Шесть недель прошло уже со дня поступления Поспелова на должность учителя к маленькому сыну графини Елены Александровны Драхенберг, но в первый еще раз сегодня довелось ей разговориться с ним вволю. До этой минуты ей как-то не удавалось оставаться с ним рядом вдвоем. Прежде всего ее, когда они жили в Венеции, «стерегли, точно две цепные собаки» (мы повторяем то, что говорила она себе внутренно), маркиз Каподимонте и г-жа Сусальцева, – один из ревности, другая из того «бившего в глаза» чувства недоброжелательности к молодому эмигранту, которое, по объяснению пылкого воображения графини, происходило, «как это почти всегда бывает dans les grandes passions¹, вследствие страсти, испытанной ими первоначально друг к другу»… Долг беспристрастного повествователя обязывает нас, впрочем, заметить, что г-жа Сусальцева, проводя в ту пору все дни и вечера с «кузиной», менее всего заботилась о чувствах ее к кому бы то ни было. После размолвки с мужем и внезапного его отъезда в Россию «кузина» представлялась ей неким спасительным берегом, к которому удобно было ей до поры до времени подтянуться со своею еще не совсем надежно оснащенною наново ладьей. Расчет тут был самый прямой. Во-первых, нужны были деньги, которые, как мы уже знаем, и ссужены ей были банкиром под поручительство графини. Во-вторых, князь Иоанн, вослед которому стремилась она во Флоренцию, должен был, как оказывалось, провести там не более трех-четырех дней, предполагая затем ехать в Рим и пробыть там до русских святок. Надлежало, следовательно, вместо Флоренции, куда сначала предполагали ехать «этаблироваться» на зиму обе молодые женщины, склонить «Нелли» к переселению в итальянскую столицу, куда звал ее и князь Иоанн, говоря, что «иначе у него во всей тамошней русской колонии не будет ни одной интимной знакомой». На основании сделанного им при этом перечисления лиц, составлявших в ту пору эту колонию в Риме, Сусальцева сообразила, с другой стороны, что это были по большой части все незнакомые ей, к тому же принадлежавшие к самой fine fleur² петербургского света особы, с которыми войти в близость было бы для нее гораздо затруднительнее там, особенно при той сравнительно весьма скромной обстановке, в какой она находилась теперь, чем на берегах Сены, где она соперничала, благодаря мужней расточительности, со всеми светилами парижской vie mondaine³. Ей нужен был поэтому в Риме, как на будущее время и в Петербурге, женский, твердо поставленный в свете, ^4-chaperon, под покровом и при содействии которого она могла бы быть признана тамошним русским людом «своею» и почувствовать себя «tout aussi à l’aise qu’à Paris»^-4. Chaperon этот был готов в лице все той же «кузины Драхенбрг», состоявшей по родству, воспитанию и отношениям в ближайших связях с большинством этих лиц из fine fleur. Она перезнакомит ее со всеми. Она же «в случае чего примет на свой страх и те „assiduités“⁵ князя Иоанна, которых чаяла прекрасная Антонина Дмитриевна видеть себя лично предметом в Риме, где при тех же условиях (то есть за тою же удобною ширмой старой дружбы его к «Нелли») нет никакой причины, весьма правильно рассуждала она, не быть продолжению того, что так хорошо началось в Венеции»… Об этом своем новом plan d’installation⁶ на зиму г-жа Сусальцева толковала каждый день графине, которую, с другой стороны, старался всячески склонить на то же маркиз, принужденный ехать сам в Рим по каким-то весьма для него важным и не терпевшим отлагательства делам. Но молодая вдова оказывалась неподатливою. Климат в Риме, утверждала она, был, по мнению докторов, с которыми она советовалась еще в Петербурге, вовсе не благоприятен для здоровья ее мальчика. К тому же она должна была бы там представиться ко Двору, так как лично знакома с королем и королевой Италии, при которых состоял покойный муж ее в пору пребывания их величеств в Петербурге. «Это неминуемо повлекло бы за собою то, что я была бы принуждена aller dans le monde⁷, a этого именно я вовсе не хочу», – заключила она самым решительным тоном.

