утром рано-рано к Кондратью.

вспомнил из Онегина Степа и ухмыльнулся трагическою усмешкой.

– Тебе это, кажется, большое удовольствие доставляет? – проговорил он с некоторою язвительностю.

– Что же, Степа, – возразил ему на это тот, осклабляясь в свою очередь широкою, счастливою улыбкой, – я очень рад действительно сослужить тебе службу… Ведь это весело, Степа, знаешь!

– Весело! – глухо, по-театральному, отозвался Острометов.

– Конечно, храбрость свою испытаешь… То есть нервы, хотел я сказать, потому что собственно храбрости никакой нет на свете, a только нервы; это нам физиология доказывает, – с профессорскою важностью пояснил Плеханов.

Степа даже с некоторым изумлением поглядел на него:

– Эх ты, Ахилл!.. A у самого тебя нервы есть или нет, как ты думаешь?

– A не знаю, право, не думал никогда… Кажется, нет, – добродушно рассмеялся он, – мне все равно.

– Все равно то есть, жить или умереть?

– Конечно… Нет, вот я тебе расскажу, случай был один, когда я служил в полку, – вспомнил вдруг «отставной унтер-офицер», – мы вот так вечером раз сидели на квартире у одного из наших вольноопределяющихся. Славный такой малый, звали его Пеструшкин, не бедный был и веселый такой, душа общества мы его все звали. И вот именно об этом самом, о храбрости, пошел у нас разговор. И кто-то тут сказал, что все же для каждого должна быть смерть хоть немножко страшна. А Пеструшкин говорит на это: «А вот я, – говорит, – ни чуточки ее не боюсь; скажи мне кто-нибудь хоть сейчас застрелиться, я так и сделаю»… А у нас был другой вольноопределяющийся, Шефельсон, из крещеных евреев, – и жид же, я тебе скажу, жид! – он и говорит Пеструшкину: «Так вы, может, застрелитесь от того, что у вас денег нет?» – и смеется, знаешь, так глупо… А Пеструшкин вынул из кармана конверт и вытащил из него деньги – он только утром получил с почты – триста рублей было: «Ошиблись, – говорит, – вот, видите». Жид и расхохотался: «Ну, – говорит, – теперь, значит, вы ни за что не застрелитесь». – «Пари?..»

– Это, то есть, кто же, жид предложил? – спросил Острометов, сильно заинтересованный рассказом.

– Нет, сам Пеструшкин это ему предлагает…

– Серьезно?

– А вот слушай! Сидит он себе, как теперь вижу, на стуле верхом, толстую папироску курит – сам он, знаешь, вертел всегда – и смеется. «Снимите, – говорит, – пожалуйста, со стены вот этот револьвер». Тот снял. «Заряженный?» – спрашивает. «Не могу сказать наверно, – говорит Пеструшкин, – я недавно из него стрелял, а все ли заряды выпустил, не помню; кажется, не все». «Так какое же вы пари предлагаете?» – спрашивает опять жид. «А такое, что я сейчас вложу револьвер в рот и буду держать курок на все шесть зарядов. Не выстрелит, деньги эти, – показывает, – ваши, а выстрелит – вы товарищам в память мою пирушку устройте и чтобы вина на ней было столько, сколько в кого влезет»… И жид этот, можешь себе представить, начал еще с ним тут торговаться, вынул двадцать пять рублей и говорит, что он больше «ни гроша не может пожертвовать на пари». А глаза у подлеца так и впились в деньги на столе. Пеструшкин вынул из пачки двадцатипятирублевую бумажку. «Ну вот, – говорит, – мои против ваших, а остальные все равно пусть идут компании на тризну по мне. Согласны?» – спрашивает. Жид даже вздрогнул: он, знаешь, рассчитывал на гешефт: держать двадцать пять против трехсот. «Что же, – говорит, – делать, согласен». Пеструшкин взял револьвер и сунул его себе в рот…

– И ему позволили? – воскликнул, весь даже побледнев, Степа.

– Кто?

– Да все вы… Сколько вас тут было?

– Человек шесть.

– Как же вы могли позволить… – не был он даже в силах договорить.

– A как же не дозволять было, когда человек хочет? Ведь это было бы же нарушение свободной воли человека, Степа, – самым убежденным тоном ответил на это Плеханов.

Степа рукой махнул:

– Ну, ну, продолжай!..

– Вот он положил его в рот и начал за курок дергать. Раз – ничего, другой – ничего, третий опять ничего… A жид, знаешь, стоит против него, даже лицо его все дергает. «Незаряженный», – говорит… Вдруг как грянет…

– Череп вдребезги? – договорил за него Степа, совершенно отчетливо, с переворачивавшим всю его внутренность ужасом воспроизводивший всю эту сцену в своем артистическом воображении.

