…холодные странные глаза Русалочки

И блеск ее золотистых волос.

Мэтью Арнольд

Покинутый водяной

На следующий день новость об убийстве Джима Тодда и его матери попала в лондонскую газету Evening Standard. К облегчению Страйка, его присутствие на месте преступления не было упомянуто. На этот раз его собственные интересы и интересы полиции, похоже, совпали: они не хотели огласки того факта, что детективное агентство Страйка и Эллакотт может опередить их в расследовании убийства в серебряном хранилище, и Страйк не желал возвращать журналистов на Денмарк-стрит. Газеты, похоже, не заметили связи между убийством Райта и убийством Тодда и его матери, чему Робин была рада. Ей не нужны были новые осложнения в ее и без того натянутых отношениях с Мерфи.

Она и ее парень наконец встретились во вторник вечером, в пабе "Дьюк". Мерфи выглядел так, будто похудел за два дня с момента их последней встречи. Слегка сгорбившись и с покрасневшими глазами, он слушал, как Робин произносит запланированную речь.

– Я тебя не оставлю, – начала она, и на глаза Мерфи навернулись слезы; он потянулся и схватил ее за руку, но Робин отдернула ее. – Но мы не можем притворяться, что все хорошо и нормально, Райан, потому что на самом деле это не так. Я не могу переехать к тебе, пока мы не восстановим доверие.

– Это справедливо, – сказал Мерфи. – Это совершенно справедливо. Я думал, что потерял тебя навсегда, – сказал он, и его голос дрогнул. – Я так сильно тебя люблю, Робин.

– Я тоже тебя люблю, – сказала Робин, – но на этот раз нам нужна честность. Мне нужно, чтобы ты рассказал мне все подробно, что происходит на работе и с выпивкой…

– Вчера я вернулся в клуб анонимных алкоголиков, – сказал Мерфи. – Я перестал ходить на собрания. На работе было столько давления, что я сказал себе, что не могу позволить себе тратить на это время, но сейчас это важнее всего. Если бы только эта чертова внутренняя проверка закончилось…

– Почему происходит проверка? За употребление алкоголя?

– Нет, просто первый парень, которого я арестовал по делу о перестрелке, – пробормотал Мерфи, который явно не хотел вдаваться в подробности, но Робин надавила на него.

– Но почему тебя проверяют?

– Он… утверждает, что я его избил.

– Ты это сделал?

Последовала короткая пауза. Затем Мерфи кивнул.

– У него за плечами уже куча всего, и расставание с матерью детей было просто адом. Я был не единственный, кто думал, что это он сделал. Я сорвался. Я видел младшего мальчика – половина головы разнесена к черту, – сказал Мерфи, сжимая стакан с газированной водой так, что побелели костяшки пальцев. – Поговаривали, что он считал, будто младший – не его. Я знаю, что не должен был… мать, блядь, еще и приняла его обратно, и теперь она его подзуживает подать в суд, потому что ненавидит копов не меньше, чем он.

– Райан, прости, это ужасно. Но в будущем ты должен рассказать мне, что с тобой происходит. Нельзя все держать в себе.

– Я знаю, – сказал Мерфи, снова протягивая ей руку, и на этот раз Робин не отстранилась. – Хорошо.

Стоя под холодным дождем в среду днем, глядя на фасад "Дино", Робин убеждала себя, что поступает правильно. Они с Мерфи многое пережили вместе, и он ей действительно дорог. Уйти от него сейчас было бы бессмысленной жестокостью. Решение она примет позже, когда он придет в себя… хотя эту мысль она упорно отгоняла. Шарлотта Кэмпбелл – в ванне, полной крови; бывший Ким – в машине, наполненной угарным газом. Она не могла бросить Мерфи сейчас.

Работа сегодня плохо отвлекала. Робин сомневалась, что выжмет из этого хоть что-то, дрожа под зонтом часами напролет, хотя понимала: единственный реальный шанс поговорить с Козимой лично – поймать ее, когда та будет входить или выходить из "Дино", ведь это единственное место, куда девушка ходила без свиты друзей. Проблема была в том, что между улицей и входной дверью клуба, у которой стоял швейцар в бордовом фраке и цилиндре, было всего несколько шагов. Тем не менее опыт подсказывал Робин, что внезапный, неожиданный подход иногда выбивает из людей правду, и отсутствие успехов в поисках Руперта Флитвуда заставило ее решиться на эту последнюю попытку.

