Мои сны – о дальнем поле,

О крови, дыме, громе выстрелов.

Там, в их могилах, спят герои, –

А я в свою еще не лег.

А. Э. Хаусман

XXXIX, Еще стихи

В семь часов вечера, направляясь в Кэмден, Страйк слушал радио в машине. До сих пор неопознанный террорист, врезавшийся в пешеходов на Вестминстерском мосту, убил четверых прохожих. Более двадцати человек получили ранения, некоторые серьезные. Женщина упала с балюстрады в Темзу и находится в критическом состоянии.

Страйк надеялся, что никто из его знакомых никогда не узнает, что он почувствовал и сделал, когда услышал крики у таверны Святого Стефана, увидел бегущих вооруженных полицейских и убегающих гражданских, а затем услышал выстрел. Спустя несколько часов он все еще с ужасом вспоминал свою инстинктивную, бездумную реакцию.

Холодный пот пропитал его все тело, и он хромал к улице со всех ног, протискиваясь мимо паникующих прохожих, словно все еще был вооружен, носил бронежилет, имел две целые ноги и лично должен был спасти Лондон. Подбежавший полицейский крикнул ему, чтобы он убирался к черту обратно в здание, и рассудок Страйка вернулся к нему волной стыда; он ретировался в паб, сорокадвухлетний герой, готовый к любым неожиданностям…

Но на несколько секунд паб, крики и пьяные посетители исчезли из поля зрения: он снова оказался на желтой грязной дороге в Афганистане, в машине, которая вот-вот взорвется, потому что он слишком поздно крикнул "тормози". Страйк подозревал, что его давление оставалось повышенным часами после теракта, и не был уверен, что оно сейчас в норме.

Он понятия не имел, как это нападение отразится на Рене Лидделл, которая осуждала наплыв исламистов в Британию и предприняла нерешительную попытку раздобыть оружие, чтобы стрелять по мусульманам. Он считал, что она, скорее всего, вообще не явится на их встречу в "Инженере". Влияние катастрофических актов насилия на и без того неуравновешенные умы, как хорошо знал Страйк, может быть очень сильными. Он вспомнил историю, рассказанную ему другом военным медиком, о тяжело раненом мужчине, находившемся в состоянии параноидального психоза и, по-видимому, считавшем, что именно он лично взрывает здания в Багдаде, хотя сам лежал на больничной койке в Германии.

Страйк припарковал "БМВ" на Глостер-авеню, где стоял "Инженер". Он отметил, что паб находится всего в паре сотен метров от моста через Риджент-канал. Вывеска над дверью паба изображала Исамбара Кингдома Брунеля в цилиндре.

Войдя, Страйк обнаружил стильный гастропаб. Барная стойка была отделана полированным деревом, стены – алые, а публика выглядела ухоженной. Ни одной женщины с татуировкой на лице не было ни внутри, ни в пивном саду. Решив убедиться в этом окончательно, он вернулся к барной стойке.

– Меня зовут Корморан Страйк, и я должен был здесь кое с кем встретиться. Мне оставили какое-нибудь сообщение? Молодая блондинка.

Молодой бармен выглядел слегка удивленным, и Страйк не мог его за это винить. Кто вообще оставляет сообщения для передачи людям в мире мобильных телефонов? Неужели этот старый идиот не понимает, что его обманули? Но пожилая женщина за барной стойкой обернулась, услышав слова Страйка.

– У нее есть татуировка на лице?

– Да, – сказал Страйк.

– Это она, – сказала бармену официантка. – Та грязная, которая начала кричать.

– О, – сказал бармен, явно пересмотрев свое мнение о состоянии Страйка, хотя, по-видимому, презирая его вкус.

– Мне кажется, она не очень хорошо себя чувствует, – сказал Страйк. – Когда она здесь была?

– Час назад, что-то вроде того.

– Она оставила сообщение?

– Нет, – сказала барменша. – Она крикнула что-то про мост, а потом ушла.

– Хорошо, – сказал Страйк. – Спасибо.

Он снова вышел из паба на улицу. Что бы сделала Рена, сбежав от "Инженера"? Уехала автостопом из Лондона? Он посмотрел на мост через канал: там не было ни одной блондинки.

Он пошел дальше, и когда заметил слева от себя ступеньки, ведущие с улицы к Риджент-каналу, спустился по ним без особого понимания, зачем это делает, кроме того, что его естественный импульс при приближении к воде – взглянуть на нее, и еще потому, что ему было интересно, могла ли Рена пойти этой дорогой.

