Маша пришла в себя первая и с краской стыда во всю щеку за свою «глупость» вылетела вон из комнаты. Брат и Александра Павловна последовали за нею.

Павел Григорьевич Юшков каким-то бессознательным движением – на его старческих веках дрожали блестящие росинки – обернулся к сыну:

– Это поколение лучше, чем ваше, будет, Гриша!..

Пужбольский не дал ему говорить далее, путаясь сам в словах и с трудом разбираясь в хаосе мыслей, приливавших ему в голову:

– Да много ли их, много ли таких! Ведь это… ^1-Comment dites vous ça?.. Это отпрыск от оставшихся еще кое-где хороших корней… после общей рубки. Mais la forêt n’est plus! Было, fuit – и нет больше. De profundis отпели и сдали в архив… Мы вот все тут, мы – les dernières épaves, выкинутые на берег, – на новый берег, где так скверно… Но нам одним скверно – lisez Nekrassof: кому на Руси жить хорошо! Его дети (он кивнул подбородком на хозяина) не могу думать, чувствовать иначе, как сам он, как мы… У нас, comme on dit, связующие нити были, вековые связи, и с верхом, и с низом, des attaches et des traditions… «Грех на всю Россию» – это прямо из народного чувства выскакивало, и мы это все тут понимаем in imo pectore, потому мы то же самое чувство с молоком матерей наших сосали, et le jeune homme a fondu en larmes, потому что он le fils de son père… A le современный петербургский тайный советник, la satanée «интеллженция» qui se croit l’Europe и ни с одной серьезной европейской книгой слаживать (сладить) не может, – они себя с детства каким молоком питывали? – визжал уже пламенный князь на самых высоких нотах своего фальцета. – Они лягушки du Базаров de monsieur Tourguenef сасывали вместо молока, потому что у их матерей, у стриженых, и молока никакого не может быть: a должна прыскивать из грудей одна желчь пополам с чернилами из аптеки – самые скверные de toutes comme on sait^-1, – пояснил он в заключение.

Смешливый толстяк-доктор не выдержал и покатился со смеха на всю комнату.

Пужбольский вперил в него широко раскрывшиеся, недоумелые глаза, не зная, рассердиться ли на него или расхохотаться самому…

Вошедший торопливо слуга подал в это время Борису Васильевичу крупного размера визитную карточку.

Визитная карточка – в деревне… Это было так необычно, что Троекуров, не дотрогиваясь еще до нее, поднял глаза и спросил:

– Что такое?

– Господин Свищов изволили приехать, – ответил слуга, – a с ними этот самый… граф…

– Какой граф?..

Троекуров поднял с подноса карточку и прочел громко:

Он чуть-чуть пожал плечами, прижмурился:

– Проси! – сказал он. – Да спроси прежде, не желают ли они закусить или переодеться, и в таком случае отведи в отделение для гостей.

Слуга вышел.

– Ты знаешь этого господина? – поспешил спросить любопытный Пужбольский.

– Понятия не имею.

– Еще один из symptômes du temps²! – хихикнул князь. – Все демократы привилегии и титулы презирают, и в то же время то и дело вырастают, как грибы, Dieu sait comme et pourquoi³, какие-то графы, которых никто не знает.

– Я вам скажу, кто этот, – вспомнил Павел Григорьевич, – у нас в уезде вдова-старушка, помещица жила, бездетная – умерла недавно – Слуцкая по фамилии, рожденная Лупандина; так он ей племянник родной и имение от нее наследовал, во владение вступать приехал из Петербурга. A графом сделался года три, почитай, тому назад, по матери: полька она была, последняя в роде, стало быть… Только он как-то добился, чтоб ему ее фамилию с титулом дозволили присоединить к своей. Старушка Слуцкая рассказывала мне, помню, это очень подробно, да я забыл… И не интересно впрочем… Ну-с, a вот Свищов для чего к вам явился, – обратился он к Троекурову, – курьезно!..

– Le général Suichof⁴, – усмехнулся Борис Васильевич.

– Да, – засмеялся и Юшков, – действительно, по фамилии: свищ. A знаете, что ему нужно?

– Не знаю.

– Пари готов держать: в мировые судьи баллотироваться вздумал, a не то и в председатели управы.

– Вы полагаете?

– Посмотрите! С тех пор как приятель его Троженков провалился торжественно второй раз на выборах, и вся их партия разбита в пух и не смеет головы поднять, благодаря вам…

– Отчего же мне? – запротестовал, прерывая его, Троекуров. – Скажите, благодаря тому, что вы у нас четвертое трехлетие предводитель и председатель земского собрания и что с вами готовы служить все порядочные люди в уезде.