Пока она стояла там, вглядываясь в залитую дождем улицу в поисках цели, сверхбдительная Робин заметила мужчину средних лет, сидевшего в припаркованной "Хонде Аккорд" неподалеку от ее "лендровера". Казалось, он наблюдал за ней, потому что, встретившись с ней взглядом, быстро отвернулся. У него были густые поседевшие волосы и необычно маленький нос – словно пуговка-гриб посреди крупного квадратного лица. Робин продолжала за ним наблюдать, размышляя, стоит ли тревожиться. Мужчина выглядел крупнее и мягче того, что размахивал перед ней масонским кинжалом. Она чуть сдвинулась, пытаясь разглядеть номер машины, но в этот момент заметила, как по дороге плавно катится "Мерседес" с шофером – машина Дино Лонгкастера, – и узнала Козиму, сидевшую в одиночестве на заднем сиденье.

Робин почти перебежала на противоположный тротуар. Когда машина остановилась, она уже ждала, готовая перехватить девушку, как только та выйдет. Девушка не торопилась: сначала расчесала длинные волосы и накрасила губы блеском, глядя в откидное зеркало на потолке, а затем, кажется, набрала сообщение, прежде чем наконец положить вещи в сумку и открыть пассажирскую дверь.

– Козима, – сразу сказала Робин, когда швейцар кинулся к ним с большим бордовым зонтом.

Девушка удивленно посмотрела на нее.

– Меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив. Хотела задать вам пару вопросов о Руперте…

– Что? – спросила Козима, уставившись на Робин, пока швейцар прикрывал ее от дождя зонтом.

– …о Руперте Флитвуде. Что он вам сказал на дне рождения Саши Легарда?

– Я… что? – повторила Козима, но лицо ее порозовело. – Я не… оставьте меня в покое!

– Козима, вы же знаете, Руперт пропал, – сказала Робин, спеша рядом с девушкой, направлявшейся ко входу в "Дино". – Ваша сестра невероятно переживает за него, и…

– Оставьте меня в покое! – пронзительно повторила Козима и, вынырнув из-под зонтика, пробежала через вращающуюся дверь и скрылась из виду.

Швейцар, высокий мужчина лет пятидесяти, сказал:

– Вам ясно сказали. Убирайтесь отсюда.

– Это общественный тротуар, – холодно ответила Робин.

Она отступила в дверной проем неподалеку от клуба Дино, размышляя о том, что делать дальше. Она предполагала, что Козима, как и Фиола Фэй, может вернуться, чтобы узнать то, что уже известно Робин, но не особо рассчитывала на это.

Взгляд Робин снова упал на припаркованную "Хонду Аккорд", в которой сидел мужчина с носом-пуговкой. Он снова поспешно отвернулся, когда Робин посмотрела на него. С этого места она совсем не могла разглядеть номер автомобиля. Размышляя, не стоит ли передвинуться и записать его, она отвлеклась на звук тяжелых шагов слева и, обернувшись, увидела приближающегося Дино Лонгкастера, крупного мужчину в безупречном костюме, с головой, блестевшей, как пушечное ядро.

– Слышал, вы донимаете мою дочь, – протянул он.

– Не донимаю, – спокойно ответила Робин, заставив себя звучать уверенно: Лонгкастер внушал страх и размерами, и манерами. – Просто задала вопрос.

– Не уделите мне пять минут? – сказал Лонгкастер, глядя на нее сверху вниз вдоль длинного носа. – В клубе?

– Конечно, – сказала Робин.

– Спасибо, Джошуа, – произнес Лонгкастер, когда они проходили мимо швейцара.

– Мистер Лонгкастер, сэр, – пробормотал тот, приподнимая котелок, и, когда Робин проходила мимо, отвернулся, открыв ей вид на наушник и микрофон.

Теплый, уютный воздух окутал Робин, когда она вошла в роскошный холл, полный искусно состаренных зеркал. Стены были обтянуты темно-синей тканью с золотым рисунком – стилизованными женщинами 1920-х и борзыми. В воздухе пахло амброй и сандалом. Вверх вилась лестница, вдоль которой висели картины, многие – с изображением собак. У самого входа, виляя хвостом, ждал белоснежный пес, которого Робин узнала как пиренейскую горную собаку; пес ткнулся носом в руку Лонгкастера, и тот погладил его.