Он вышел на участок тропинки, идущей параллельно медленно текущему, грязно-зеленому каналу, так что оказался между двумя мостами: один кирпичный, для машин и пешеходов, другой железный, с железнодорожными рельсами.

Вечерний свет быстро угасал. Тени от деревьев отбрасывали на тихую воду пятна более глубокой тьмы. Одинокий лебедь медленно скользил к Страйку, его маленькие темные глазки, казалось, все понимали. Он наблюдал, как тот плывет под железным мостом, его чисто-белое оперение в тени становилось грязно-серым, а затем заметил под мостом темную, сжавшуюся массу, которая, по его мнению, вполне могла быть человеком.

Мимо Страйка пробежал бегун, нахмурившись, потому что Страйк заставил его отклониться на шаг от его пути. Он пробежал мимо чего-то, похожего на кучу тряпья, даже не взглянув на нее. Это был Лондон: если только люди не кричали о своей беде и не принадлежали к демографической группе, способной вызвать сочувствие, а иногда и тогда, их сограждане были слишком заняты, чтобы остановиться, и слишком устали, чтобы обращать на это внимание. Страйк знал это по собственному опыту. Он был слишком крупным, слишком мужественным и слишком угрожающим, чтобы вызывать защитный импульс в сердцах прохожих, что он знал по всеобщему подозрению, с которым к нему относились, когда он однажды упал на городской тротуар и не смог встать из-за того, что его подколенное сухожилие полностью отказало.

Страйк медленно приблизился к фигуре. Она свернулась калачиком в позе эмбриона, безмолвная и неподвижная, рядом с раздутым рюкзаком. Грязные руки, лежавшие на макушке немытой блондинистой головы, были сжаты в кулаки, покрытые самодельными татуировками. Фигура была маленького роста; определенно не мужчина.

– Рена? – тихо спросил он.

Она подняла глаза. Даже в полумраке мостика он видел, что ее лицо нездорово бледное и прыщавое. На нижней губе красовался уродливый герпес, а под правым глазом виднелась размытая татуировка в виде слезы.

– Я Корм…

От начала до конца утренний теракт длился восемьдесят две секунды. Сейчас все случилось еще быстрее, но реакция Страйка была мгновенной: он схватил ее тонкое запястье еще до того, как мозг успел осознать, что он увидел дуло пистолета, направил его вверх, другой рукой вырвал оружие из ее рук; она закричала и стала бить его по ногам свободной рукой, ее голос эхом разносился под мостом.

Он отбивался, стараясь не быть грубее, чем нужно, ноздри его были полны запаха ее тела; казалось, что она не мылась месяцами.

– Это я, Корморан Страйк, ты хотела со мной встретиться, черт возьми, – сказал он, схватив руку, которая наносила больше всего ударов, – это я, ты звонила мне неделями!

Смысл его слов, казалось, дошел до нее: она перестала сопротивляться, и он тут же отпустил ее, не желая быть обвиненным в нападении. Он посмотрел на пистолет, проверяя, заряжен ли он, и сразу понял, что это макет, да еще и неубедительный. Засунув его в карман, он протянул руку.

– Вставай. Ты простудишься насмерть, сидя здесь. Мы можем раздобыть еды.

– Отвали, – яростно сказала она. – Я тут останусь

– Почему?

– Хочу. За мной идут люди.

Поскольку Страйк точно знал, что Рена представляет интерес для МИ-5, он не мог приписать это убеждение исключительно Гейтсхеду.

– Ну, приятно наконец с тобой встретиться, – сказал он.

Она прищурилась, и ему показалось, что она одновременно любопытна и насторожена.

– Ты реально он? Детектив?

– Да, я, – сказал Страйк.

– Мне сказали, чтобы я с тобой не говорила.

– Знаю, – сказал Страйк. – Они думают, что я хочу создать проблемы. Но это не так. Я просто пытаюсь выяснить, что случилось с Ниаллом Сэмплом.

– Я думала, ты ищешь моего брата?

Дерьмо.

Он, конечно, видел твит Рены, где она писала, что не верит в смерть своего брата, Бена, но надеялся, что за последующие два года правда, возможно, до нее дошла. Он понимал, что эта ситуация потребует очень осторожного обращения, поскольку понятия не имел, не внушил ли ей Ниалл Сэмпл с травмой мозга ложную надежду на то, что брат жив.

– Пойдем что-нибудь поедим, – сказал он, как предполагалось, ободряющим тоном.