– A не будь вас и вашего тузового положения, – засмеялся старый моряк, – при котором никто не почитает для себя выгодным быть с вами в оппозиции, давно бы и я не сидел на своем консульстве, все «порядочные люди» прогнаны бы были на черняках на выборах, и в управе распоряжалась бы на полной своей волюшке известная орда охочих до земских денег. Нечего вам скромничать, довольно и того, что сами вы никакой должности принять не хотите.

– Помилуйте, – возразил весело Борис Васильевич, – я гласный, да и кандидатом к вам подбаллотирован на последних выборах…

Он не успел докончить. Дверь из гостиной отворилась, и из нее, расшаркиваясь на ходу, выступили в кабинет приезжие: Свищов, как интродуктор⁵, впереди, за ним граф с польско-русскою фамилией.

Хозяин с вежливою поспешностью встал и пошел им навстречу.

– Граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, наш новый землевладелец и согражданин, пылая горячим желанием знакомства с вашим превосходительством, как главным представителем крупного землевладения… a также, смею сказать, интеллигенции в нашем уезде, просил меня доставить ему случай… явиться пред вас, si j’ose m’exprimer ainsi⁶, – широко округляя руки, произнес Свищев напыщенным тоном, в котором чуткое ухо Троекурова тотчас же различило известный оттенок шутовства, того, что французы называют blague и что было ему всегда особенно ненавистно.

– Я не губернатор и не архиерей, ко мне просто приезжают, a не «являются», – медленно промолвил он, но с таким оттенком в свою очередь, что мгновенно «потерявший контенанс» Свищов отскочил от него и стремительно кинулся жать руку только теперь замеченного им Павла Григорьевича Юшкова. – Очень рад! – сказал тут же Борис Васильевич, протягивая руку «новому согражданину».

– Enchanté⁷, – промурлыкал тот, садясь в кресло, на которое указывал ему хозяин, и, видимо, также не совсем уверенный в своем «контенансе».