– Но почему не хочешь, почему? – приставала к ней однажды более обыкновенного Антонина Дмитриевна. – Твой траур кончается, ты недостаточно еще стара, чтоб отказаться вдруг от света без всякой разумной причины, и если бы ты это сделала, все стали бы отыскивать эту причину, – a так как люди злы прежде всего, то и нашли бы ее в том, по всей вероятности, чего у тебя и в голове нет, может быть…

Графиня поняла намек и вся вспыхнула:

– Причину, ты хочешь знать причину! – пылко вскликнула она. – Так я тебе скажу: в Риме проводит эту зиму моя мать, графиня Пршехронщевская, имевшая безумие выйти замуж уже бабушкой за человека, годящегося ей по летам в сыновья, который бесстыдно обирает ее и обманывает и которого она, как я видела это в проезд мой чрез Вену, ревнует как тигрица; a я, ты должна это понимать, отнюдь не желаю ни поощрять смешные стороны моей матери (les ridicules de ma mère), ни краснеть за них…

Елена Александровна не лгала, не прибегала к извороту, чтобы скрыть свою тайную мысль; и мнение петербургских докторов о климате Рима, и то, что графиня Пршехронщевская, наполовину разоренная своим gandin⁸-супругом и ревновавшая его «как тигрица», проводила там зиму, все это было совершенно справедливо, – но все же того, что составляло главную, хотя, может быть, и для нее самой не совсем ясную сущность ее помыслов, графиня не высказывала… A высказать ее могла бы она в двух словах: «на что мне теперь свет, дома гораздо любопытнее».

Любопытство, страстное желание узнать, «изучить» новый, незнакомый ей и «во всяком случае интересный тип», – «l’attrait de la saveur particulière du nihiliste russe»⁹, как объяснял это со своей стороны с саркастическою улыбкой маркиз Каподимонте в интимных разговорах своих об этом с m-me Tony, – вот что, несомненно, стояло теперь первым пунктом в мысленном процессе молодой вдовы. Она действительно «знала наизусть» все, что называют светом, и чем-то безвозвратно постылым веяло для нее теперь ото всего, что носило на себе его печать. Как старому gourmet¹⁰, ищущему какою-нибудь особою пряностью доставить еще неведомое наслаждение своему давно пресыщенному вкусу, ее дремавшей со времен «венгерского тигра» и воспрянувшей теперь с новою силой жажды жизни и фантазии требовалось именно то нечто, ни с чем ей знакомым не схожее, не укладывающееся ни в какие известные рамки, резко характерное, полустрашное, полузахватывающее, что сказывалось ей немым, но уже красноречивым для нее языком в усталом лице, молчаливой, но высокомерной усмешке этого белокурого «заговорщика, с которым», говорила она мысленно с какою-то сладостною дрожью по всему телу, «свело ее тайное предопределение судьбы»…

Но, как мы уже сказали выше, образ жизни ее в Венеции не представлял ей удобного случая к сближению с ним, к тем «интимным разговорам», которые в ее чаянии должны были открыть ей так много «d’absolument neuf»¹¹, так много бесконечно интеросного. Маркиз, являвшийся к ней каждый день в час пополудни для поездок к антиквариям и неизменно сопровождавший ее по вечерам на площадь Святого Марка, г-жа Сусальцева, с отъезда мужа разделявшая все трапезы с нею и ее домочадцами, «вечно стояли между ею и им», досадливо жаловалась себе самой Елена Александровна. Поспелов со своей стороны отнюдь, по-видимому, не питал намерения выходить из строго определенной роли учителя-наемника. Он аккуратно приходил к своему ученику в 10 часов утра, диктовал ему «из Ушинского», выслушивал со строгим вниманием заданный «рассказать собственными словами» урок из Краткой Священной Истории (графиня непременно требовала, чтоб «этот предмет» входил в программу занятий русского преподавателя), и безучастно, но, по возможности, совестливо объяснял урок «на следующий раз» из этой же Истории, видимо стараясь не подымать глаз на неизменно присутствовавшую при этом мать мальчика. То же повторялось за завтраком и обедом: он сидел, опустив глаза в тарелку и разжимая рот лишь для необходимых и, по возможности, кратчайших ответов на робкие вопросы, с которыми изредка обращалась к нему хозяйка. Но самолюбие, a с ним какое-то всегда присущее женщинам в подобных случаях чутье говорило графине, что источник этой чрезмерной, ледяной сдержанности с нею молодого человека следует искать ни в чем другом, как в тех странных, становившихся с каждым днем непонятнее для нее отношениях, в которых находился он с неразлучавшеюся с нею Tony, и что пока она, эта Tony, будет тут, следует отказаться ото всякой надежды, что он переменит свою явно предвзятую manière d’être¹². Лишенная возможности «заглянуть ему в душу, voir clair dans son âme», как выражалась она внутренно, она тем прилежнее наблюдала за ним с его внешней стороны – и приходила все к более и более благоприятным для него заключениям. «Он революционер, – говорила она себе (и мы знаем, что в этом заключалась для нее немалая доля притяжения), – но порядочный человек, un homme comme il faut, вместе с этим. У него ничего нет общего с теми нигилистами, которых изображают нам всегда такими грязными, с длинными волосами и ногтями вечно в трауре. У него ногти круглые, taillés une amande¹³, и длинная аристократическая рука; он за столом никогда не ест с ножа, как эти бедные мои госпитальные доктора в ***, которые так лязгали бывало ножами своими по зубам за обедом, что у меня просто делались des nausées¹⁴, и я вставала и уходила, под предлогом головной боли, чтобы не видеть этой гадости; его скромный единственный костюмчик – бедный, у него нет средств иметь их много, a то я уверена, он не уступил бы самому маркизу в элегантности своей tenue, – костюмчик его сидит на нем свободно и красиво… И ко всему этот его ^15-pur accent français! мнения быть не может: он – un jenne homme de bonne maison, приставший по искреннему убеждению к новым теориям, и из-за этого вероятно рассорился с родными, покинул их и все, et comme les nobles chevaliers errants d’autrefois, отправился искать правды в этом скверном мире, a за это попал в тюрьму и изгнание, pauvre jeune homme^-15!..» И все сильнее разгоралось у молодой вдовы желание «поверить все это в действительности», услышать подтверждение своих предположений из собственных уст «бедного жёнома».

