Кто способен восстановить союз между нами?

Что может быть – кроме вечного ужаса, что разделяет нас двоих,

бездна враждебной крови?

Кто способен протянуть руку через эту пропасть?

Мэтью Арнольд

Меропа: Трагедия

Большие, кривые деревья вдоль дороги и участки первоклассных сельскохозяйственных угодий были словно пейзаж из полузабытого сна. Страйк пытался найти утешение в величественном безразличии природы ко всем человеческим заботам, но стратегия оказалась настолько неэффективной, что он почти испытал облегчение, свернув на боковую дорогу, ведущую к Хеберли, и сосредоточившись на том, что нужно сделать.

Перед ним возвышались высокие кованые ворота, установленные между каменными столбами, на которых красовались резные изображения лосося – в честь герба семьи Легард и, возможно, реки Тайн, протекавшей мимо дома. Страйк вышел из машины и подошел к новому домофону: старый, как он помнил, был ржавым. Он нажал кнопку звонка, и ему ответила женщина с восточноевропейским акцентом.

– Скажите, кто это, пожалуйста.

– Картье, – сказал Страйк в переговорное устройство, и к тому времени, как он вернулся к своей машине, железные ворота медленно открывались.

Рододендроны обрамляли подъездную дорожку, но для их цветения было еще слишком рано; вместо этого они образовали густой, глянцево-темно-зеленый почетный караул, когда он поднимался по склону. Когда "БМВ" поднялся на вершину холма, вдали показался Хеберли-Хаус: огромный прямоугольный блок из красноватого тесаного камня с длинными окнами и колоннами в греко-дорическом стиле. Страйку предстояло преодолеть еще полмили, дорога шла через олений парк, где огромные взрослые деревья в солнечные дни отбрасывали желанные тени, а семья Легард, если была достаточно трезвой, наслаждалась пикником, который состоял не из колючих одеял, пластиковых контейнеров и вареных яиц, как у Страйка с Тедом и Джоан, а из того, что сотрудники расставляли столы с белоснежными скатертями и переносили столовые приборы по лужайке.

Он припарковался на гравийной площадке перед домом, и когда он приблизился к входной двери, она открылась, и на пороге появилась женщина, которую он принял за экономку: невысокая, худая, светловолосая, в черном платье. Он ее не узнал, да и не ожидал. Если в Хеберли-Хаусе когда-то и были пожилые служащие, то все они куда-то ушли с появлением Тары, которая славилась своей неспособностью удержать прислугу, с которой ей приходилось регулярно общаться.

– У вас есть ожерелье? – с любопытством спросила экономка, разглядывая пустые руки Страйка.

– Оно заперто в моей машине, – сказал он, указывая на "БМВ". – Мне не разрешается вытаскивать его оттуда, пока не приедет леди Дженсон.

Эта неправдоподобная история, похоже, удовлетворила экономку, которая повернулась и провела его в зал с мраморным полом, который почти не изменился с тех пор, как Страйк был здесь в последний раз. У подножия широкой лестницы красовались резные лососи, а стулья восемнадцатого века, которые он помнил, все еще стояли перед огромным каменным камином.

Страйк подождал, пока она не скрылась из виду, затем, как можно более скрытно, направился сначала к двери гостиной, которую открыл, чтобы окинуть взглядом интерьер, а затем пересек холл и заглянул в столовую. Он только успел увидеть то, за чем пришел, как снова услышал шаги и вернулся к камину.

Тара спускалась по лестнице и разговаривала, пока шла.

– Я думала, вы передадите что-то от моего сына, но…

Она остановилась на полуслове, все еще находясь в шести ступенях от пола, и пристально посмотрела на Страйка.