Это был среднего роста, гладко выбритый и подчесанный, с красненькими щечками, похожий на подержанного вербного херувима господин, которому при этой наружности можно было равно дать в иные дни тридцать пять лет, как в другие – пятьдесят, смотря по тому состоянию, в котором находилось его пищеварение (он, как истый петербуржец, страдал катаром желудка), и по количеству сна, отпущенного ему капризною судьбой за прошлую ночь. Сам он всячески изощрялся придать себе как можно более моложавости, так как со времени получения им графского титула чрезвычайно озабочен был мыслью «передать его в дальнейшее потомство», для чего требовался прежде всего прямой «законный наследник», – новоиспеченный же граф был холост, a, следовательно, ближайший in spe⁸ продолжатель его рода мог явиться у него не иначе как продуктом брака, притом «выгодного», к чему он и стремился всеми задушевными помыслами своими. Графский титул, скажем к слову, был для Петра Капитоновича источником бесконечного самоуслаждения – и такой же неустанной муки: он с ним, если можно так выразиться, потерял всякий центр тяжести. Неважный и небогатый чиновник одного из бесчисленных петербургских министерств, он прожил лучшую часть своей жизни в той серенькой атмосфере тамошнего «второго общества», изо всех сил напрягающегося корчить первое, где равные там и здесь претензии и скука не искупаются у подражающих тою безукоризненностью форм, внешней культурности и обстановки, которою по крайней мере могут похвалиться подражаемые; где представительницы прекрасного пола смахивают на грандам Александринского театра, или шикозны (sic) на манер героинь романов г. Боборыкина⁹ и в счастливом смешении французского языка с нижегородским называют друг друга «madame Гринева», «madame Булыжникова»; где на суареях¹⁰ ведет мазурку неистово ревностный и топочущий гвардейский юнкер, и в кабинете хозяина, превращенном в коптильную печь, меланхолические столоначальники, облеченные (говоря языком тех же романов) в безукоризненные «фрачные пары», и сумрачные военные академисты в поручичьих погонах ведут «дебаты» о «социальных вопросах», a козырем вечера (известно, что в каждом петербургском доме, на какой бы ступени общественной иерархии ни стоял он, есть всегда кто-то вышепоставленный, которым козыряют хозяева) является какой-нибудь «дяденька статс-секретарь» или «дипломат» из турецкого или бразильского посольства… Петр Капитонович почитался в этом обществе «вполне комильфотным кавалером», с прекрасным французским прононсом (sic) и «настоящими камер-юнкерскими манерами»… Но, увы! Этим манерам и «прононсу» долгие годы дано было являть себя на светском поприще никак не выше салона madame Егушевой, жены сенатора и чьего-то товарища, весьма решительной и расписанной барыни, принимавшей «по середам» в своей огромной казенной, казной же омеблированной квартире, где у каждой двери стоял по службе министерский курьер с горящею как жар медною бляхой во всю грудь… И вдруг, благодаря влиятельному ходатайству за него той же благоволившей к нему «madame Егушевой», министр особым докладом испрашивает ему высшее соизволение присоединить к своей фамилию его матери с принадлежавшим ей титулом, – мечтой всей его жизни, в осуществление которой он до последней минуты верить не смел. Он – граф, граф, «его сиятельство»… Петр Капитонович недели две кряду не мог прийти в себя от восторга; и метался в наемной карете по городу, развозя знакомым новые свои карточки, украшенные короной «о девяти жемчужинах», заказывал и покупал себе по магазинам платки, белье, бумагу, бювары, костяные ножи, всякую нужную и ненужную штуку, лишь бы можно было налепить на нее в том или другом виде все ту же корону над вычурным шифром… Но вслед за тем настали часы «мрьезного размышления» о новом своем положении, в течение коих новый граф, вспомнив прочтенное им во всяких французских романах о том, что ^11-«noblesse oblige» и что «on doit frayer avec ses pairs»^-11, решил, что для него нет более общества в том «кругу», где он вращался до сих пор; что раз он теперь «вельможа» (он даже усмехнулся не то радостно, не то несколько совестясь, когда это именно слово «вельможа» влетело ему как-то в голову), ему «так и нужно держать себя»! Вследствие этого Петр Капитонович, весьма аккуратно до тех пор соображавший свои расходы с получаемым им жалованьем и процентами с капитала тысяч в двадцать пять, наследованного им от родителей, ухлопал в первый же год половину этого капитала на омеблирование нанятой им на Сергиевской («в аристократическом квартале», как он выражался) квартиры в rez-de-chaussée¹², покупку «по случаю» кареты и саней с медвежьею полостью и заказ выездной с гербовыми басонами ливреи своему слуге. Устроившись таким образом, перекрасив заново карету, на дверцах которой велел, само собою, намалевать опять-таки свой графский герб, и наняв месячного извозчика, он увидел себя вполне готовым и достойным «frayer avec ses pairs»… Ho к некоторому, несколько нежданному удивлению своему, новый граф на первом же вечере в свете, в настоящем, куда повез его один из его сослуживцев, не «титулованный», как он, но давно свой в этом мире, должен был прийти к печальному убеждению, что его перы¹³ отнюдь не выражали особенной радости, ни даже удовольствия видеть его в своей среде, что на ледяных устах обольстительных дам, которым называли его, пробегала при этом не слыханном ими до тех пор имени «граф Снядецкий-Лупандин» не то удивленная, не то – о, ужас! – насмешливая улыбка… Петру Капитоновичу стало как-то вдруг до очевидности ясно, что в этом высокомерном в своем рабском тщеславии и всезнающем в суетливой мелочности своей петербургском grand-monde ему не суждено пустить корней, что он для этого монда останется на веки веков все тот же какой-то чиновник, «из тех, из которых никогда не делаются министры», без состояния и родства, и не совсем уже молодой притом, и даже «не élégant de tournure»¹⁴… и, наконец, просто «ridicule», смешной, с этим, ни к селу ни к городу, пристегнутым к нему графством… Он вернулся весь желтый с того вечера, проклиная все и вся. «Вот если б я, – говорил он, кривя губы от горечи, чувствуемой им во рту, – вот если б я сумел подцепить сиротку с полумиллиончиком дохода, как какой-нибудь „duc“¹⁵ de-Печенегов, да притом апломбом бы его владел, так они бы все мне подошвы вылизали, a я… я бы им показал тогда…» Неведомо, что бы показал им наш граф, если бы «владел апломбом дюка», но во всяком случае «сиротки» с подобающим доходом, имевшей служить ему первою ступенью к тому, чтобы «показать», у него никакой в виду не имелось. Петр Капитонович весьма благоразумно рассудил поэтому, что «до поры до времени надо касательно света попридержаться», и решил искать пока себе «перов» в клубе, куда как раз выбаллотирован был к этому времени.

