Скорбь по потере тех, кого мы любим, естественна и уместна. Но мы скорбим не только о смерти друга и благодетеля, но и о утрате Истинного Слова, которого мы лишились с его смертью и которого нам отныне предстоит искать, пока оно не будет обретено.

Альберт Пайк

Мораль и догма Древнего и принятого шотландского устава масонства

Поскольку был субботний день, когда во второй половине дня Страйк вернулся на Денмарк-стрит, улица была полна покупателей. Когда он, хромая, пробирался мимо знакомых магазинов гитар и пластинок, еще более уставший, измученный и подавленный, чем утром, из открытой двери донеслись первые аккорды "House of the Rising Sun". Несмотря на плохое настроение, Страйк ненадолго развеселился: владелец этого магазина как-то сказал ему, что добавляет сто фунтов к цене любой гитары, которую купит тот, кто сыграет перед ним этот рифф.

Он с трудом поднялся по металлической лестнице, вошел в пустой офис, заварил себе кружку чая цвета дегтя, а затем отнес стопку файлов в свой кабинет, чтобы наверстать упущенное за десять дней, проведенных в Корнуолле. Однако, прежде чем открыть их, он снова обратился к Google и медленно прокрутил результаты поиска, остановившись на фотографии Десимы в белом поварском халате и колпаке, размещенной на сайте "Счастливой морковки". Здесь она выглядела гораздо моложе и довольно миловидной, с блестящими волосами, зачесанными назад в пучок, и улыбкой с ямочками на щеках.

Затем, в порыве мазохизма, он погуглил "Валентин Лонгкастер", что выдало ему множество изображений Шарлотты и Валентина вместе – выходящих из клубов, на вечеринках и премьерах. Шарлотта – мрачно красивая, Валентин – щегольски одетый, и они оба либо сияют, либо покатываются со смеху.

Шарлотта и Валентин были не просто друзьями. К их великому удовольствию, в детстве они были сводными братом и сестрой. В течение двух бурных и скандальных лет мать Шарлотты, Тара, была замужем за Дино, отцом Валентина, хотя их дети никогда не жили под одной крышей, потому что Валентин (и, предположительно, Десима) был тайно увезен в Лос-Анджелес их собственной матерью, которая нашла себе композитора, писавшего музыку к фильмам.

В те дни, когда Страйк был с ней знаком, Тара, будучи пьяной, часто разглагольствовала о "этом гребаном ублюдке Лонгкастере". Страйк часто подозревал, что дружба, завязавшаяся между Шарлоттой и Валентином во взрослом возрасте, была по крайней мере отчасти вызвана желанием бросить вызов матери, которую она ненавидела, хотя нельзя отрицать, что у Шарлотты и Валентина было много общего: язвительное чувство юмора, любовь к кокаину, бесконечное стремление к развлечениям и драматизму, а также отвращение ко всему достойному и скучному.

Глядя на эти фотографии, Страйк не испытывал радости, но продолжал пролистывать их, остановившись на снимке Шарлотты в окружении Валентина и ее сводного брата, актера Саши Легарда, который был очень похож на нее, за исключением ярко-голубых глаз вместо зеленых с карими вкраплениями у Шарлотты. Легард был ребенком от третьего и самого длительного брака Тары с лордом, владевшим величественным поместьем под названием Хеберли-Хаус. Страйк не мог вспомнить, чтобы Саша когда-либо говорил о младшем кузене в Швейцарии, хотя это не было большим сюрпризом: когда Страйк был с ним знаком, разговоры Саши обычно вращались вокруг него самого.

Затем Страйк поискал Руперта Флитвуда и вскоре нашел аккаунт в "Инстаграме", в котором не было активности с мая.

На странице Руперта было всего несколько селфи, и они показали, что он совсем не похож на того юношу, каким его представлял себе Страйк, - молодого Сашу. Флитвуд был обычным молодым человеком, чье лицо никогда бы не украсило обложку журнала. Он был бледным, светловолосым, широкоплечим, с короткой шеей и очень круглым лицом, которое напоминало Страйку сыр эдам.

На одном из селфи Руперт и Десима стояли в каком-то парке, закутанные в теплые одежды, казалось бы, в холодный весенний день. Это фото было сделано восьмого марта прошлого года. Ни один из них не старался выглядеть выигрышно перед камерой. Десима была растрепана ветром, прядь темных волос падала на глаза, щеки порозовели от холода, но без розацеа или мешков под глазами. У Руперта был красный нос, а водолазка не слишком выгодно подчеркивала его короткую шею. Страйк, однако, вынужден был признать, что разница в возрасте между ними не так уж бросалась в глаза. Руперт подписал снимок словами на итальянском: Buon Compleanno a me (с днем рождения меня) и anime gemelle (родственные души). Кроме этого единственного отступления в итальянский, на странице Руперта в "Инстаграме" не было никаких указаний на многоязычие и никаких намеков на его швейцарское воспитание. Большая часть его постов состояла из фотографий Лондона. Под его сообщениями не было ни одного швейцарского имени, что, безусловно, говорило о том, что ему не очень нравилось его детство на континенте и он оборвал все связи.