– Поднимемся наверх, – сказал Лонгкастер и обратился к эффектной темнокожей девушке с собранными в шиньон волосами и в обтягивающем бордовом платье. – Монтегю же свободен?

– Да, мистер Лонгкастер, сэр.

– Сюда, – сказал Лонгкастер Робин и направился вверх по лестнице, а пиренейская собака бесшумно последовала за ним.

На лестничной площадке наверху было еще больше сотрудников в бордовых одеждах, все они были привлекательны и выпрямлялись, словно элегантные сурикаты, при приближении Лонгкастера. Робин старательно убеждала себя, что ни в коем случае не боится ни этого человека, ни его клуба, потому что за свою детективную карьеру она встречала людей куда более пугающих, чем Дино Лонгкастер. Но по возросшей настороженности и нервозности, которая, казалось, затрагивала каждого сотрудника, проходившего мимо, она поняла, что, возможно, потребуется определенная смелость, чтобы не бояться Дино Лонгкастера.

Он провел Робин мимо нескольких дверей с табличками "Амарилло" и "Достоевский", наконец, впустив ее в пустую комнату, еще более роскошную, чем холл, которая умудрялась быть одновременно величественной и уютной. Стены были обтянуты вихрящимся красным шелком с узором "пейсли"; повсюду висели картины, в основном с собаками и лошадьми; в камине пылал огонь; в больших хрустальных вазах стояли алые розы; глубокие бархатные кресла выглядели манящими. На маленьких столиках были расставлены нарды и шахматы, а ощущение частного дома усиливали несколько фотографий в серебряных рамках и на стенах – некоторые черно-белые, – на большинстве из них был сам Лонгкастер или его самая фотогеничная дочь. На одной из этих фотографий Лонгкастер получал из рук королевы серебряный кубок за победу в скачках; на другой он стоял в смокинге, приветствуя Ага-Хана у входа в клуб.

– Пожалуйста, – сказал Лонгкастер, указывая Робин на пару кресел у камина.

Он приподнял брюки на коленях, садясь напротив нее. Огромная белая собака тут же положила свою голову ему на колени, и Лонгкастер начал массировать ее длинными, похожими на лопатки пальцами.

– Могу ли я иметь удовольствие узнать, кто донимает мою дочь?

– Меня зовут Робин Эллакотт, я частный детектив, и я ее не донимала.

Продолжая гладить собаку, Лонгкастер протянул свободную руку и нажал на маленький латунный звонок на боковом столике. Одетый в форму официант появился так быстро, что Робин подумала – он, должно быть, стоял прямо за дверью.

– Мартини, – сказал Лонгкастер.

– Да, мистер Лонгкастер, сэр. А для мадам?

– Нет, спасибо…

– Принесите ей "Величество", – сказал Лонгкастер официанту, который улыбнулся и вышел из комнаты. Лонгкастер снова повернулся к Робин. Его глубоко посаженные серые глаза медленно скользнули по ней сверху вниз и обратно, прежде чем он произнес:

– Так значит, вы ищете медузу.

– Кого? – спросила Робин нарочно непонимающе.

– Род Флитвуд, – ответил он. – Вид – Руперт.

Он протянул длинную руку к хьюмидору на низком столике, открыл его и достал сигару с резаком. Собака уставилась на хозяина с укором из-за прекращения поглаживаний, потом с тихим вздохом улеглась у его ног, положив голову на лапы. Лонгкастер принялся аккуратно срезать кончик сигары, бросив взгляд на Робин и заметив:

– Вам не следует носить черное.

– Что?

– Черное. Оно вас старит. Вам ведь не больше тридцати пяти, да?

– Не думаете, что немного грубо говорить такое человеку, которого вы только что встретили? – сказала Робин, стараясь звучать весело.

– В этом нет ничего грубого. Я даю вам хороший совет.

– Но я его не просила.

– Полагаю, потому что не знали, что он вам нужен. Думаете, черное вас стройнит, да?

– Нет, – сказала Робин. – Просто это удобно.

– Хороший вкус не имеет ничего общего с простотой, – резко сказал Лонгкастер, потянувшись за большой малахитовой зажигалкой. – Черный цвет элегантно смотрится на азиатках, на большинстве чернокожих женщин и на некоторых темноволосых европеоидах, но нет ничего более дешевого, чем черный на блондинке.

– Ну, спасибо за мнение, – сказала Робин. – Разве курение в клубах сейчас не противозаконно?