Там он действительно в качестве ^16-винтера, играющего «по четверти point, при малых онёрах»^-16, тотчас попал в желанный соус aux fines herbes¹⁷. Партнеры его, конечно, не все были графы и князья, но зато все тайные советники или генерал-адъютанты, «александровские кавалеры», – шутка! «Да-с, это не то, что каротировать¹⁸ по сороковой с madame Буряткиной, моей директоршей департамента», – говорил он себе мысленно, с немою, но блаженною гордостью обегая взглядом троицу сановных лысин, сидевших с ним за одним зеленым столом, и тщательно изучая при этом самоуверенный пошиб их суждений и речей, тот, выражаясь его языком, отличавший их «форс», которого не доставало ему самому, да и на который, смиренно сознавал он внутренно, он и «претендовать» не мог до тех пор, пока носимый им теперь титул «не уравнял положений».

С практической же точки зрения судя, «титул» скорее ухудшил, чем вознес «положение» Петра Капитоновича. Продолжавшая все так же оказывать ему протекцию madame Егушева выхлопотала ему, правда, камергерский ключ; но министр, чрез которого должно было идти об этом представление, человек светский и чрез свет попавший на свой высокий пост, скорчил весьма кислую гримасу, когда товарищ его¹⁹ повел ему об этом речь. «Я не хочу отказывать вам, mon cher, – заявил он, – но, пожалуйста, чтоб уж это было последнее. Я видел вашего Лупандина dans le monde: il y fait triste figure²⁰, сказать по правде, и камергерство так же мало, как и графство, которое мы ему выхлопотали, поможет ему с этой стороны… Он к тому же и способностями не боек, кажется, а?..» Вследствие такого приговора граф обойден был денежною наградой к Новому году, на которую он весьма рассчитывал, так как его «перы» в клубе нещадно обыгрывали его в винт «по четверти с малыми онёрами». С другой стороны, министерские сослуживцы его, частью завидуя, частью негодуя на тот самый «форс», который он действительно начинал мало-помалу «напускать на себя», честили его на всех перекрестках «индюком в графском звании», «камергером царя Бобеша»[68] и тому подобными изысканными наименованиями и устраивали ему по службе всякие, как выражались они, «камуфлеты», имевшие целью заставить его «перейти в другое ведомство»… А остатки капитала его в то же время таяли у него в руках с каждым днем все заметнее, и близок уже был, с трепетом сознавал он, тот час, когда последний от них грош вылетит из его изукрашенного короной «о девяти жемчужинах» бумажника.

Внезапная смерть еще не совсем древней скопидомки тетки – он был единственный ее наследник, – оставлявшей ему сот пять десятин хорошего чернозема, не заложенных ни в каком банке, и кое-какие деньги в бумагах, выручила его. Он возликовал душой и немедленно понесся на крыльях пара в обетованный край, к той земле, о которую новый Антей, ему стоило, рассчитывал он, лишь ударить ногой, чтобы воспринять от нее новую, неведомую силу… Да, он теперь землевладелец, ланд-лорд, «представитель крупной собственности», – ему предстоит теперь «настоящая, соответствующая его фамилии карьера»: он «распрощается с министерством» и перейдет на службу по выборам… Его изберут сначала в уездные – даже, может быть, прямо в губернские – предводители, а там… Там уже, само собою, говорил он себе в радужных мечтах, придут и «сиротка», и связи, и «лизание у него подошв петербургским мондом», – вся возобновленная для него справедливою судьбой одиссея дюка, «le duc de Petschenégof», – этого вечного образца, этой лучшей жемчужины петербургской умелости…

В одном с ним вагоне ехал, возвращаясь из-за границы «в родные палестины», говорил он, давно знакомый читателю, если не позабытый им за давностью времени, Свищов[69]. Московский «браво», как называли его, смеясь, знакомые, успел совершенно околдовать за это время нового ланд-лорда.