В аккаунте было несколько старых семейных фотографий, в том числе фотография Руперта с родителями, опубликованная в годовщину их смерти. Малыш Руперт счастливо сидел на руках у своей гламурной матери Вероники, чьи тонкие брови и неровная стрижка боб говорили о том, что она родила его в девяностые годы. Ее муж Питер, узколицый и красивый, выглядел добродушным и слегка богемным.

Дальше была еще одна семейная фотография, на которой Страйк остановился. На ней был запечатлен пухлый Руперт лет двенадцати-тринадцати, стоящий со своим дядей Недом, вторым отчимом Шарлотты, перед гигантским многоколонным домом Хеберли. Как и у его знаменитого сына-актера, у Неда Легарда были пронзительно-голубые глаза.

Будучи еще раз убежденным, что он не хочет браться за дело Десимы, Страйк закрыл аккаунт в "Инстаграме" и провел следующие пару часов, знакомясь с ходом текущих расследований агентства.

Он все еще читал, когда услышал стук во внешнюю стеклянную дверь. Выругавшись себе под нос, решив, что кто-то ошибся, Страйк поднялся.

– Привет, – произнесла новая сотрудница агентства Ким Кокран, когда Страйк открыл дверь. – Я надеялась, что ты вернешься.

Ким, уволившаяся из столичной полиции годом ранее, работала в конкурирующем детективном агентстве, пока оно не обанкротилось. Она была очаровательно хорошенькой, всегда ухоженной, а ее короткие темные волосы и внимательные карие глаза напоминали Страйку маленькую птичку.

– У меня есть новости о Плаге, – сказала она.

– А, конечно, – сказал Страйк, недоумевая, почему она не могла написать сообщение вместо того, чтобы приходить лично. – Проходи.

Прозвище "Плаг" возникло из-за сходства его обладателя с персонажем комикса "Дети с улицы Баш". По общему мнению, он был самым уродливым человеком, который когда-либо становился целью агентства: у него были очень большие уши, неправильный прикус, из-за которого было не видно нижних зубов, сами зубы торчали и он был нескладно долговяз. Помимо множества прошлых уголовных преступлений, в основном связанных с легкими наркотиками и мелкими кражами, Плаг был еще и одиноким отцом тощего подростка, который вечно выглядел подавленным и несчастным.

Отец и сын недавно освободили свою тесную квартиру в Харингее и без приглашения переехали в Кэмберуэлл в дом матери Плага, страдавшей быстро прогрессирующей болезнью Альцгеймера. По словам состоятельного дяди Плага, нанявшего детективное агентство, Плаг не только оскорблял старушку, но и постепенно выкачивал из нее все сбережения, и никто в семье до сих пор не нашел законного способа помешать Плагу присваивать деньги матери или выселить его из дома. Целью найма частных детективов было найти что-то, за что Плага можно было бы арестовать.

Дело Плага стало переменой в ряде обычных дел о супружеской неверности, которые агентство вело для состоятельных клиентов; всем было приятно попытаться остановить явного злодея и защитить хрупкую старушку. К сожалению, Плага пока не улиичили ни в какой преступной деятельности.

– Он только что встретился с парнем на станции Тафнелл-Парк, – сказала Ким, – и передал ему большую сумму денег. У меня есть видео.

Она протянула телефон, и там, конечно же, был поразительно уродливый Плаг, передающий что-то похожее на рулон пятидесятифунтовых купюр мужчине со множеством татуировок на руках.

– Странно, что он ничего не получил в ответ, – сказала Ким. – Я надеялась увидеть наркотики или что-то в этом роде.

– Ага, – сказал Страйк, посмотрев видео. Тайком передав деньги, Плаг просто повернулся и, сгорбившись, ушел.

– Конечно, это может быть плата за оказанные услуги, – предположила Ким.

– Что он сделал после этого?

– Ушел к матери. Дэв теперь за него отвечает, так что, полагаю, – Ким зевнула, – извини, мы узнаем, получит ли Плаг сегодня вечером какие-нибудь странные посылки.

Она потянулась, подняв руки к небу и выгнув спину. Страйк быстро оглянулся на расписание. На ней был облегающий черный свитер.