С неотвязчивою Tony и союзником ее, маркизом, графиня согласилась наконец на том, что она приедет в Рим, но ненадолго и не сейчас, так как намерена прежде всего устроиться ^16-le plus chaudement possible во Флоренции, которую избирает своею главною кантонир-квартирой, как говорил ее покойный муж, и откуда она уже будет делать, если только позволит здоровье сына, – «ceci avant tout»^-16, внушительно объясняла она, – непродолжительные поездки в то или другое место, в Рим, Неаполь, может быть, в Палермо, которого она никогда еще не видала… Антонина Дмитриевна не спорила более, так как заручилась формальным обещанием «кузины» дать ей письмо к проводившей зиму в Риме приятельнице своей Lizzy Ваханской, самой живой и известной изо всех петербургских mondaines, которая знала Tony еще в Петербурге, когда та жила у старушки Лахницкой, всегда была мила с нею, «и будет теперь в восхищении, я тебе за это отвечаю», горячо утверждала Елена Александровна, «сделать тебе les honneurs de Rome¹⁷ и не только познакомить, но и подружить тебя со всею русскою колонией». Кроме того, положено было, что Сусальцеву будет провожать в Рим маркиз, который брался устроить ее там наикомфортабельнейшим образом и содействовать ее вступлению в общество местной римской аристократии, с которою связывали его многие дружеские и даже родственные связи, так как мать его была римлянка родом.

В силу такой комбинации вся наша компания перекочевала с венецианских лагун на берега Арно, с тем чтобы прожить еще там вместе недели две… Когда, собираясь туда, графиня, заметно краснея с тревогою на душе, сообщила русскому учителю Никса о предположенном отъезде, спеша оговорить при этом, что «это, впрочем, будет в значительной степени зависеть от того, согласится ли он, Василий Иваныч, переселиться с ними во Флоренцию и продолжать давать там уроки своему ученику», Поспелов счел почему-то нужным изобразить на лице своем как бы некоторое недоумение и колебание… Елена Александровна ужасно заволновалась.

– Если бы вы имели жестокость мне отказать, – вскликнула она жалобным тоном, – я просто не знала бы, что делать! Никс сделал с вами так много успехов et je tiens tant¹⁸, чтоб он хорошо учился по-русски… Насчет условий, вы понимаете, – и она, заикаясь, смущенно отвела голову в сторону, не зная, «как деликатнее приступить к этому отвратительному вопросу о деньгах», – я там хочу нанять виллу… вы будете жить с нами et quant aux honoraires¹⁹, вы, понимаете, уже не по урокам… a помесячно, я думаю… Я, впрочем, не знаю, – словно испуганно перебила она себя тут же, – как вы захотите… И сумму тоже назначьте, ради Бога, сами… сколько хотите… Я все с радостью готова, когда идет дело об образовании моего сына…

– Нет, уж это вы как знаете, – обрывисто промолвил эмигрант, – a ехать мне все равно.