– Нет, – снова сказала она, все еще щурясь на него в полумраке, а затем добавила: – Ты ведь был в армии, да? Я видела это в сети.

– Да, я служил в армии, – сказал Страйк.

– Я не верю в армии. Я не думаю, что они нам вообще нужны. Я видела, что происходит.

Длительное общение с людьми, страдающими от наркозависимости и психических расстройств, в детстве научило Страйка, что если вам не нравятся быстро обостряющиеся конфликты и некрасивые сцены, то лучшей политикой, по возможности, будет спокойное соглашение.

– Да, плохие вещи происходят, – сказал он. – Почему бы нам просто немного не прогуляться?

Рена проигнорировала это предложение. Ее светлые волосы были заплетены в дреды, и Страйк не удивился бы, если бы в них ползали насекомые. Он не винил ее за физическое состояние, в котором она находилась, но удивлялся, чем занималась психиатрическая клиника, отпуская ее, хоть ему это и было удобно.

– Я думаю, он имел в виду именно это, – сказала Рена, указывая на мост.

– Кто, Ниалл?

– Да. Он сказал, что оставил мне кое-что. Еще кое-что. Может, спрятал за кирпичами? – спросила она, рассеянно глядя вверх.

– Да, ты мне говорила, что он тебе что-то дал при встрече, – сказал Страйк. – Что это было?

– Я тебе это не отдам, – сказала она, снова охваченная подозрением.

– Мне это не нужно, – заверил ее Страйк. – Мне просто стало интересно, потому что ты мне об этом рассказала.

– Я никогда.

– Должно быть, показалось, – успокаивающе сказал он. – Пойдем немного пройдемся. Мы можем вернуться сюда. Ты не голодна?

– Ты больше не работаешь на этих долбаных ублюдков из службы безопасности, да?

– Нет, – сказал Страйк. – Они мной недовольны. Они не хотят, чтобы я с тобой встречался.

– Да, я знаю это, – сказала она. – Потому что я могу что-то сказать.

– Становится холодно. Почему бы нам немного не прогуляться?

Она с тоской потерла ноготь большого пальца минуту или две, а затем сказала:

– Да, хорошо.

Она встала и тоже подхватила свой рюкзак.

– Хочешь, я понесу? – спросил Страйк, когда она перекинула его через плечи.

– Да нет… у тебя же только одна нога, да?

– Полторы, – сказал Страйк и закатил правый штанину, показывая Рене металлический стержень, который заменял ему лодыжку.

– Черт, – сказала она. – У тебя есть сигареты?

– Нет, – сказал Страйк, когда они пошли вдоль канала. – Сейчас я вейпом пользуюсь.

– Как они, эти штуки?

– Нормальные, – сказал он. – Не так хорошо, как курить.

– Хм, – сказала Рена, как будто с легким весельем.

– Ты встречалась с Ниаллом в "Инженере"? – спросил Страйк.

– Да.

– О чем вы говорили?

– Он просто сказал, что уходит, чтобы загладить вину перед Беном. Найти его.

– Правда? – спросил Страйк.

– Ага. Вот почему эти ублюдки не хотят, чтобы я говорила. Они оставили моего брата там, без возможности вернуться, и не хотят, чтобы кто-нибудь об этом узнал.

Ночь уже быстро спускалась. Страйку было нелегко идти по тропинке правой ногой.

– Ты уверена, что не хочешь что-нибудь поесть? – спросил он.

Она искоса взглянула на него сквозь сумерки.

– Ага, да, ладно, – сказала она.

Казалось, она оставила свою враждебность под темным мостом, и Страйк надеялся, что так будет и дальше. Они вернулись к ступеням, по которым он спустился, и вместе поднялись на улицу. У Страйка болели колено и подколенное сухожилие, когда они вошли в "Инженер".

Ему показалось, что он увидел опасения на лицах персонала бара, когда он вошел с очень вонючей и грязной Реной, но никто не помешал паре занять столик у окна в зале с красными стенами, хотя пара средних лет демонстративно сморщила носы, когда Рена проходила мимо них.

– Я не могу вспомнить ничего до того, как мне исполнилось шесть, – ни с того ни с сего заявила Рена, усевшись.

– Правда? – спросил Страйк. Он давно слышал бессвязные, отрывочные заявления от людей с неустойчивой психикой.

– Да, – сказала Рена, снова теребя пальцы. – Тогда умерли наши родители.

– Мне жаль это слышать, – сказал Страйк. – Как они умерли?

