– Так как же, сестрица, – спрашивал Сусальцев впавшую в глубокую задумчивость Настасью Дмитриевну, – согласны вы будете?

– На что, – воскликнула она как спросонья.

– А насчет этого самого письма к графине Драхенберг, что я вам сейчас говорил…

– Ах да, – вспомнила девушка, – что же, если вы считаете это непременно нужным, я готова…

– По-французски-с, начерно, – поспешил он напомнить, – а я уж собственноручно перепишу потом.

– Хорошо. Когда оно вам нужно?

– Да если бы возможно, поскорее… что ж с этим медлить? Если бы, к примеру, к завтрему могли вы заготовить?..

Настасья Дмитриевна кивнула в знак согласия. Пров Ефремович схватил ее руку и пожал ее до боли в своей могучей длани.

– И не могу вам сказать просто, сестрица, как благодарен вам за родственные ваши ко мне чувства! – воскликнул он растроенным тоном. – Я человек не дурной, поверьте, и если б Антонина Дмитриевна понимать это хотела…

Он оборвал коротким вздохом, прищурился слегка на свояченицу и заговорил опять как бы несколько смущенно:

– Позвольте вас, сестрица, обеспокоить одним моим вопросом.

– Каким? – спросила она, подымая на него глаза в свою очередь как бы чуть-чуть испуганно.

– Не нуждаетесь ли вы в чем теперь?

Она не успела ответить.

– Потому, – продолжал он торопливо, – вы бы меня смертельно оскорбили и огорчили сердечно, если б обошли меня в таком случае… Я всею моею душой, могу сказать, всегда готов по-родственному… по-братски…

– Спасибо вам, – прервала его Ларина, морщась и краснея, – мне ничего не нужно…

Но у него был такой просящий и как бы оробевший вместе с тем вид, что она тут же прибавила:

– Я не из гордости, Пров Ефремович, право… Если б я очутилась когда-нибудь в большой нужде, я скорее бы, конечно, обратилась к вам, чем к кому-либо другому за… за временным одолжением, – чуть-чуть подчеркнула она.

Он еще раз ухватил ее руку обеими своими:

– И поверьте, не то чтоб я, вы одолжите меня этим превыше меры… Потому я, сестрица, расположением вашим дорожу чрезвычайно и близкое себе лицо вижу в вас. Я лаской не избалован: родительницы лишился еще в детстве, батюшка мой был человек суровый… Так если такая особа, как вы, которую я по всем правам должен уважать, оказывает мне дружественное чувство, то я со своей стороны всю душу, кажется, готов положить…

Он смолк от нахлынувшего на него умиления и отвернулся, мигая влажными глазами…

Настасья Дмитриевна вдумчиво глядела на него: в мысли ее слагалось какое-то соображение:

– Вы добрый человек, Пров Ефремович, – молвила она, – вашим словам верить можно, и я вам верю действительно… Я не в нужде, повторяю, и с этой стороны мне не о чем у вас просить, но вы, быть может, могли бы мне послужить добрым советом в одном обстоятельстве…

Она как бы вдруг заколебалась продолжать…

– Говорите, сестрица, сделайте милость, – воскликнул Сусальцев, – я рад-радешенек буду, если только, чем могу…

Она еще раз зорко воззрилась ему в лицо:

– Знаете ли вы, – начала она дрогнувшим голосом, – кто этот молодой человек, Поспелов, которого вы видели в Венеции у графини Драхенберг… и про которого Тоня говорила вам такие гадости? – примолвила девушка со мгновенно выступившим у нее опять при этом воспоминании румянцем негодования на щеках.

Он раскрыл широко глаза:

– Нет, не знаю-с, впервой и увидал его только тут на самом кануне моего отъезда… А вам, что же, известен он разве?

– Это брат наш с Тонею, – медленно прошептала она, бессознательно озираясь кругом, – Володя… Владимир Дмитриевич Буйносов.

Пров Ефремович руками всплеснул и даже побледнел весь:

– Сосланный?

Ларина утвердительно кивнула.

– Уйти значит успел, и теперь… в Венеции… А Антонина Дмитриевна «альфонсом» его зовет, родного-то брата!..

Он вскочил с места, прошелся, пробежал в лихорадочном волнении по зальцу, сел опять:

– Вам как же это известно, сестрица?

– Я от него письмо получила.

– Оттуда?.. по почте? – промолвил тут же испуганно Сусальцев.

– Нет; я была еще тогда в Болгарии. Письмо доставлено было мне по случаю…

Она опять приостановилась, почитая неудобным сообщить ему подробно о «случае». А произошло это так.

