Ne nous faisons pas d’illusions, le monde est gouverné par les sociétés secrètes¹.

Было еще не поздно, когда она дописала. На небе прояснело. «Съездить к этому Мурзину сейчас, попросить переслать скорее письмо к Володе», – пришло ей в голову.

Она его никогда не видала, но «ведь не наобум же указал Володя на него, как на лицо, чрез которое могут быть доставляемы ему письма», и которому она уже раз послала из Болгарии такое письмо для передачи брату, – «не прогонит же он ее от себя!..»

В казенном доме, куда она прежде всего отправилась, швейцар как-то особенно предупредительно (лицо, о котором она спрашивала, внушало ему видимо большой решпект) сообщил ей адрес Мурзина, сказав, что «Степан Михайлыч должны быть безпременно у себя дома теперь».

Мурзин жил в Старой Конюшенной, в нововыстроенном доме, и занимал довольно большую квартиру во втором этаже, куда и направил девушку дебелый парень в синей сибирке, состоявший здесь на положении привратника.

Она подошла к указанной им двери налево, дернула за пуговицу колокольчика… Но в то же самое время дверь внезапно отворилась, чуть не задев ее по голове, и на площадку лестницы быстро вышла женская особа в пальто и низко надвинутой на брови шапочке, повязанной вниз к подбородку черным вязаным шарфом, который она как бы инстинктивно потянула себе на лицо испуганным движением при неожиданном виде Настасьи Дмитриевны.

За нею на пороге показался, очевидно, хозяин квартиры, проводивший ее до передней, среднего роста, лет тридцати пяти, с продолговатыми бледно-голубыми глазами, словно застывшими под своими недвижными веками. Он не то смущенно, не то подозрительно глянул на стоявшую пред ним в недоумении Ларину и тотчас же перевел глаза на торопливо сбегавшую вниз по ступенькам лестницы недавнюю гостью свою. Ему, видимо, хотелось остановить ее, сказать ей несколько слов, но он не решался в присутствии посторонней…

– Вы ко мне? – скороговоркой обратился он к Настасье Дмитриевне, когда шаги той смолкли за отворенною ей привратником дверью на улицу.

– Господин Мурзин… Степан Михайлович? – проговорила Ларина.

– Я.

– Мне бы хотелось переговорить с вами… – неуверенным голосом объяснила она.

Он еще раз подозрительно оглянул ее снизу вверх.

– Фамилия моя Буйносова… Вы из Болгарии получили от меня в начале этого года письмо для передачи…

– А, знаю! – не дал он ей кончить. – Не угодно ли будет войти?..

Он пропустил ее вперед, в темную переднюю, вошел сам, заперев за собой дверь на крюк.

Она скинула пальто, калоши. Он повел ее в свой кабинет, довольно просторную комнату, с полками библиотеки кругом и целым ворохом газет, брошюр и бумаг на столах и стульях.

– Не угодно ли вам присесть будет? – коротко проговорил он, указывая кресло у письменного своего стола.

Она опустилась в него.

Он сел насупротив, уставившись на нее пристальным, смущавшим ее своею неотступностью взглядом и, видимо, ожидая, чтоб она начала разговор.

Но она оставалась безмолвна, как-то бессознательно ожидая в свою очередь, чтоб он поощрил ее говорить. Так прошло с полминуты.

– Я письмо ваше своевременно отправил, – сухо, как бы официально проговорил он наконец, – и, как мне известно, оно дошло по назначению.

– Я чрезвычайно благодарна вам, – поспешно отвечала она, – и прошу извинения, что так прямо, безо всякого с моей стороны объяснения, отправила его на ваш адрес… Мне так сказано было сделать в письме, полученном мною от брата пред этим…

– Вы где его получили, – прервал ее Мурзин, – в Горнем Студне?

– Из Горнего Студня, – объяснила она, – я была в госпитале в **.

– Разве он там был? – воскликнул изумленно ее собеседник.

– Кто? – с неменьшим удивлением спросила девушка.

Мурзин не отвечал; брови его сжались, и бледные глаза вскинулись опять с тем же выражением подозрительности на Ларину.

– Как именно доставлено вам было это письмо, можете мне сказать?

– Чрез одного раненого после второй Плевны, которого привезли к нам…

Он еще раз поморщился.

– Знаете, кто это был?

– Нет; мы фамилий никогда не спрашивали там… Он умер притом чрез несколько дней после того, как передал мне это письмо.

– Он ничего вам не говорил, передавая его?