Все тот же коренастый короткошея, чрезмерно по мере накопления лет раздавшийся вширь Свищов, со своею щетиной полуседых волос на плоской голове, густою барбишкой и «угрожающими небу» усами, действительно подходил теперь характером своего облика под тип средневекового наемного убийцы, но еще вернее напоминал старого французского зуава²², повидавшего и проделавшего всякое в жизни… Этой наружности соответствовало и то духовное содержание, которое заключалось под нею. Его бесцеремонные приемы и безшабашное благёрство давали, по мнению многих, полное основание называть его «средним братом между Хлестаковым и Ноздревым». Но он во всяком случае был умнее Хлестакова и тоньше, даже добродушнее в своей наглости, чем Ноздрев. Он всегда умел кстати сам посмеяться над своим враньем и почти всегда находил какой-нибудь остроумный выход, когда чувствовал себя уже слишком тесно припертым к стене. Принятый в гомеопатической дозе, он был даже иногда забавен, но не было человека, который после приема его не пришел бы в известное раздражение нервов… Кроме благёрства его одолевала вечная страсть «помистифицировать» ближнего, и требовалось с первого же раза «lui donner sur les pattes»²³, как говорят французы, чтоб отнять у него охоту к дальнейшим попыткам навязать своему собеседнику смехотворную роль… Он был, впрочем, довольно осторожен и дозволял себе разыгрывать свои «штучки» на полной волюшке только с теми, кто, как наивный в самомнении своем граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, доверчиво совал голову в его крокодилову пасть.

Что он делал, чем наполнял жизнь с того времени, как видели мы его в числе исполнителей «Гамлета» в Сицком, мы не беремся сказать. Он несколько лет сряду пропадал из России. Злые языки уверяли, что он был во Франции актером, торреадором в Испании и что, проигравшись однажды в пух в Гомбурге, поступил в должность крупье в то же милое заведение, где «пропустил» он до последнего гроша свои кровные русские деньги. Все это сильно отзывалось фантазией, но отнюдь нельзя было поручиться, чтобы сам он, Свищов, в пылу своего неудержимого привиранья не распустил про себя эти слухи… Несомненно было то, что в парижском театральном и газетном мире, где у него, видимо, были какие-то знакомства, он рассказывал про себя невероятные вещи, чему служила доказательством одна попавшая случайно в руки Борису Васильевичу Троекурову за границей книжонка, посвященная, подобно сотням подобных ей, появляющихся в наши дни в Париже, закулисной жизни «столицы мира», a в книжонке этой, между прочим, повествовалось о некоем «известном кавказском генерале Свищове – le général Suichof, une vieille illustration des guerres de la Russie au Caucase»²⁴, состоявшем будто бы в должности «главного агента Императорских русских театров во Франции», «agent général des téâtres Impériaux russes en France». Генерал этот, читалось далее, «известный в своем отечестве многочисленными сочинениями по истории и архитектуре, состоит вместе с тем руководящим редактором (directeur) одного из влиятельнейших московских журналов (une des revues politiques les plus influentes de la vieille cité des czars²⁵) и владеет при этом сотнею тысяч десятин девственных лесов (une centaine de milliers d’hectares de forets vierges) подле этого города»… «Сотни тысяч десятин девственнаго леса» генерала Свищова соответствовали, увы! в действительности пропорции 1.000:1, так как из довольно порядочного имения, наследованного им от отца, он, после всех «эволюций» и «трибуляций» своей жизни, успел сохранить полуразрушенную усадебку верстах в десяти от Всесвятского, с количеством в ней земли, едва достигавшим нормы ценза, установленного в этой местности для пользования полнотой земских прав… Этот лоскут земли дал ему и возможность несколько лет назад попасть, как говорится, «фуксом»²⁶ в члены уездной управы вместе с приятелем своим Троженковым, вернувшимся в то время из Западнаго края, где бывший корреспондент Герцена, затем пламенный «руссификатор», приобрел от казны на «льготных правах» конфискованную ферму, которую тут же тайною сделкой передал за приличную мзду во владение местному поляку-помещику, вследствие чего и был удален «без шума» от занимаемой им должности… Ни он, ни Свищов не продержались долго и на земских должностях своих и завалены были «черняками» на следовавших затем выборах, несмотря на то что Троженков успел составить себе довольно большую партию среди избирателей-крестьян благодаря кабакам, коих держал целых пятнадцать в уезде, и ростовщичеству, в котором никакой выжига-«мироед» не мог с ним сравняться. После этого поражения Свищов, владевший счастливою способностью всякое неприятное для него обстоятельство обращать в шутовство, объявил тут же в буфетной земского собрания, что, «за таким провалом, ему ничего другого не остается делать, как удалиться на берега Гвадалквивира».

– Не в Пиренеи ли? – спросил его случившийся подле него в ту пору доктор Фирсов.

– Почему «в Пиренеи»? – удивился он в первую минуту.

– Контрабанду перевозить, – невозмутимо ответил тот.

– Отличное занятие, отличное, непременно попробую! – во всю глотку, не смутясь нисколько, расхохотался Свищов.