Когда-то такая же темноволосая и ослепительно красивая, как ее умершая дочь, теперь Тара перекрасилась в блондинку. Лицо ее было подтянуто – вероятно, не один раз, – из-за чего по обе стороны рта пролегали странные горизонтальные складки, там, где кожу натянули вверх. Наполнители исказили пропорции лица. Она оставалась такой же худой, как и прежде, одетая в свой дорогой вариант "загородного стиля", который в данном случае означал шелковую блузку и твидовые брюки. Если бы ее лицо сохранило живую мимику, Страйк знал – на нем сейчас читалась бы ярость.

– Какого хрена ты здесь делаешь? Зачем ты его впустила? – спросила она экономку, которая только что вернулась в холл, возможно, чтобы предложить угощения.

– Он сказал, что он из Картье, – сказала экономка, выглядя испуганной.

– А ты попросила у него удостоверение?

– Нет, – прошептала та, готовая расплакаться.

– Это не ее вина, – сказал Страйк.

– Заткнись, – рявкнула Тара. – А лучше – убирайся. Убирайся к черту, сейчас же, иначе я позову кого-нибудь из сторожей, чтобы тебя вытащили.

– Если вы не хотите увидеть Сашу в газетах по поводу скупки краденого, я бы не советовал этого делать, – сказал Страйк. – И прежде чем вы сделаете вид, что не понимаете, о чем я говорю, я только что видел его на буфете в столовой.

Тара несколько секунд сверлила его взглядом, а затем рявкнула "Кофе!" экономке, которая тут же убежала. Тара спустилась по лестнице, не глядя на Страйка, развернулась – точно так же, как Шарлотта, будучи пьяной, поворачивалась спиной к тем, кто ее раздражал или наводил скуку, – и вошла в гостиную. Страйк последовал за ней и успел увидеть, как Тара достала сигарету из шкатулки из слоновой кости, закурила и упала в низкое парчовое кресло.

Комнату с тех пор, как Страйк видел ее в последний раз девять лет назад, успели переделать: тогда стены были бледно-голубыми, теперь же – темно-зелеными, и некоторые картины сменили свои места. Над камином по-прежнему висел портрет прабабки Саши Легарда работы Огастеса Джона, с усталым, скучающим выражением лица.

– Не знаю, как у тебя хватило наглости сюда заявиться, – процедила Тара.

– Почему же? – спокойно сказал Страйк, усаживаясь без приглашения на диван.

– Ты прекрасно знаешь почему. После того, что ты сделал.

– Я много чего сделал, – сказал Страйк, вытягивая ногу с протезом, которую снова свело после долгой поездки. – Придется уточнить.

– Это из-за тебя она покончила с собой! – закричала Тара.

Страйк ничуть не удивился, что они добрались до этого чудовищного обвинения буквально за несколько секунд – хотя для большинства людей подобные слова могли бы прозвучать лишь в разгар яростной ссоры. Тактика Тары в споре всегда заключалась в том, чтобы первым делом выстрелить самым разрушительным обвинением, пока собеседник не успел опомниться. Ее дочь навсегда осталась исполосована этими шрамами от таких материнских "начальных залпов":

Жаль, что я вообще тебя родила.

Иди, снова наглотайся таблеток, жалкая притворщица.

Боже, какая же ты занудная, уродливая дрянь.

– Так чья же вина была в двух попытках самоубийства до того, как я ее встретил? – спросил Страйк.

– Да пошел ты!

– Как всегда, блестяще сформулировано, – сказал Страйк. – Ладно, вернемся к буфету.

– Не твое, черт побери, дело, что у меня на буфете!

– Это не ваш буфет, а вашего сына. И ему придется очень туго, когда журналисты узнают, куда делся серебряный кораблик Дино Лонгкастера, не так ли?

– Саша знает, что он здесь, и ему все равно! – сказала Тара, и Страйк был уверен, что это была грубая ложь. Если бы Саша знал, что сделала его мать, он бы очень нервничал, если бы об этом узнал кто-то еще, особенно журналисты. – Я читала предсмертную записку Шарлотты, – громко добавила она. – Я знаю, что ты с ней сделал.