– Ровно ничего! – подчеркнула Настасья Дмитриевна.

– Писал вам опять брат с тех пор? – спросил он обрывисто.

– Нет, но я имею о нем известие… стороной, он в Венеции был в последнее время, на месте…

Мурзин повел головой, как бы говоря: «знаю».

– И мне теперь необходимо известить его об одном обстоятельстве, – продолжала Ларина, быстро доставая из кармана заготовленное письмо к брату, – мне ужасно совестно беспокоить вас опять, но если вы имеете все так же возможность доставить его…

– Очень нужное? – не давая ей договорить, кивнул он на конверт, который она с какою-то невольною робостью протягивала ему через стол.

– Да, очень, – подтвердила она, – у нас с ним родственник есть один… зять, он имеет дела с заграницей и хочет доставить там брату место по своей торговле…

На лице Мурзина выразилось очевидное для Лариной беспокойство.

– Разве он не доволен своим теперешним положением? – воскликнул он поспешно.

– Я не знаю… не думаю, – возразила она, – и даже полагаю напротив: графиня Драхенберг – он поступил учителем к ее сыну – очень хорошая женщина; я с ней познакомилась в Болгарии… Но брат мой вовсе не создан… не подготовлен быть педагогом… особенно воспитателем. Но если б он был и другой даже, какое будущее в учительстве, притом за границей, где русские живут лишь проездом?.. Раз уж он принужден жить в изгнании, – вздохнула тяжело девушка, – надо подумать, как ему лучшим образом устроиться там.

– A я полагаю, – молвил на это Мурзин, ехидно, показалось ей, прищурившись на девушку, – я полагаю, что человек тех убеждений, которых держится ваш брат и которые вы, вероятно, разделяете…

Он приостановился на миг, пытливо глядя ей прямо в глаза.

«Не разделяю, нет!» – чуть не крикнула она на это в первую минуту, но тут же в силу какого-то инстинкта прикусила губы и опустила глаза. «Пусть договорит!» – проносилось у нее в голове.

– Такой человек, я полагаю, – докторально продолжал Мурзин, – имеет в виду «занятия» несколько более широкого и общеполезного характера, чем эгоистическую заботу о собственном «устроении» по какой-нибудь торговой части… и мы с вами, с этой стороны, никак не вправе отрицать raison d’être² его настоящаго «учительства» – оно, весьма может быть, заключает в себе очень серьезную и определенную цель, – веско заключил Мурзин.

Настасья Дмитриевна не поняла и пытливо в свою очередь взглянула на говорившего.

– Если это состоит в том, что он мальчику, которого поручили ему учить, станет проповедовать те же «убеждения», какие самого его заставили бежать за границу, то, по-моему, это… (не добросовестно, срывалось у нее с языка, но она удержалась) слишком рано во всяком случае.

Ученый собеседник ее двусмысленно усмехнулся.

– Это зависит от взгляда. Некоторые полагают, что на той стадии гражданского развития, на которой находимся мы в настоящую пору, наука вообще к делу не важна, a что главное развивать с юных лет в нарастающем поколении критическое отношение к существующему социальному порядку…

– Ах, вот за это самое и расплачивается теперь брат! – скорбно вырвалось теперь у Настасьи Дмитриевны. – Ведь он оторван ото всего близкого, родного… и это безвозвратно, на всю жизнь…

– Кто же вам это сказал? – с каким-то не то ироническим, не то вызывающим оттенком в звуке голоса промолвил на это Мурзин.

Она вскинула на него изумленно свои большие глаза.

– Он стоек, он не повинится никогда! – пролепетала она недоумело.

Он повел плечом.

– Это от него и не потребуется.

– Но тогда как же?..

Мурзин поднял руку на высоту глаз, поглядел на свои ногти и чуть-чуть усмехнулся еще раз.

– Мало ли какие перемены могут быть! – лениво уронил он.

Но какая-то необыкновенная уверенность в чем-то, что, в его убеждении, должно было непременно случиться, слышалась в этих словах.

– Амнистия? – радостно воскликнула под впечатлением их девушка.

– Н-да… то или другое, – загадочно произнес Мурзин, и тут же, как бы спохватившись: – Вы пишете здесь (он указал глазами на положенное ею на стол письмо ее к «Володе») об этом… коммерческом месте, которое предлагается вашему брату?

– Пишу, да.

Он помолчал.

– Вы продолжаете желать, чтоб оно было ему доставлено?

– Да, желаю… если это вас не беспокоит, – добавила она, невольно смущенная холодностью его тона.