– Все затекло, – сказала она, опуская руки. – Слишком много часов провела в машине на этой неделе. Есть какие-нибудь планы на выходные?

– Работа, – сказал Страйк, глядя на график. – Придется взять на себя часть дел Робин, раз она сейчас на больничном.

– Я с радостью поучаствую, если хочешь, – сказала Ким. – У меня мало дел на эти выходные.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказал Страйк, оглядываясь на нее. – В противном случае все будет немного сложнее, потому что Барклай завтра и в понедельник будет в отъезде.

– Мне нравится чем-то заниматься. Как Корнуолл?

– Это было… ты знаешь, – сказал Страйк, снова взглянув на график.

– Он был старый, твой дядя?

– Почти восемьдесят.

– Все равно. Когда они уходят, все равно нелегко.

– Ага, – сказал Страйк.

– И тебе тоже пришлось сразу поехать к этой Маллинз, как только ты вернулся. Кстати, как она?

– Нормальная, – сказал Страйк, пытаясь придать своему голосу нотку окончательности.

Ким поняла намек и встала. Она хорошо понимала намеки.

– Тогда я пойду. Напиши мне, когда я тебе нужна на этих выходных, и я буду там.

– Спасибо, – сказал Страйк. – Очень благодарен.

Ким ушла. Провозившись еще двадцать минут с расписанием, с глазами, зудящими от усталости, Страйк запер кабинет и поднялся в свою мансарду, чтобы приготовить себе ужин в одиночестве.

Он изо всех сил старался не обращать внимания на усиливающуюся боль в подколенном сухожилии, пока готовил себе стейк с овощами, но углубляющуюся тоску игнорировать было сложнее. Сев за свой маленький пластиковый стол, он вернулся мыслями к дилемме, которая уже много месяцев занимала его ум, в последнее время обострилась и ничуть не ослабла после его несчастливого пребывания в Корнуолле. Он ни с кем не обсуждал этот вопрос, потому что не хотел ни советов, ни утешений. Более того, на его взгляд, к этой теме уже было проявлено достаточно нежелательного интереса.

Когда мужчина вынужден признать, что, несмотря на все усилия предотвратить это, он влюбился в женщину, с которой построил процветающий бизнес и которую считает своим лучшим другом; когда эта женщина уже больше года находится в стабильных, счастливых отношениях с другим мужчиной; когда первый мужчина понимает, что рискует и бизнесом, и дружбой, если открыто признается в своих чувствах, но при этом решает, что не хочет жить с осознанием того, что мог бы получить то, что хотел, если бы только сказал об этом, тогда этот мужчина должен решить, как, когда и где состоится долго откладываемый разговор. Страйк размышлял над этой проблемой с тех пор, как предпринял первую трезвую попытку разрушить барьеры, которые сам же и воздвиг между собой и Робин Эллакотт, рассказав ей, что Шарлотта была уверена в его любви к своей деловой партнерше и упомянула об этом в предсмертной записке.

В который уже раз, сидя за своей одинокой трапезой, Страйк вспоминал реакцию Робин на эти слова. "Ошеломленная" – пожалуй, лучшее определение. Ошеломленная, а затем взволнованная. Разговор прервало появление в офисе Райана, мать его, Мерфи. Когда Страйк и Робин снова встретились лицом к лицу, в ее поведении явно проскальзывала некоторая неловкость, которой раньше не было.

Такое поведение, конечно, допускало самые разные толкования. Возможно, это показывало, что у него были основания для надежды. В дни после своего косвенного признания Страйк внимательно следил за любой частотой упоминаний Робин о Мерфи или упоминаний о том, как она счастлива с офицером уголовного розыска, поскольку это, несомненно, было бы очевидным способом предупредить Страйка, что дальнейшее упоминание слова "любовь" между ними нежелательно, но он не заметил подобного роста. С другой стороны, она не предприняла никаких попыток вернуться к разговору, даже косвенно или в шутку.

С тех пор, подсчитывая многообещающие знаки, он иногда напоминал себе, что смущение не обязательно означает отвращение, что Робин однажды произнесла слова: "Я не хочу тебя терять", и что она открыто призналась ему, что он тоже ее лучший друг. Он вспоминал день ее свадьбы, когда она убежала со своего первого танца, чтобы догнать его и обнять. Однако в мрачные моменты он вновь переживал те роковые, пьяные секунды у отеля "Ритц" чуть больше двух лет назад, когда он потянулся поцеловать ее и увидел на ее лице явный отказ. Он был на восемь лет старше Мерфи, и хотя он без лишней скромности понимал, что очень привлекателен для определенного типа женщин, судя по имеющимся данным, он не был во вкусе Робин по внешности. И ее нынешний парень, и ее бывший муж (Мэтью Канлифф, мать его) были стройными, подтянутыми, классически красивыми мужчинами, в то время как Страйк напоминал Бетховена со сломанным носом и все еще, несмотря на периодические напряженные усилия, был на шесть килограмм больше своего идеального веса, который сам по себе должен был быть рассчитан с учетом потери половины ноги.