– Во время землетрясения в Турции, когда они были в отпуске. Измит. Только я не думаю, что они были моими настоящими родителями. Я помню светловолосую женщину, а женщина, которая умерла, была темноволосой.

Страйк задумался, правдива ли история о землетрясении. Многочисленные травмы и потери вполне могли объяснить психические проблемы Рены, но он также вспомнил женщину, о которой не вспоминал годами. Он встретил ее в детстве в одном из самых мрачных притонов, куда мать таскала его и Люси. У нее были выбитые зубы и безумный взгляд, и она всем, кто соглашался ее слушать, говорила, что она незаконнорожденная дочь принцессы Маргарет и ее первого любовника, Питера Таунсенда, и что может доказать это временем, датами и своими самыми ранними воспоминаниями, среди которых была женщина в тиаре, рыдающая над ее колыбелью.

Они оба заказали по напитку, Рена попросила пинту пива.

– Видишь, – снова сама завела разговор Рена, игнорируя меню, которое положила перед ней барменша, – он дал мне вот это.

Она пошарила под слоями грязной одежды и вытащила серебряное ожерелье. На нем висела странная подвеска: квадрат в клетку.

– Это тебе Ниалл дал, да? – спросил Страйк, разглядывая вещь.

– Ага. Он сказал, что это магия, – сказала Рена. – Для защиты. Он дал мне ее, когда мы встретились. И он собирался дать мне еще. Он мне сказал. На мосту.

– Он собирался подарить тебе еще серебряных украшений?

– Да, да, я так думаю. Он спрятал их у моста.

– У моста, где я тебя встретил?

– Да, я так думаю. Или, может быть, у следующего. Не знаю.

– Был ли у Ниалла с собой портфель, когда он встретил тебя?

– Да, – сказала Рена, – и он был очень тяжелый. Думаю, там было еще что-то.

– Еще серебро?

– Да.

Принесли пиво Рене, и она с удовольствием выпила половину. Страйк задумался, насколько хорошо пиво сочетается с клоназепамом – препаратом, который, как она ему сказала, она принимает.

– Значит, Ниалл сказал тебе, что пошел за Беном, когда встретил тебя?

– Ага, – сказала она с внезапным всплеском гнева, – потому что никакой другой ублюдок его не достанет, да?

– Вы с Беном росли вместе после смерти родителей?

– Нет. Мне пришлось жить с бабушкой, а он жил с нашим дядей. Наш дядя не был женат, и Бен был старше. Он не хотел маленькую девочку.

Страйк сразу вспомнил свою мать и ее насильственное разлучение с Тедом в двухлетнем возрасте. Была бы жизнь Леды лучше, если бы она смогла остаться с братом? Была бы лучше жизнь Рены?

– Я думаю, он мой брат, – беспокойно сказала Рена. – Я думаю, он мой брат.

– Где ты жила, когда Ниалл связался с тобой в прошлом году? – спросил Страйк. – Все еще с бабушкой?

По его оценке, ей было лет двадцать пять-тридцать, хотя было трудно сказать наверняка. Возможно, она была моложе, чем предполагало ее иссохшее и морщинистое лицо.

– Нет, – сказала Рена, – ее давно нет. Я была в Месте.

Интонация слова намекала на то, что Рена могла находиться в психиатрическом учреждении или, возможно, в центре лечения наркотической зависимости.

– Ниалл рассказал тебе, откуда он узнал, где ты?

– Думаю, Бен мог ему сказать, – неопределенно сказала Рена.

– Так вы с Беном поддерживали связь?

– Иногда. Он рассказал мне, – сказала она, вдруг оживившись, – про битву в мой день рождения, девятнадцатого июля, и что они не наградили этого огромного парня, который погиб, а он был, типа, реально чертовски храбрым, и он был не из Британии, он из Фиджи или откуда-то там, я не знаю, и им никогда не дали настоящую медаль, потому что никто не должен был знать, что они там были, так что вот такое дерьмо они вытворяют в армии.

– Талайаси Лабалаба, – сказал Страйк. – Битва при Мирбате.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Рена, одновременно взволнованная и встревоженная.

– На базе САС в Херефорде ему установлена статуя, – сказал Страйк.

Он только что вспомнил, почему имя пользователя "Остин Х." вызвало у него в памяти слово "fuzz", еще в баре "Горинг" с Робин. Он видел это на сайте "Правда о масонах":

Я почти уверен, что Остин "Fuzz" Хасси (также САС, битва при Мирбате) был масоном.