Он в первую минуту не отвечал, и на лице его она прочла самое искреннее удивление тому, что она упорствовала в желании своем отправить письмо о том, что он, Мурзин, почитал почему-то бесполезным сообщать эмигранту.

– Хорошо-с, – процедил он наконец, закуривая папироску и медленно пуская из нее струйки дыма в воздух, – я постараюсь найти случай… препроводить… это письмо… по адресу…

И вдруг воззрился в нее с каким-то суровым, чуть не угрожающим выражением в чертах.

– Вы понимаете, что было бы совершенно неуместно с вашей стороны поверять кому бы то ни было, чрез кого вы нашли средство переписываться с вашим братом… Я с ним не знаком, не принадлежу к его… фракции и оказываю вам услугу единственно из того, что порядочные люди… какие бы ни были во мнениях их оттенки, – ввернул он, подчеркивая, – должны по возможности давать друг другу руку помощи ввиду… общей цели, – уже словно проглотил он.

Настасья Дмитриевна вспыхнула вся и поднялась с места.

– Меня еще никто в жизни не был вправе упрекнуть в нескромности, – дрогнувшим голосом вымолвила она.

Мурзин встал тоже.

– Вы меня извините, я говорил на всякий случай… а заподозривать вас я не имею никакого права, хотя…

– «Хотя»? – повторила она вопросительно.

Насилованная усмешка пробежала по его губам.

– Хотя собственно о ваших личных убеждениях мне ничего не известно.

– Это должно быть для вас совершенно безразлично, – с такою же улыбкой ответила она.

– Однако же…

Она не дала ему времени продолжать.

– Я актриса, была одно время сестрой милосердия, и в том и другом положении ни о чем, кроме своего дела, не думала.

– А-а! – каким-то странным возгласом протянул Мурзин.

Она протянула ему руку:

– Позвольте мне еще раз искренно благодарить вас, – молвила она, пожимая его тонкие и холодные пальцы, наклонила голову в знак прощания и направилась к двери.

Он вышел молча за нею в темную переднюю, подал ей пальто…

– Если бы вам, – промолвил он весьма неожиданно для нее, налагая руку на крюк отворить ей двери на лестницу, – если бы вам пришла когда-нибудь охота «думать серьезно», я буду всегда рад помочь вам, как и чем могу.

Она не отвечала, поклонилась еще раз и поторопилась уйти.

«На что же они надеются все? – стояло у нее неотступно в голове во все время проезда своего от Мурзина к Харитонию в Огородниках. – Есть же у них что-то определенное, положительное, ввиду чего они уверены достигнуть… Ведь вот не мальчик… человек, пользующийся здесь известностью, и он так убежденно говорил о переменах, после которых Володя мог бы будто вернуться в Россию открыто, не боясь за прежнее… Страшно даже!» – сказала она себе вдруг, и нервная дрожь пробежала у нее по телу…

Она вернулась вся озабоченная домой.

В зальце у Лизаветы Ивановны сидели за пяльцами, под наблюдением хозяйки (шла спешная работа ковра), три молодые особы. Все они, завидя входящую, с любопытством подняли на нее глаза. Двух из них Лариной уже случалось видеть здесь; третья, высокая, тонкая брюнетка, с роскошными темными волосами и бледным лицом, была ей незнакома, но она тотчас же узнала ее: это была та самая особа, с которою она встретилась у дверей Мурзина.

Девушка, видимо, узнала ее в свою очередь, зарделась мгновенно румянцем по самые глаза и низко-низко склонила голову над своею работой.

Настасья Дмитриевна, не останавливаясь, поспешила пройти к себе.

– Ну что, ангел мой, каковы дела? – заговорила, входя за нею, Лизавета Ивановна. – Хлопочете вы?

– Да, нужно мне было съездить опять… по одному обстоятельству, – пролепетала она. – Скажите, кто эта у вас новая, бледная такая, красивая, за пяльцами сидит? – спросила она тут же.

– Красивая, точно, ангел мой, и хорошая, больно хорошая, благочестивых родителей дочь, – завздыхала вдруг маленькая особа, – я за нее каждый день особливо молюсь, потому… – начала и не договорила она.

Ларина поглядела на нее с удивлением:

– Потому… что?

Та озабоченно замотала головой.

– А чтобы, значит, Царица Небесная, – прошептала она своим своеобразным языком, – прикрыла ее ризою Своею, душу ее от соблазна и наваждения лукавого отвела…

– Как ее зовут?