– Худшее, в чем меня можно обвинить в отношении Шарлотты, – это то, что я не перестроил всю свою жизнь вокруг ее желания умереть, – сказал Страйк.

– Ты был неверен, ты был…

– Я собирал ее, черт возьми, по кусочкам до тех пор, пока ее уже невозможно было собрать, – сказал Страйк. – а сейчас смотрю на причину, по которой она все равно никогда не дожила бы до старости.

– Ублюдок, – сказала Тара. – И я имею это в виду буквально, конечно.

– Я бы сказал, что я довольно неплохой пример того, как может сложиться жизнь у человека, воспитанного матерью-одиночкой, если вас с Шарлоттой считать контрольной группой, – сказал Страйк. – Вернемся к нефу.

– Если ты думаешь, что я буду что-то объяснять головорезу, который по сути убил мою дочь…

– Прекрасно, – сказал Страйк, вставая. – Пойду к журналистам, расскажу, что у Саши краденый корабль, – и, поверьте, мне это доставит удовольствие.

– Не смей! Вернись сюда! – завизжала Тара, когда он направился к двери. Но прежде чем он успел дойти, дверь распахнулась, и на пороге появилась испуганная экономка.

– Убирайся! – крикнула ей Тара. – Это частн…!

Экономка замерла с подносом в руках. Тара раздраженно фыркнула:

– Принеси кофе и уходи. А ты – вернись! Вернись сюда! – крикнула она Страйку.

– Нам больше нечего сказать друг другу, – сказал Страйк, повернувшись к ней, в то время как экономка поставила поднос на журнальный столик и дрожащей рукой налила Таре чашку.

– Еще как есть, – яростно произнесла Тара. – Сядь. Сядь!

Страйк не двинулся. Это чувство свободы было почти приятным – наконец-то он мог разговаривать с ней так, как она того заслуживала. Раньше он всегда помнил, что за любое проявление злости Тара отыграется на Шарлотте. Но теперь Шарлотта лежала на кладбище Бромптон, наконец вне страданий, в отличие от этой иссохшей, но все еще живой женщины – с перекроенным лицом, ярко намазанной губной помадой и сигаретой, зажатой в когтистой руке.

Налив Таре кофе, экономка выбежала из комнаты и закрыла за собой дверь, а Страйк остался стоять.

– Сядь, – снова сказала Тара. – Сядь.

– Я вам, блядь, не собака, – сказал Страйк. – Вы собираетесь отвечать на мои вопросы?

– Да, – нетерпеливо сказала Тара. – Садись.

Прежде чем вернуться на диван, Страйк налил себе кофе. Затем он сказал:

– Я полагаю, вы не просили Флитвуда украсть неф. Он его стащил, а потом привез сюда, потому что не мог придумать, где еще его можно продать, верно?

Он принял молчание Тары за согласие.

– Сколько вы ему за это дали?

– Это не твое дело. Можешь сказать этому чертову Дино…

– Он не мой клиент, – перебил ее Страйк.

– Не лги мне, я не дура, и он не рассказал тебе всю историю, но можешь передать ему, что у меня есть свидетели. Лотти Хазлеригг и Ангус Лайалл мне все рассказали!

– О чем?

– Дино жульничал. Он всегда жаждал заполучить тот неф, а Питер Флитвуд в тот вечер был так пьян, что, наверное, видел две доски для нард. Лотти и Ангус были там, они видели, что Дино сделал, но никто не хотел с ним связываться – он может стать чертовски неприятным, уж я-то знаю. Он мне тогда чуть плечо не вывихнул, когда…

– Да, я слышал историю про плечо, – сказал Страйк. – Я помню перевернутый стол и ожоги на ноге. Я знаю, что вы нашли его в постели с подростком, нанятым для обслуживания вечеринки. Меня интересует только неф.