И действительно, улетел опять года на два к каким-то неведомым берегам…

Он только теперь возвращался оттуда в родные места, с намерениями, которые дальнейший рассказ разъяснит нам, по всей вероятности…

– Вы недавно из Петербурга? – спрашивал хозяин графа Снядецкого-Лупандина, познакомив его первоначально с лицами, находившимися в комнате, и учтивым движением указывая ему затем на ящик папирос, стоявший на столе, подле которого они сидели.

Граф повел молча головой в знак благодарности, взял папироску, помял ее в руках и, еще не закуривая:

– Третьего дня… Я, впрочем, еще на прошлой неделе думал выехать, но тут случилось это… покушение, – выговорил он таинственно и внушительно, – неловко, знаете, надо было во дворец показаться – я и отложил на несколько дней…

– Отсутствие графа во дворце было бы слишком заметно, понимаете, – тоном серьезнейшего убеждения поспешил объяснить стоявший за ним Свищов, высовывая язык и плутовски подмигивая в то же время Николаю Ивановичу Фирсову, с которым только что успел обменяться рукопожатием.

– Д-да, меня знают… – скромно промямлил в подтверждение Петр Капитонович и счел нужным тут же переменить разговор. – Я так благодарен… (он запнулся на миг, так как никак не мог вспомнить имени и отчества Свищова) à monsieur Свищов за то, что он доставил мне случай пред… (он опять запнулся, сообразив, что выражение «представиться» было бы не совсем прилично его графскому достоинству) случай… войти в сношения с такими лицами, как… – он не договорил, но обвел глазами всех присутствовавших, любезно и вместе с тем как бы несколько снисходительно улыбаясь, вспомнив кстати «очаровательную манеру», с которою улыбался в подобных случаях генерал Паванов, под начальством которого он имел счастие начать свою службу. – Вы мне позволите, – обратился он тут же к Павлу Васильевичу Юшкову, – явиться лично к вам, как к достойному представителю здешнего дворянства, к которому я в настоящую пору имею тоже честь принадлежать…

Павел Васильевич молча поклонился.

– И вашей… почтенной… вашей семье тоже? – повернулся граф к хозяину, кланяясь в свою очередь изящным кивком вниз.

– Что «моей семье»? – спросил озадаченный Борис Васильевич, который рассеянно слушал его фразы.

– Je voudrais avoir l’honneur de me présenter a madame de Troekourof et aux autres personnes de votre famille²⁷, – произнес граф отчетливо и галантерейно, но с таким оттенком, что в этом, мол, случае «честь» не для одного меня.

– Ах, да, конечно!.. – Троекуров взглянул на часы. – Мы будем скоро обедать, вы их увидите всех…

Петр Капитонович повел еще раз уже с полным самодовольством головой вниз.

– И надолго вы к нам? – спросил его старый моряк.

– Сам еще определить не могу… Я просил Савву Леонтьевича – нынешнего моего министра – отпустить меня недельки на три без формального отпуска, разумеется, по моим домашним обстоятельствам; но, может быть, пробуду долее… Во-первых, всякие тут формальности по вводу во владение меня в имение покойной тетки моей Лупандиной, a кроме того (граф при этом широко и с тем же выражением некоторой снисходительности осклабился и перекинул правую ногу на левую) я совершенный новичок в провинциальной жизни и ее, так сказать, интересах… и желал бы поучиться… У вас, я слышал, на днях выборы.

– 14-го числа экстренное земское собрание по случаю избрания нового председателя управы на место… недавно скончавшегося, – проговорил как бы нехотя Павел Григорьевич, – Федора Ивановича Бароцкого!..

– Да, который застрелился?.. – бухнул прямо граф.

Никто не ответил ему.

– Какая-то, говорят, была усмотрена в управе растрата земских сумм? – продолжал он, понижая голос.

– По ревизии, назначенной тотчас по его смерти, оказалось все налицо до копейки, – сухо выговорил на это Юшков.

– Конечно, так как… – начал было Петр Капитонович, поднял глаза на Свищова и замолк, внезапно сконфуженный киванием и морганием, которыми очевидно приглашал его тот прикусить язык.