– Курсакова, ангел мой, Курсакова, Лидия Петровна. Отец ее казначеем служит… Хорошей фамилии люди, старинные, пожилые уж, по-божески живут. Младшая это дочь у них; старшие замуж хорошо выданы… И этой вот самой Лидии Петровне отличные партии представлялись, да вот тут самое… – не договорила она опять.

– Несчастная любовь? – сказала с полуусмешкой Настасья Дмитриевна.

– Несчастная, именно что несчастная! – вскликнула Лизавета Ивановна. – Потому, первое, женатый человек…

– Женатый?

– С женой они, по-нонешнему, врозь живут; она с другим, с мужем родной сестры в связь вошла, и дети у них даже, – ноне ведь это, ангел мой, очень просто, без стыда, потому страха божеского в людях нету уж нисколько, и кто закон блюдет, того даже глупым почитают… Ну а сам он тоже вот этим самым занимается, как бы душу невинную девичью с пути истинного совратить…

«Мурзин!» – чуть не произнесла громко Ларина.

– Влюбил ее в себя? – спросила она.

Лизавета Ивановна скорбно закачала головой:

– Влюбил или чем иным смутил, только как потерянная она ходит, не ест, не пьет, родителей своих аж до отчаяния сокрушает. Потому понять нельзя: в дом к ним самый этот человек не вхож, и о нем даже, можно сказать, более догадываючись дошли, а не так, чтобы доподлинно, то есть… Может, даже и напрасно на него поклеп взвели (маленькая особа набожно перекрестилась при этом), а только что с того самого времени у нее это и пошло, как начала она разными науками заниматься.

– Что же она, лекции что ли слушает?

– Не, отец пущать перестал. Сам он человек с понятием, доходить до всего может… Ну, и полюбопытствовал он в эти тетрадки заглянуть, и заметил он, – что именно, не скажу вам, ангел мой, потому я от Писания сколько-нибудь могу, а насчет этих наук и прочего светского темна-темнешенька, прямо говорить надо; а только что он мне, – я с ним в давнем приятельстве нахожусь, – «это, говорит, и не такую молодую голову с толку сбить может, потому наболтано тут всяческого; лучше, говорит, пусть поменьше знает, да чтобы в Бога и закон веру не потеряла». Так и запретил ей ходить. Тут и затосковала она не в меру, однако противу отца с матерью не супротивилась, как они люди почтенные, настоящие, и она их действительно душой уважает, да и нрав-то у нее вообще, как у голубки, знаете, самый это тихий, ласкательный… А только, – завздыхала опять Лизавета Ивановна, – узнали намнясь ее родители, что она с каким-то ученым где-то видается и все ночи напролет книжки какие-то от него читает, и от того самого и сон, и аппетит потеряла совсем…

– Голубушка, Лизавета Ивановна, – сказала Ларина, – познакомьте меня с этою девушкой! Ее душевное состояние интересует меня… и понятно мне, я сама чрез все это прошла, я бы, может быть, могла ей быть полезна.

– Ах, ангел вы мой, на слове на этом вашем душевном спасибо! – воскликнула радостно та. – Дай-то вам Царица Небесная в эвтом предмете благоспоспешения всякого!.. Сейчас, сейчас я вам ее сюда приведу…

– Куда же вы? Я сама могу к ней пойти туда; ноги вы свои берегите! – удерживала ее Настасья Дмитриевна.

Но старушка с юношескою торопливостью поднялась на эти слабые ноги свои и поплелась в зальцу.

– Ушла! – объявила она, разводя руками, чрез несколько минут возвращаясь оттуда. – Вас испужалась-ишь, говорят девушки.

– Меня! – промолвила Ларина машинально; ей было совершенно понятно, из-за чего именно вид ее «испугал» эту заинтересовавшую ее собой жертву той же умственной путаницы, из которой сама она «выкарабкалась каким-то чудом», говорила она себе теперь.

– Как теперь чужой кто, – объяснила Лизавета Ивановна, – так она и прочь, аль вся в себя, как улитка, уйдет, слова от нее не добьешься. Ко мне даже редко ходить стала, как-ан прежде всех чаще, бывало, по соседству – на Чистых Прудах они тут живут, домик у них свой – всех чаще за пяльцами шить приходила, аль другую какую работу возьмет, потому насчет жалости, если помочь кому нужно, первая это она завсегда бывала… Ну а ноньче разве в недельку раз на часок забежит, да и опять домой, эти его книги читать, что от них покой потеряла она совсем.