На первых порах службы ее в госпитале, после известного дела на Зеленых горах, привезен был в числе раненых молодой пехотинец из вольноопределяющихся, довольно тяжело раненный в ногу. Это был субъект непривлекательной наружности и жестокого нрава, мрачно относившийся ко всему его окружавшему и переносивший как бы с досадой уход и заботы о нем врачей и сестер. Настасья Дмитриевна была поэтому весьма удивлена, когда однажды после перевязки – дело было вечером, большинство раненых кругом спало – человек этот, каким-то странным, как бы испытующим взглядом посмотрев ей в глаза, тихо проговорил:

– Возьмите у меня под подушкой письмо, – это вам от брата.

– От… вашего брата? – спросила она, не поняв.

– От моего! – фыркнул он. – Никакого брата у меня не имеется; от вашего, от Буйносова.

Она поспешно сунула руку под подушку, ощупала и вытащила конверт.

– Как оно к вам попало? – невольно спросилось ею.

– Из Горного Студня доставлено, – как бы так же невольно сорвалось у него с языка.

– От кого?

Он вдруг весь пришел в раздражение:

– Вам этого нисколько знать не нужно, – прошипел он, – и не старайтесь… и оставьте меня, прошу; вы свое дело сделали, и мне с вами разговаривать нечего…

Она удалилась в большом недоумении. Каким путем могло это письмо попасть в Горный Студень, письмо от русского беглого ссыльного, и очутиться теперь для передачи ей в руках темного армейца, не имеющего очевидно никаких точек соприкосновения с блестящею средой, пребывавшею в ту пору там, в том неказистом болгарском местечке? «Неужели это в связи с теми толками?» – спрашивала она себя, вспоминая слышанное ею что-то за несколько дней назад от приезжавшего из Горного Студня врача о прибытии-де туда какого-то «доверенного от русских эмигрантов», благосклонно будто бы выслушанного в продолжительной аудиенции и уехавшего с какими-то надеждами… Все это очень походило на сказку, и Настасья Дмитриевна, озабоченная своим насущным делом, пропустила в ту пору эти «россказни», как говорится, мимо ушей. Они теперь невольно приходили ей на память.

Но ей не удалось проверить их: проезжавший врач уже вернулся к месту своей службы, а мрачный передатчик письма умер несколько дней спустя от воспаления вен… В самом же письме не заключалось ни слова о способе, каким оно доставлялось ей. Володя в нескольких строках извещал сестру, что он благополучно пребывает в Вене, где имел случай поступить учителем в одно русское семейство, с которым уедет по всей вероятности на зиму в Италию. «Письмо твое из ***, говорилось далее (она отправила его чрез посредство Коробкина), в котором ты сообщаешь о патриотическом (прилагательное это было в подлиннике подчеркнуто) намерении твоем поступить в госпиталь за Дунаем, я получил и пишу тебе на всякий случай туда, отвечать же мне, если вздумаешь, очень прошу не по почте, дабы ты себя совершенно бесполезно не компрометировала, ибо не сомневаюсь, что где русская власть, там все письма читаются. А так как особенных оказий доставить мне письмо частным образом ты легко не найдешь, то и воздержись вообще от писания. Впрочем, можешь и так поступить: напиши, вложи в конверт с адресом Василию Ивановичу Поспелову (значусь ныне под сею кличкой), а конверт вложи в другой на имя Степана Михайловича Мурзина в Москве и отошли опять-таки не по почте, а если найдешь кого едущего прямым путем в Москву, то с ним. Там пусть спросит Мурзина, его все знают, а он уж найдет средство переслать мне письмо за границу, где бы я ни был».

Настасья Дмитриевна воспользовалась указанием и отправила «с оказией» ответ брату в Москву на имя указанного им лица. Получил ли письмо Володя или нет, осталось неизвестным, так как она затем до настоящей минуты не получала от него ни строчки и, по возвращении ее в Россию, узнала о судьбе его впервые из того, что пришлось ей услышать от Прова Ефремовича Сусальцева.

– Ах, вечная для меня мука эта мысль о брате! – говорила она теперь сочувственно и жадно внимавшему ей зятю. – Я бы, кажется, полжизни отдала с радостью, если бы могла его спасти!

– То есть, как это «спасти»? – спросил недоумело тот. – Конечно, как если б он решился просить помилования… так и тогда ведь…

Девушка скорбно улыбнулась.

– Разве такие люди, как он, на это способны? Он в свое верит, как язычник какой-нибудь в идолов своих… а если и перестал верить, все равно, умрет, а не сознается, самолюбие!.. Нет, я об этом и думать не могу… Но вот то, что о нем говорит Тоня, – это ужасно!.. И какой он педагог, и чему он со всеми этими идеями своими может научить ребенка этой бедной доброй графини? Ведь это также бессовестно… испортить, отравить молодую жизнь… Сам он пропал, зачем же чужих губить!.. У меня все это не выходит из головы… И вот об этом я и хотела бы посоветоваться с вами, Пров Ефремович… Нельзя ли было бы его там, за границей, пристроить к какому-нибудь занятию, работу ему найти, а то что же это за бродячее, бесцельное… позорное, наконец, существование! – горячо воскликнула она, судорожно заламывая руки.