– Да, знаешь, кровью его и мозгом так и обрызгало одного тут, грек у нас такой был, Психаки, который ближе к нему сидел… Так вот я к тому это рассказал, Степа, – заключил «Плеша», улыбаясь своею детски наивною улыбкой, – что разве это храбростью следует называть? Это просто у кого только нервы крепки.

Степа, уложив локти на стол, сидел, ухватившись руками за голову и закрыв глаза. Невозмутимое спокойствие приятеля производило на него какое-то подавляющее впечатление.

Так прошло несколько времени… Он поднял наконец голову и воззрился на своего собеседника, который между тем, все с тою же улыбкой на алых губах рта, похожего на пуговку, выбирал с неприбранных еще со стола тарелок с остатками ужина цыплячьи косточки и кидал их в широко открывавшуюся навстречу им пасть большого кудластаго тернёва Степы, вбежавшаго вслед за ним из передней.

– Эх ты, Ахилл! – промолвил еще раз Острометов с каким-то на этот раз странным оттенком не то удивления, не то зависти, – ты, пожалуй, готов при случае такую же штуку отмочить?

Тот беззаботно плечами пожал:

– Что же, Степа, конечно, если б я в таком же положении был… Пиль, Блек! – крикнул он, приловчаясь кинуть новую косточку так, чтоб она попала прямо в нос собаке.

– Да ведь тут какое же «положение», Плеша? Из-за чего, подумаешь, сделал эту глупость человек?

«Плеша» посмотрел на него как бы с удивлением:

– Да как же, Степа, ведь обидно, что какой-нибудь жид смеет говорить, что ты можешь застрелиться только потому, что у тебя денег нет.

«Степа Говорилов» не нашел ни единого слова ответить на такой резон. Но из разговора с приятелем он вынес окончательное убеждение, что «трагические речи», которые он было намерен был повести с ним относительно грозившей ему, мол, «гибели» на поединке с графом Снядецким-Лупандиным, были бы совершенно излишними. «Плеша» просто не понял бы их. «Ему, дураку, и в самом деле все равно, что жить, что умереть; а я…» – не договорил себе Степа и как-то высокомерно усмехнулся только.

– Вот что, Плеша, – сказал он после нового молчания, – ты оставайся у меня преспокойно ночевать, а завтра утром мы с тобой поедем к тебе; я возьму у тебя пистолеты и сам повезу в город к твоему Кондратию, ты мне только адрес скажи… Или даже, я думаю, можно будет там достать получше, чем твои: ведь твои, ты говоришь, старые очень, заржавленные: может быть, и совсем не годиться будут…

– Я уж об этом думал, Степа, – поспешил заявить тот, – в городе стоит пехотный баталион; у какого-нибудь офицера непременно, я думаю, найдутся пистолеты. Я отыщу, у всех перебываю, отличные достану, увидишь, отличные!..

– Я сам это все сделаю, – перебил его Острометов, – а ты должен оставаться.

– К чему же это, Степа! – визгнул Плеханов плаксивым голосом ребенка, у которого отбирают любимую игрушку.

– Ты должен ждать извещения от секунданта моего противника, разве не помнишь? Он тебе сказал, что ты должен ждать его никак не позднее завтра вечером: ты, следовательно, весь день должен ждать его. А то вдруг письмо еще до обеда придет, а тебя нет…

– Так ведь ты же вернешься из города до обеда?

– Конечно, но что-нибудь… непредвиденное может задержать меня… А ты должен сейчас же, немедля, ответить на то, что он напишет, что мы очень рады и будем на место в тот час, в какой они там в письме назначат… Ты понимаешь, Плеша, надо тут показать, что мы с тобой de vrais gentilshommes⁵, – промолвил он, откидывая назад голову движением, исполненным всей той же неисправимой в нем театральности, и забывая при этом, что «Плеша», как говорится, «ни в зуб не знал» никакого иностранного диалекта.

Но не понятая им французская фраза произвела тем не менее решающий эффект на «отставного унтер-офицера»: он склонил покорно голову, вздохнул изо всей груди и пробормотал:

– Так где же мне ждать, Степа: у себя или опять приехать сюда?

– Сюда, разумеется. Он сюда пришлет непременно… Ты мне у себя отдашь пистолеты, я с ними поеду в город, a ты сейчас же на своих лошадях возвращайся сюда и жди письма и меня.

– Хорошо, – пролепетал печально Плеханов.

Степа поднялся с места, потягиваясь и зевая во всю глотку:

– Ну, a теперь по постелькам… Какую же я высыпку сейчас задам! – браво примолвил он к этому, косясь на приятеля с желанием подметить, какое впечатление произведут на него эти слова.

Но румяному Ахиллу было не до его бравости: он сидел, надувши губки, готовый заплакать. Ему так хотелось к Кондратию, и такие приятные хлопоты предстояли ему было: достать пули, порох и прочее, к «разным офицерам» съездить (может быть, какой-нибудь из них знакомый найдется, или «веселенький анекдотик» ему расскажет между прочим, думал бедняжка); a тут «сиди один целый день с Блеком!..»