– Я даю нашему англичанину trois cent livres[63] par an²⁰, – заторопилась сказать графиня, – и если вы найдете, что это достаточно…

«Много!» – невольно сказалось в первую минуту в сознании молодого человека, но он вспомнил о Волке, как-то бессознательно вздохнул… и кивнул в знак согласия.

Она обернулась теперь на него вся сияющая.

– Merci de toute mon âme²¹!..

И протянула ему свою мягкую белую руку с узором синеньких жилок, будто разрисованных под ее тонкою кожей.

Он прикоснулся к ней оконечностью пальцев, глядя куда-то поверх головы ее и силясь не моргнуть, между тем как кровь внезапным приливом била до боли в его виски.

Угадала ли это молодая вдова, не знаем; но никогда еще с тех пор, как познакомился с ней, не случалось Поспелову подслушать в ее голосе таких радостно звенящих нот.

– Маркиз и Tony, – действительно точно пела она какой-то торжествующий гимн, – пробудут с нами там только две недели, a потом уедут в Рим.

– И вы тоже? – как бы невольно вторя ей, зазвучал в свою очередь голос эмигранта какою-то нежданною, ребяческою шутливостью. «Она не поедет, – говорило ему внутреннее чутье с неотразимою уверенностью. – Ни за что не поедет!..»

Он был прав: она ответила ему таким же ребяческим, беззаветным смехом и задвигала отрицательно указательным пальцем по воздуху.

– Ни, ни, ни, никак! Я им обещаю и буду говорить до конца, что буду, и пусть они меня там ждут, a я… я их надую… надую! – повторила она, как бы чувствуя какую-то особую потребность и удовольствие выразиться теперь именно этим вульгарным, «смешным» в ее понятии словом. – Я жажду тихой домашней жизни после нашей здешней toute en dehors²²… Разве что вам очень скучно будет? – не то вызывающим, не то робким тоном домолвила она вопросительно.

Поспелов хотел что-то ответить… и не нашел… Глаза их встретились на миг и разом опустились у обоих. Разговор на этом оборвался и не возобновлялся более. A в первое время по переезде во Флоренцию графиня, по-видимому, и думать позабыла о намерениях своих вести «тихую домашнюю жизнь». Там в многочисленной колонии соотечественников нашлось у нее так много давних друзей, a те, кого встречала она здесь впервые, выражали так искренно и сердечно желание сблизиться с нею и с красавицей «кузиной», что дамы наши еще более, чем в Венеции, охвачены были и унесены круговоротом светской рассеянности; им не хватало дня для всех тех ^23-matinées, lun-cheons, обедов и parties de campagne^-23, которые давались и устраивались в честь их… Так продолжалось до отъезда г-жи Сусальцевой в «вечный город», куда рыцарем-охранителем отправился с нею маркиз Каподимонте. На следующий же день графиня Драхенберг перебралась всем домом из hôtel Victoria в нанятую ею виллу под городом, по соседству с San Miniato, знаменитым во дни флорентинской независимости монастырем-цитаделью, где на разрушенных ныне валах, возведенных в те дни все творящим гением Микиель-Анжело, стоял великий художник с фитилем у пушек, отстаивая родной город от осаждавшего его врага, – и уведомила знакомых, что назначила у себя приемные дни и вечера по пятницам. «Иначе, – говорила она любезно и весело, – те, кого я желаю и кто желает меня видеть, рискуют, совершая целое путешествие сюда, не заставать меня почти никогда дома: я жадна до искусства, a его целые сокровища в этих итальянских Афинах, как говорят немцы, и их мне в целый год не пересмотреть». Эти обязательно посвященные свету пятницы давали ей возможность располагать свободно своим временем во все остальные дни недели. «Наконец-то!» – воскликнула она с радостным всплеском рук, сообщая Василию Ивановичу о том, как она «хитро распорядилась»…

Наконец!.. Надо было прежде всего, по ее понятиям, растормошить его, заставить зазвенеть в нем артистическую струнку, a то «он чересчур уже как-то кажется ко всему равнодушным», рассуждала молодая женщина… И начались у них те художественные странствования по галлереям и храмам Флоренции, образчик которых мы имели случай представить читателю в предыдущей главе и о конечных последствиях коих он узнает из следующих.