Дело состояло в том, что покойный Бароцкий, служивший когда-то во флоте под командой Павла Григорьевича, человек честный, но слабый, вовлечен был беспутным сыном в какую-то спекуляцию, в результате которой обоим им грозил суд. Чтобы выкарабкаться из волчьей ямы, в которую попали они, надо было немедленно внести куда-то или кому-то деньги… Председатель управы имел слабость воспользоваться имевшимися у него в распоряжении земскими деньгами, рассчитывая немедленно же пополнить их чаемою им в самом скором времени какою-то «получкой». Получка, как всегда бывает в этих случаях, оказалась призраком, a слухи о растрате уже бежали по уезду, и «оппозиционная» партия, с Троженковым во главе, кричала криком о «мошенничестве пресловутых охранителей» и о безотлагательной необходимости ревизии денежной отчетности управы. При таких обстоятельствах явился в один прекрасный день Бароцкий к Борису Васильевичу Троекурову. «Спасите мою ничем до сих пор не запятнанную честь», – начал он с первого слова и рассказал ему все. Троекуров выслушал молча до конца, поднялся с места, вынул из бюро свою банковую книжку и, не подымая глаз, коротко спросил: «Сколько?» – «Двенадцать тысяч». Он надписал эту сумму на чеке, оторвал его и, все так же не глядя, передал через стол Бароцкому. Тот взял листик дрожащими пальцами, с выступившим на лбу холодным потом. «Скажите откровенно, – вырвалось у него вдруг стоном, – вы презираете меня?» – «Нет… Я вас жалею», – промолвил чрез миг Борис Васильевич. – «На моем месте вы не поставили бы себя в такое положение?» Троекуров подумал. «Не знаю… не думаю». – «С вами бы и случиться не могло: вы так богаты». Троекуров подумал опять. – «Конечно, это принять в соображение надо»… Бароцкий встал, протянул руку. – «Спасибо, я из города пришлю вам законный документ». – «К чему?..» – «Нет, милостыни я не прошу; не с меня, так с наследников моих взыщете». Он уехал из Всесвятского прямо в Москву, получил по чеку, положил, вернувшись, недостававшие деньги в сундук управы и в тот же вечер застрелился. Он сознавал себя «спасенным» в чужих, но не в собственных глазах…

Ни единым словом никому о том, что произошло между ними, не проговорился Борис Васильевич. Но когда ревизия, назначенная Павлом Григорьевичем вслед за смертью Бароцкого, засвидетельствовала, к немалому удивлению всех, что все числившиеся по книгам управы суммы состоят «полностью» в кассе, старый моряк тотчас же сообразил, как это могло произойти. Сообразили это и другие, и Троженков (к которому первым делом отправился Свищов по приезде, захватив с собою «по пути» и спутника своего графа), передавая им «веселенькую историю управских грошей», объяснил прямо, что «выкраденные ихним (то есть «охранителей») председателем управы деньги пополнены были «ихним же атаманом, магнатом» (под этою кличкой значился Троекуров), причем повествовалось, что хотя «магнат этот, опосля того, что Бароцкий у него два часа в ногах валялся, и согласился дать ему взаймы те деньги по два процента в месяц, одначе так унизил при том сего беднягу своею грубостью, что тот стерпеть не мог и с гонору своего большого застрелил себя на финал».

Сообразив из знаков Свищова, что продолжать разговор о «сем бедняге» в этом доме неудобно, Петр Капитонович счел нужным перевести его «на более, так сказать, общий сюжет», как выразил он это себе мысленно.

– Замечательно, как в наше время люди часто и легко лишают себя жизни, – начал он с озабоченным выражением в физиономии, и как бы сообразив в тот же момент, отчего это может происходить, – приятно усмехнулся и добавил, – все от роскоши; дороговизна жизни все увеличивается…

– А честность все упадывает, – выпалил, как из пистолета, прерывая его, князь Пужбольский, как рыба молчавший все это время и наблюдавший исподлобья за приезжим, в котором с первых же его слов признал родовые признаки ненавистного ему петербургскаго «чина».

– Д-да, конечно… – пролепетал граф, словно с некоторым испугом взглянув на него, и тотчас же переменил разговор, обратившись с вопросом к старику-предводителю. – Будут ли в губернии в этом году дворянские выборы?

– В декабре, да, будут, – ответил тот и спросил в свою очередь: – думает ли граф приехать на них?

– Непременно-с… Я бы вообще почел для себя честью… послужить моему дворянству… насколько хватило бы у меня… способностей, – скромно опустив глаза и слегка заикаясь, заявил Петр Капитонович.

– Из Петербурга? – буркнул опять Пужбольский.

– Что-с?..

– Из Петербурга служить?

– Почему же «из Петербурга»?.. Я намерен очень много жить в деревне, почитая это, так сказать, наиболее рациональным и даже в видах общей, государственной пользы для дворянина-собственника с известными средствами… и именем, – как бы слегка подчеркнул граф Снядецкий-Лупандин и, улыбнувшись в сторону хозяина, – чему я даже вижу такой поощрительный пример здесь, – галантерейно примолвил он.