– Я тебе говорю! – рявкнула она. – Дино всегда помыкал Питером, обращался с ним так, будто тот все еще его младший прислужник из Итона, даже когда я была за ним замужем. Так что можешь вернуться к этому куску дерьма и передать ему от меня…

– Я же вам только что сказал: он не мой клиент. Я работаю на его дочь, Десиму.

– А ей-то зачем этот чертов кораблик?

– Ей он не нужен. Ее интересует только местонахождение Руперта Флитвуда. Руперт упоминал Десиму, когда приходил к вам?

– Нет.

– И сколько же стоило утереть нос Дино?

– Я же тебе только что сказала, это не твое собачье дело…

– Это мое дело, потому что если бы вы дали Флитвуду пятьдесят тысяч, он смог бы спрятаться гораздо эффективнее, чем если бы вы дали ему десятку.

Тара пристально посмотрела на него, снова затянулась сигаретой и сквозь облако дыма сказала:

– Я дала ему шесть тысяч. Вот так. Доволен?

– Я думаю, вы ему еще что-то дали.

– Например?

– Например, работу за границей, в отеле "Клермонт".

– Я не отвечаю за найм и увольнение сотрудников.

– Сомневаюсь, что кто-то в совете директоров отказал бы последней из Клермонтов, если бы она сказала, что хочет пристроить племянника по браку на должность в ресторане или на кухне. Сомневаюсь, что они стали бы особо возражать, если бы вы намекнули им предложить должность бренд-консультанта единственному другому человеку, который знал, куда делся неф.

– Ну что ж, – прищурилась Тара, глядя на него поверх чашки кофе, – какой ты у нас умник.

– Судя по фактам, да, – сказал Страйк. – В каком отеле скрывается Флитвуд?

– Не знаю, – ответила Тара. – Я сказала им найти ему что-нибудь – они нашли. Не знаю, куда он уехал. Он прислал мне открытку с благодарностью, вежливый мальчик. Не припомню, чтобы я получала от тебя письма с благодарностями.

– За что, черт возьми, мне вас благодарить? – спросил Страйк.

Она была стара, уже не та красавица, что очаровывала аристократов и рок-звезд в начале семидесятых, прежде чем выйти замуж за надежного человека: сэра Энтони Кэмпбелла с его солидным семейным капиталом и замком на Арране. Но то, как Тара перебрасывалась с ним репликами, все еще хранило искру ее ушедшего обаяния. Бесстрашие, высокомерие, легкая жестокость в сочетании с ошеломляющей красотой когда-то держали мужчин в плену, но Страйк был невосприимчив к этому слабому шепоту опасного очарования благодаря долгому общению с дочерью, которая была на нее так похожа. Страйк и Шарлотта когда-то задавались вопросом, встречались ли когда-нибудь их матери; существовала фотография Тары с Джонни Рокби после какого-то концерта: он тоже с ней переспал? "Может, мы брат и сестра", – сказала Шарлотта, мысль, которая для Страйка была отвратительной, а не возбуждающей.

– Руперт рассказал вам, почему он хотел уехать за границу?

– Потому что Дино, очевидно, за ним охотился.

– Он сказал, что был на дне рождения Саши?

Тара снова затянулась сигаретой.

– Нет, но Саша сказал мне, что он пришел без приглашения.

– Саша сказал почему?

– Наверное, потому что у него нечасто бывает возможность тусоваться с красивыми людьми, – сказала Тара.

– Значит, он недостаточно красив для работы в ресторане? Он моет посуду, да?

– Я же сказала, я не знаю, где он и что делает.

– Хорошо, – сказал Страйк, поднимаясь на ноги. – Я больше не буду вас беспокоить. Не возражаете, если я зайду в туалет перед уходом?

– Возражаю, – прорычала Тара.

– Вставать не надо, – сказал Страйк, словно она не говорила. – Я помню, где там туалет.