– Да, – сказал Лонгкастер, энергично попыхивая сигарой.

Дверь открылась, и официант вернулся. Он поставил у локтя Лонгкастера бокал мартини с оливкой на шпажке, а рядом с Робин поставил бокал для шампанского, полный какой-то ядовито-рубиновой жидкости.

– Что это? – спросила Робин Лонгкастера, глядя на свой напиток, когда дверь за официантом закрылась.

– Дюбонне и джин. Мы называем его "Величество", потому что это любимый напиток королевы. Меня всегда раздражает мысль о том, что она пьет что-то настолько безвкусное.

Лонгкастер отпил мартини, не отводя темных глаз от Робин, и сказал:

– Выпейте. Вряд ли я вас отравлю, черт возьми, да? Или вы боитесь, что я на вас накинусь? Не беспокойтесь. Сейчас меня больше волнует утренняя моча, чем женщины.

– Я предпочитаю сохранять ясную голову, когда работаю, – сказала Робин и подумала, как чопорно это прозвучало.

– Сомневаюсь, что Десима осудила бы вас за один коктейль.

Робин предпочла проигнорировать этот комментарий.

– Вы знаете, где находится Руперт Флитвуд, мистер Лонгкастер?

– Нет.

– Его тетя считает, что он устроился на работу в Нью-Йорке.

– Крайне маловероятно.

– Почему?

– Медузы, как правило, не славятся способностью бронировать авиабилеты в Нью-Йорк. Пейте свой чертов напиток.

Робин подняла бокал и сделала глоток.

– Нравится? – спросил Лонгкастер.

– Да, – честно ответила Робин.

– Я так и думал, – сказал Лонгкастер. Он выпустил сигарный дым и добавил:

– Сомневаюсь, что Флитвуд уплыл далеко, если только его не подхватило сильным течением. Может, выбросило где-нибудь на берег… малыши тычут в него пластиковыми совочками…

– Вы не боитесь, что он мог покончить с собой?

– Нет, – сказал Лонгкастер. – Нет, могу с чистой совестью сказать, что ни секунды об этом не беспокоился.

– Похоже, перед исчезновением он был под большим давлением, – сказала Робин.

– Не знаю, что насчет давления, – протянул Лонгкастер. – Он вышел отсюда, сгибаясь под тяжестью первоклассного образца голландского серебра семнадцатого века. Назовете это самоубийственным поведением? Или скорее поведением юнца, который, как у Вудхауза, "плохо различает, где мое, а где твое"?

– Вы ведь вызвали полицию? – спросила Робин.

– Разумеется. Но наши доблестные блюстители порядка не слишком усердствуют, когда речь идет о возврате собственности таким, как я. Их песня сводится к припеву: "Вы же застрахованы, правда?" Передай Десиме, однако, что как только я узнаю, где этот медуза, я подтолкну полицию в нужном направлении. Уверен, он уже понял, что продать эту вещь невозможно. Ни один уважающий себя антиквар не возьмет ее без доказательств законного владения. Это особенно изысканный и узнаваемый экземпляр своего рода, и, к несчастью для медузы, он запечатлен на фотографиях "Достоевского".

Лонгкастер снова затянулся сигарой, затем сказал:

– Знали, что я выиграл его у его отца?

– Да, знала, – ответила Робин.

– Мы с Питером вместе учились в Итоне. По правде говоря, этот неф изначально принадлежал не Питеру, а его жене. Она была в ярости, когда узнала, что он сделал. У Питера даже горшка не было, чтобы пописать, пока он не женился на Веронике. Медуза такая же, как он, – надеется жениться на деньгах.

Лонгкастер указал длинным пальцем на фотографию на стене, на которой были изображены двое мужчин, в одном из которых узнавался молодой Лонгкастер, а другой имел худое, дерзкое лицо, и три женщины. Одна из женщин, тоже на вид лет сорока, носила очки и выглядела довольно суровой. Две другие были моложе: одна темноволосая, другая светловолосая, и обе очень красивые. Все пятеро позировали – женщины в бальных платьях, мужчины в смокингах – перед гигантским замком, над которым развевался желтый флаг с изображением черного льва.