– Чего уж хуже, когда человек из себя делает, что не знает! – утвердительно закачал головой Пров Ефремович и прибавил, подумав. – Занятие, почему же, можно найти ему и за границей, и даже не то чтобы каким-нибудь ремесленником, a по коммерческой части… Языки ведь он знает?

– Так же хорошо, как Тоня и я.

– И чудесно! Так вот я бы мог предложить прямо: по нашему делу, например, постоянно требуются сведения из Франции и Англии насчет новых образцов, красок и всего прочего. Как если б он захотел этим заняться, я бы его на свой счет туда отправил, пусть бы поучился, a там комиссионером бы его назначил, и от других фирм со временем мог бы он заказы получать. Не то что пропитаться, капиталец бы таким способом, и даже не в очень продолжительное время, мог бы зашибить Владимир Дмитрич, жизнь свою навсегда обеспечить.

Наталья Дмитриевна привскочила даже на стуле от радости.

– Как мне благодарить вас за это, Пров Ефремович, как благодарить, я уж право не знаю! Это именно спасенье для него, исход… Я ему сейчас же об этом напишу…

– По почте! – еще раз испуганно воскликнул Сусальцев.

– Нет, – невольно усмехнулась она, – тут есть, в Москве, одно лицо, чрез которое я уже однажды переслала ему письмо…

– Смотрите, сестрица, – и Пров Ефремович закачал головой, – вы осторожнее с этим народом, потому, по нынешнему времени, сами знаете, кавардак у нас по государству идет, путаница; кто верный, кто изменник, разобрать даже трудно; так чтобы как-нибудь вам, да и мне не вляпаться во что-нибудь неподходящее?..

– Вас я даже и не назову в письме, – сказала на это девушка, – скажу просто, что делают ему такое-то предложение, a что от кого оно идет, он узнает впоследствии, если будет согласен принять его… A насчет того человека, чрез которого я думаю писать, – примолвила она, подумав, – то я не знаю, имею ли я право сообщить вам его имя…

– A Бог с ним! – воскликнул Сусальцев. – Знать мне его нисколько не требуется, я ведь единственно из опасения относительно вас собственно, чтобы вам не нажить себе какой неприятности из-за этого.

– Авось я миную ее, – усмехнулась Настасья Дмитриевна, – a во всяком случае великое вам спасибо за все!

Пров Ефремович поднялся с места и вытащил часы:

– В добрый час, сестрица!.. A я, будьте уж в этом вполне благонадежны, во всякое время готов служить вам, чем могу… С вами я теперь прощусь, ждут меня по одному делу…

Он протянул ей руку и крепко пожал ее тонкие пальцы:

– Как если дозволите опять заехать к вам… Позвольте, однако, об одном спросить вас, сестрица, – вспомнил он вдруг, – почтенная старушенция ваша сказывала мне, что вы думаете теперь на нашу Малую сцену поступить. Очень было бы хорошо, коли б так, и я даже всею душой порадовался… На чем же дело стоит в настоящую пору, желал бы знать?

Ларина передала ему о разговоре своем утром с Ашаниным.

– Ашанин, Владимир Петрович, – засмеялся Сусальцев, – милый человек…

– Вы его знаете?

– Кто ж его по Москве-то не знает! Стараго закала, хороший барин, благородный… Только уж вы, сестрица, того… поосторожнее с ним, – нежданно принимая вдумчивый вид, выговорил Пров Ефремович.

– В каком же это отношении? – удивилась Настасья Дмитриевна.

– A как вы девушка, – пролепетал он несколько смущенно, – и одни… потому насчет женского пола они тут с Николаем Григорьичем Эдельштейном, с капельмейстером, первые ходоки…

– Сердце у меня за семью замками, Пров Ефремович, – полувздохнула, полуулыбнулась в ответ ему она, – добраться до него и этому всеобщему покровителю не удалось бы, если только допустить, что ему бы это вздумалось.

– И чудесно, скажу вам-с, что под замками держите, – вздохнул в свою очередь Сусальцев, – потому золотое оно у вас, так и хранить его надо для достойного… A как вот если, как у супруги моей, у Антонины Дмитриевны, вместо сердца булыжник с мостовой имеется…

Он не договорил, махнул рукой и, торопливо пожав еще раз руку свояченицы, вышел быстрыми шагами из комнаты.

Настасья Дмитриевна прошла в свою и принялась за письма.