И Робин сегодня повесила трубку, как только он упомянул Шарлотту. Почему? Потому что она боялась снова услышать, что Шарлотта думала, будто он влюблен в нее? Потому что она хотела прекратить дальнейшее обсуждение этой темы?

Закончив свой стейк и чувствуя себя еще хуже, Страйк подошел к сумке, которую привез из Корнуолла, и достал из нее коробку из-под обуви, в которой лежали две старые шляпы Теда, переплетенная в кожу рыбацкая дубинка и фотографии, которые Страйк вынес из знакомого, теперь уныло пустого дома.

Он не плакал на похоронах Теда, несмотря на невидимую, тяжелую плиту, лежавшую на его груди все это время. После смерти жены два года назад его дядя становился все более слабым и растерянным, но даже когда Страйк кивал в ответ на банальные речи, произносимые доброжелателями на многолюдных поминках – "возможно, это и к лучшему", "он никогда не хотел быть обузой", "он бы сам хотел, чтобы все прошло быстро", – ему было трудно скрыть подспудную неприязнь. Казалось, все они забыли, кем был Тед на самом деле: не той шаркающей фигурой, которая однажды утром заблудилась на пляже, который он когда-то знал лучше, чем собственное лицо, а героем юности Страйка, его идеалом мужчины. Страйк был ближе всего к слезам, когда во время приветственной паузы в баре со своим старейшим другом Дэйвом Полвортом последний поднял пинту корнуоллского эля к потолку и сказал:

– Настоящий мужик, Тед.

"Настоящий мужик" – это полворсизм со множеством коннотаций. Быть настоящим мужиком означало быть сильным, любителем активного отдыха, но при этом принципиальным. Это означало отсутствие напыщенности, отказ от поверхностности и стержень спокойной уверенности в себе. Это означало быть сдержанным в гневе, но твердым в своих убеждениях. Полворту, как и Страйку, приходилось искать образцы для подражания среди мужчин там, где он мог их найти, потому что ни у одного из них не было отца, который мог бы считаться "настоящим", и оба мальчика нашли в Эдварде Нанкарроу человека, достойного восхищения и подражания, чье одобрение значило больше, чем звезда любого школьного учителя, и чьи упреки подстегивали желание учиться лучше, работать усерднее, чтобы вернуть себе доброе мнение Теда.

Страйк достал старые фотографии и стал рассматривать их одну за другой, остановившись на самой старой, черно-белой. На ней был изображен крупный, смуглый, грубоватый мужчина с темными вьющимися волосами, точь-в-точь как у Страйка. Он стоял спиной к морю, положив огромную руку на плечо мальчика Теда, лицо которого было искажено тревогой.

Тревик Нанкарроу, дед Страйка из Корнуолла, умер еще до его рождения, и, зная все, что он знал об этом человеке, Страйк не испытывал чувства утраты. Любивший много пить и крепкого телосложения, Тревик считался полноправным членом общества за пределами семьи. В семье же, по словам его детей, он был настоящим кошмаром.

Многострадальная жена Тревика умерла молодой, оставив его одного с двумя детьми, родившимися с разницей в четырнадцать лет: Тедом, которому было шестнадцать, и Пегги, матерью Страйка, которой было всего два года – столько же было Руперту Флитвуду, как вдруг вспомнил Страйк, когда оба его родителя исчезли под смертоносной массой громыхающего снега. Мать Тревика предложила очаровательной маленькой Пегги дом. Такая же капризная и подлая, как ее сын-алкоголик, старушка не находила времени для Теда: подростки были неряшливыми и шумными, и их место было с отцом, в то время как Пегги, настаивала старушка, любила и нуждалась в своей бабушке, которая с гордостью одевала ее и ухаживала за ее гривой длинных темных волос.

Тед много позже сказал Страйку, что знал, что если бы он остался в доме отца после восемнадцати лет, было бы совершено убийство, и было неясно, кто из них станет убийцей, а кто жертвой. Служба в армии спасла молодого человека, и, не желая возвращаться в Сент-Моус при жизни отца, Тед, к неудовольствию Тревика, остался в армии, отказавшись ради военной полиции от моря и изрезанного побережья, которое он так любил, и вернулся только тогда, когда до него дошли известия о преждевременной смерти отца. Затем Тед женился на местной девушке, с которой переписывался семь лет.