– Вот Питер и Вероника, – сказал Лонгкастер. – Женщина в очках – Анджелика, сестра Питера, тетя медузы. Она меня недолюбливает, и, уверен, она бы вам об этом сказала, если бы вы с ней разговаривали. – Лонгкастер еще несколько секунд бесстрастно смотрел на фотографию, а затем сказал: – Не уверен, но, кажется, я ее трахал в те выходные. А эта смуглая женщина – моя бывшая. Я тогда сопротивлялся ее откровенным намекам, что должен сделать из нее честную женщину, но мне нравилось быть между женами.

– Это дом Флитвудов? – спросила Робин, глядя на средневековый замок на заднем плане.

– Конечно же нет, черт возьми, это Грейвенстин, – фыркнул Лонгкастер.

Он осушил стакан, затем наклонился и снова нажал на медный звонок. Официант открыл дверь через несколько секунд.

– Еще один мартини. Ей ничего, она тянет резину.

Когда дверь закрылась, Робин сказала:

– Кое-кто, кто видел их отношения вблизи, сказал мне, что Руперт искренне любил Десиму. Этот человек не верил, что Руперт был с ней ради ее денег…

– Чепуха, – рявкнул Лонгкастер. – Никто не привяжется к Десиме из-за ее красоты или обаяния. Эта парочка похожа на Труляля и Траляля вместе – только представьте себе этих круглолицых детей. Что? – спросил он, и Робин поняла, что это реакция на выражение ее лица.

– Просто думаю, какие ужасные вещи можно сказать о собственной дочери.

– Я оставляю за собой право говорить о своих детях все, что мне вздумается, – резко заявил Лонгкастер. – Духовный дом Десимы – двухквартирный дом в Бейзингстоуке. Ей нравятся второсортные вещи и второсортные люди. Теперь она снова выставила себя полной дурой и не хочет в этом признаться, поэтому и наняла вас.

– Руперт – ваш крестник? – спросила Робин.

– Какое это имеет отношение к чему-либо? Думаете, я должен с ним нянчиться, потому что когда-то знал его родителей? Мир полон крестников. Мне нужны, черт возьми, приличные бармены. Я оказал медузе услугу, дав ему работу, а взамен получил лишь попытку опустошить банковские счета моей дочери и наглое воровство. Если он сейчас думает, что с ним покончено, то это ничто по сравнению с тем, что произойдет, когда я его, черт возьми, поймаю.

– Вы знали, что Руперт ворвался на день рождения Саши Легарда после того, как украл ваш неф? – спросила Робин. – Что он поспорил с Валентином и сказал Козиме что-то такое, что довело ее до слез?

Она была уверена по легкому поднятию бровей Лонгкастера, что он этого не знал. Вынув сигару изо рта, он сказал:

– Я думаю, что крайне маловероятно, что медуза стала бы искать членов моей семьи после того, как украла мою собственность.

– А он все же это сделал, – сказала Робин. – Это было прямо перед его исчезновением. Много свидетелей видели их ссору. Вот о чем я хотела поговорить с вашей дочерью.

Официант вернулся со вторым мартини для Лонгкастера. Когда он уже подходил к двери, Лонгкастер сказал:

– Оливер, скажи Мими, чтобы она пришла сюда.

– Да, мистер Лонгкастер, сэр.

Надеясь, что "Мими" означает Козиму, Робин сделала еще один глоток коктейля, который, как она была вынуждена признать после двух часов стояния под дождем, оказался крайне кстати.

– Вы бы неплохо выглядели, если бы постарались, – сказал Лонгкастер, снова оценивая Робин взглядом полным скуки. – Сделайте что-нибудь с волосами. Зачесывать их назад вам совсем не идет.

– Вы всем говорите, как им следует выглядеть и одеваться, мистер Лонгкастер?

– Только тем, кому это нужно, – сказал Лонгкастер.

Он, казалось, искренне расстраивался, почти страдал от того, что Робин не следит за собой и плохо одета. Она вспомнила описание Альби: человек, который хочет жить в полностью контролируемом мире, считает грехом быть плохо одетым или с лишним весом, и подумала о Десиме, о том, что значит расти с таким отцом.

В комнату вошла Козима. Не поблагодарив официанта, который придержал ей дверь, она села на стул между Робин и отцом, лицом к огню. Робин видела, что девушка очень расстроена, хотя и старается это скрыть. Она откинула назад длинные светлые волосы, пригладила подол короткого красного платья, скрестила ноги, улыбнулась отцу и сказала:

– Привет, папочка.