Маленькая особа глубоко-печальным взглядом глянула на свою собеседницу, примолкла на миг и заключила нежданно:

– Что это, ангел мой, как нынче свет мудрен стал! Умных-то да ученых почитай развелось видимо-невидимо, a только я так спрошу: кому нонче жить хорошо?

«Кому, в самом деле?» – словно никогда не представлялся ей этот вопрос с той высшей, душевной точки отправления, с которой, чувствовала она, делался он ей теперь Лизаветой Ивановной, – пронеслось в голове Настасьи Дмитриевны. И обе они тяжело задумались и примолкли.

Часу в одиннадцатом вечера половина дома уже отошла на покой, и сама хозяйка, уложив свою сиротку и расцеловавшись на сон грядущий с привередницей Таисией Филипповной, собиралась опочить на узком и жестком диванчике, служившем ей ложем, – никогда не бывалый в такую позднюю пору звон колокольчика в передней поднял переполох в укромном обиталище Лизаветы Ивановны. Таисия Филипповна привскочила и застонала на своем сеннике; проснувшаяся девочка заплакала; гимназистик в одной рубашонке растерянно метнулся в сени отворять по привычке дверь. Лизавета Ивановна принялась испуганно креститься, но, тут же вспомнив слышанное ею утром от Лариной, что к ней вечером обещался приехать «по делу» Ашанин, успокоила своих домочадцев и спустилась со своей светелки вниз, как-то вдруг инстинктивно рассудив, что с таким «кавалером», каким она помнила «Владимира Петровича» (она его лет пятнадцать не видала), «не годится оставлять девицу одну», да еще «в ночной час».

Поздний гость был действительно Ашанин. Маленькая особа (он ее едва узнал, но приветствовал самым дружеским образом) пригласила его в зальцу, куда вышла из своей комнаты и Ларина, и усадила все к тем же пяльцам, составлявшим как бы центр тяжести этого покоя.

Вести, привезенные Ашаниным, очень обрадовали Настасью Дмитриевну:

– Артистический кружок, – говорил он, – чрезвычайно доволен, узнав, что вы согласны будете дать в нем несколько представлений. Условия такие: вам – половина чистого сбора; выбор пьес предоставляется вам, a они со своей стороны подберут подходящих актеров. Завтра утром будет к вам старшина-распорядитель, с которым, если вам будет угодно, – и это я вам советую, – вы можете заключить формальное условие.

– Не знаю, как и благодарить вас, Владимир Петрович!..

Он надеялся, что вслед за этим у них завяжется «артистическая беседа», с которой ничего не будет уже легче перейти на обычные ему амурные темы, но девушка ограничилась этою «благодарностью»; она очевидно не была вообще расположена теперь разговаривать. Он попробовал было «приняться» за Лизавету Ивановну, заговорил о покойной Марье Яковлевне Лукояновой, о Троекуровых – но маленькая особа умирала от сна и то и дело крестила маленьким крестом свои позевывавшие поблеклые губы. Старый красавец повертелся еще минут пять на своем стуле, встал наконец, простился и в довольно кислом настроении духа отправился прямо спать домой.

Это нисколько не помешало ему, впрочем, два дня спустя, сидя за утренним пасьянсом с актером Ростиславцевым и распространяясь опять о «необыкновенном прозрении» гадалки Варвары Афанасьевны, рассказывать приятелю с самым искренним внутренним убеждением следующее:

– И вообразите, как напророчила, так вточию и исполнилось. Моя (он разумел Фараонку) третьего дня, как вам известно, написала мне, чтоб я непременно приезжал к ней вечером. Я обещал и непременно хотел исполнить, но мне после театра необходимо было заехать к этой Лариной, которой я устроил спектакли в Артистическом клубе. Я там у нее… засиделся так долго, что ехать к моей было уже поздно. Отправляюсь к ней вчера. Приезжаю, – мебель куда-то перетаскивают; выбегает ее кухарка и объявляет мне, что «Татьяна Николаевна уехали на новую квартиру, a на случай я буду, приказала мне сказать, чтоб я не трудился более ездить к ней»…

– Что вы! – вскликнул отставной тенор. – Так, значит, у вас с ней кончено?

– На веки вечные! – торжественно возгласил Ашанин, сверкая глазами. – Буквально по предсказанию Варвары Афанасьевны, что выйдет у нас ссора из-за той самой дамы, которая привезет мне из Петербурга известие об отказе нам бароном в декорациях.

– Удивительно! – глухо произнес Ростиславцев, качнул значительно головой и перенес даму пик на короля червей.