Именно Тед сломал привычку к пьянству и насилию, которая преследовала семью Нанкарроу на протяжении поколений. Жене Теда не приходилось бояться его кулаков, а его приемные дети знали твердость, но никогда – жестокость. Тед воплощал в себе добродетели, доселе почти неизвестные в этой семье: уравновешенность, трезвость и честную игру, в то время как Пегги, которая в восемнадцать лет воспользовалась первой же возможностью улизнуть от суровой бабушки и сбежала с юнцом, приехавшим в Труро вместе с ярмаркой, взяла себе новое имя – "Леда" – и повсюду несла с собой хаос, пока не умерла в убогом лондонском сквоте.

Глядя на Теда и Тревика, Страйк вдруг подумал, что ему бы хотелось, чтобы этот мощный, целеустремленный запас здравого смысла, который он только что утратил, был здесь сегодня вечером. Тед всегда умел облекать в слова то, что неуравновешенный и часто гневливый подросток Страйк считал правдой, пусть он еще и не прожил достаточно долго, чтобы проверить слова Теда на собственном опыте.

"Нет гордости в том, чтобы иметь то, ради чего не работал", – гласила одна из избитых фраз Теда. Страйк был готов приложить усилия в отношениях с Робин, но недели, прошедшие с тех пор, как он увидел выражение шока на ее лице, почти не дали возможности продвинуть собственное дело. Дело было не только в том, что до найма Ким агентство было перегружено расследованием дел. Страйк также видел, что Робин с трудом справлялась с потоком публикаций в прессе о ВГЦ; она казалась более нервной и встревоженной, чем обычно, но все же огрызалась на него, когда он предлагал ей взять еще один отпуск. Он несколько раз резко обрывал субподрядчиков, которые с восторгом пытались рассказать Робин о новом аресте в связи с ВГЦ, ожидая, что она обрадуется этому так же, как и они.

Уже несколько недель Страйк ежедневно откладывал признание, которое хотел сделать, опасаясь, что выплеснуть свои чувства на Робин прямо сейчас будет эгоистично. Потом смерть Теда заставила Страйка уехать из Лондона, а теперь этот вирус Робин продлевал их разлуку и, несомненно, предоставлял Мерфи бесконечные возможности изображать из себя заботливого парня.

Хотя он пока не слышал никаких конкретных признаков, Страйк опасался, что Мерфи, возможно, планирует сделать предложение. Отношения Мерфи и Робин, казалось, были крепки как никогда, и оба явно были настроены на брак, учитывая, что у каждого из них уже был бывший супруг. Робин было за тридцать, и, возможно, она даже подумывала о детях. Она казалась неоднозначной в тот единственный раз, когда они со Страйком заговорили об этом, но это было давно, до того, как она встретила своего красавца-полицейского. После их последнего громкого дела и долгого и травмирующего периода работы Робин под прикрытием, она вполне могла решить, что сейчас самое время сделать перерыв в карьере. Эти опасения усугубляли затруднительное положение Страйка. Ему нужно было высказаться до того, как Мерфи отправится за кольцами, или Робин объявит, что ей нужен декретный отпуск.

– Не позволяй другому парню изменить твой план игры, – сказал однажды Тед Страйку, хотя они говорили о боксе, а не о романтике. – Стой на своем и используй свои сильные стороны.

И в чем были сильные стороны Страйка в данном конкретном случае? Несомненно, агентство, которое они с Робин создали вместе, и которое, он почти уверен, значило для нее не меньше, чем для него. Их работа давала возможности, хотя в последнее время их было мало, проводить много времени вместе. Столько упущенных возможностей, с горечью подумал Страйк: ночевки, совместные обеды и долгие поездки на машине, а он, как идиот, гордился тем, что не поддался влечению, и что же в итоге? Он сидит здесь один с осадком от пинты и пульсирующей болью в ноге, пока Мерфи, вероятно, у Робин, набирает очки, принося цветы и разогревая суп.

Устав от собственных страданий, он снова поднялся на ноги и помыл посуду после ужина. Размышления ни к чему не приведут: нужны решительные действия.

Страйку показалось, что призрак Эдварда Нанкарроу одобрительно кивнул в ответ на этот вывод, поэтому, закончив мыть посуду, он положил фотографии и две шляпы обратно в коробку из-под обуви, а затем, после секундного раздумья, положил на подоконник старую рыбацкую дубинку – единственное украшение, если его можно так назвать, которое он когда-либо выставлял напоказ.