– Мне только что сообщили, – сказал Лонгкастер, – что медуза ворвалась на день рождения Саши Легарда.

Козима вынужденно засмеялась на слово "медуза", но отец не выглядел развеселившимся.

– И я слышал, вы с Валентином там с ним говорили.

– Совсем немного, – сказала Козима. – Ничего особенного.

– Почему вы не сообщили полиции о его местонахождении? – спросил Лонгкастер. – Или не позвонили мне, чтобы я мог это сделать?

– Он просто был там всего мгновение, а потом ушел, – сказала Козима. – У полиции не было времени его поймать. Он просто вошел и тут же ушел.

Правая рука ее играла с золотыми кольцами на левой. Она снова скрестила ноги.

– Саша сказал моему партнеру, что Руперт сказал или сделал что-то, что заставило вас плакать, – сказала Робин.

– Это…

Робин видела, что Козима хочет все отрицать, но это означало бы назвать знаменитого красивого актера лжецом.

– Думаю, на самом деле… я не плакала из-за Руперта.

– Саша говорит, что плакала, – сказала Робин. – Говорит, Руперт расстроил вас.

– Нет, не он, – сказала Козима, краснея. – Вас там не было, вы не знаете, что произошло. Я расстроилась, потому что он просто ворвался на вечеринку к Саше, понимаете?

– Вы только что сказали, что не плакали из-за Руперта, – сказала Робин.

Она ожидала, что Лонгкастер вмешается, чтобы защитить своего любимого ребенка от ее вопросов, но, наоборот, владелец клуба смотрел на Козиму с не слишком дружелюбным выражением на своем обрюзгшем лице.

– Я не… там было столько драмы в ту ночь, я просто была немного подавлена, а потом появление Руперта было, типа, последней каплей, я думала, сейчас будет сцена…

– Какая сцена? – спросила Робин.

– Просто, понимаете, что охрана вмешается, и люди подумают, что мы с Валом пригласили Руперта или что-то в этом роде…

– Почему кто-то подумал бы, что вы его пригласили? – спросила Робин. – Вы ведь с ним не дружили, правда? Он просто немного здесь поработал. Разве люди не могли бы с большей вероятностью подумать, что Саша пригласил Руперта, учитывая, что они кузены?

– Послушайте, – сказала Козима, покраснев еще сильнее, – я просто была расстроена тем вечером, ну, и мне было как-то противно, когда он появился, после того как украл папину серебряную штуку…

– Но не настолько, чтобы вызвать полицию, – сказал Лонгкастер.

– Это было так быстро, папочка, в одну минуту он был там, а в следующую…

– Но он пробыл там достаточно долго, чтобы поспорить с Валентином? – спросила Робин.

– Я думаю, Вал просто… гм… типа, увидел Руперта и попытался заставить его уйти, – сказала Козима, все еще красная.

– Опять же, Саша Легард говорит совсем другое, – сказала Робин. – Он говорит, что Руперт пришел туда в поисках ссоры. Он искал Валентина, а не наоборот.

– Ну, я не… я не все видела, было очень много народу, я не знаю, что случилось. Боже, что в этом особенного? – сказала Козима с фальшивой усмешкой. – А вам-то какое дело?

– Я же вам говорила, почему, снаружи, – сказала Робин. – Ваша сестра очень беспокоится о Руперте. Он исчез.

– Это не моя вина, – сказала Козима, но на ее прекрасном лице отразилась паника. – Это не моя вина. Я не знала – это не моя вина.

– Чего вы "не знали"? – спросила Робин.

– Я имею в виду, я не заставляла его красть этот корабль, это не моя вина, что он ушел.

– Достаточно, – сказал Лонгкастер, когда Робин уже открыла рот, чтобы ответить. Он снова нажал на медный колокольчик рядом с собой. – Думаю, мы уже достаточно наслушались вас, мисс…

– Эллакотт, – сказала Робин.

Официант, который ранее приносил им напитки, теперь появился снова.

– Мисс Эллакотт уходит, Оливер.

Лонгкастер поднялся на ноги, разбудив пиренейскую горную собаку, которая потянулась и завиляла хвостом.

– До свидания, – сказал Лонгкастер, протягивая руку для рукопожатия Робин. – Интересный визит.

– До свидания, – сказала Робин. – Спасибо за напиток.

Выходя из комнаты, она снова поймала взгляд Козимы. Девушка выглядела непокорной, но, как показалось Робин, испуганной.