– Что же, отлично-с! – одобрительно проговорил Павел Григорьевич, чуть-чуть усмехаясь под седыми усами.

– Я полагаю, что дворянству предстоит в настоящую пору стремиться возвратить себе утерянное им значение, – продолжал Петр Капитонович, входя постепенно «в форс», – я, конечно, не отрицаю благодетельности совершенных у нас реформ и даже с большим вниманием постоянно читаю газету «Призыв», которая именно стоит на этой точке… Я сам даже, могу сказать, либерал… как должен быть всякий образованный человек в наше время… Ho у меня есть имя, я понимаю ^28-que je ne suis pas un chacun… И потом ведь это нельзя же, в каждом государстве должно быть высшее сословие, une aristocratie^-28, a у нас…

– У вас в Петербурге «интеллигенция»; mein Liebchen was willst du noch mehr²⁹? – не удержался ввернуть опять Пужбольский, которого раздражала уже одна мысль, что «ce monsieur» принимал на себя роль защитника русской аристократии.

– Да-с, – возразил граф, – но ведь все это, entre nous³⁰, сброд; я имел случай со многими из них встречаться… хотя ни с кем из этого мира, разумеется, близко не знаком, – поспешил он объяснить, – у них нет того чувства, которое у нас, например, у людей de bonne maison³¹… того, что французы так хорошо выражают словами noblesse oblige…

– A «интеллигенция» n’oblige pas³²!.. – громко расхохотался неугомонный князь.

– Именно, именно! – доверчиво рассмеялся и Петр Капитонович. – У них нет того, знаете… В одной московской газете, которую я, впрочем, не люблю, очень хорошо было сказано раз «преемство»… У них «преемства» нет… A без этого разве можно?.. Возьмите английскую палату лордов, все там на этом стоит. Особенно теперь это у нас чувствуется, когда…

Он приостановился на миг.

– Когда что?

Румяненькое лицо графа приняло еще раз выражение необыкновенно значительное и таинственное.

– Когда мы идем к конституции…

– Да-а? – загадочно протянул Борис Васильевич своим спокойным тоном.

– Так и «идем»? – хихикнул за ним Пужбольский.

– Непременно-с! Огромные шансы за… в самых высших сферах…

– Может быть, не спорю, есть и в самом персонале нынешних правительственных лиц такие, которые об этом мечтали, – несколько раздраженным голосом сказал на это Павел Григорьевич, – но теперь, после этого покушения…

– Напротив! – не дал ему кончить граф, чувствовавший себя в этот момент уже на апогее «форса» в присутствии этих провинциалов, которым, сознавал он с торжеством, не могли быть известны те закулисные ходы петербургской интриги, о коих он почерпал сведения у «перов» своих в клубе. – Нужные меры для внешней безопасности, само собою, приняты: генерал-губернаторы, бессменное дежурство дворников у ворот и прочее; но все понимают, что это меры «профилактические», как говорит le comte Pavanof³³, со своим всегдашним красноречием, a не радикальные… Одно лицо… я не хочу назвать его по фамилии… Андреевский кавалер, прекрасно даже сказал по этому случаю, что «на событие 2 апреля надо смотреть как на второе предостережение абсолютному режиму».

– «Предостережение» в чем? и почему «второе»?

– Первое – Каракозов, – прошептал Петр Капитонович, – a «в чем» (и он покровительственно усмехнулся опять) понимается само собою… У нас об этом именно был очень интересный разговор в клубе. Играем, мы: Basile Шастунов – в должности шталмейстера, – объяснил он в скобках, – Михаил Иваныч Лупов, генерал-адъютант, статс-секретарь Мольский и я. На втором роббере подходит к нам барон Фицгейм – александровский кавалер – и говорит: «я»…

Борис Васильевич, поглядев на часы, поднялся с места.

– Вы докончите нам интересный ваш рассказ за столом, – учтиво сказал он, – четыре часа, мы в деревне обедаем рано.

Граф поспешно поднялся в свою очередь, галантерейно шаркнув и склоняя голову набок…

Хозяин направился первый к двери, указывая ему дорогу. Остальные потянулись за ними.

Последним шел Пужбольский, пресерьезно взбешенный, и ругался сквозь зубы, что было мочи, по адресу «de ce comte pour rire»[70]³⁴.

– Oh l’enimal, le cuistre³⁵, le чиновник! Я бы на месте Троекурова к черту его посылал, a он его обедать приглашивал, и он будет нам свои писарские глупости отмочить!..