Ветер, волна и ладья – несите Эвти́кла и меня,

Балаустион, прочь – не от печали, но от отчаяния,

Не от воспоминаний, но от настоящего и его муки!

Роберт Браунинг

Апология Аристофана

Страйк встал в пять часов утра в понедельник и затемно отправился в Нортумберленд, решив сам сесть за руль, отчасти потому, что поезд ехал ненамного быстрее, но в основном потому, что до Хеберли-хауса, особняка, в котором Шарлотта провела большую часть своего детства и юности, было трудно добраться без машины.

Ночь выдалась неудачной. Видео казней боевиков ИГИЛ, которые он смотрел, вдруг всплыли во сне, с опозданием и в полном цвете. Он снова наблюдал, как ряд связанных, стоящих на коленях заключенных в оранжевых комбинезонах, напоминающих о Гуантанамо, с лицами, скрытыми мешком, были застрелены в затылок. В мешках появились кровавые дыры, лица вылетели наружу. Он видел, как обезглавливали других, сжигали заживо в клетке, а человека с мешком на голове, прикованного цепью к гире, тащили по балюстраде моста, а затем столкнули в реку, где он бесследно утонул.

Он также пережил во сне свою личную встречу с "Аль-Каидой": желтую грунтовую дорогу и молодого человека, который убегал, волоча за собой ребенка; самодельное взрывное устройство, разорвавшее тело водителя Гэри Топли надвое, оторвавшее половину лица Ричарду Энстису и оторвавшее нижнюю часть правой ноги и ступню Страйку.

Он проснулся, весь в поту, и какое-то время курил вейп. Ему не нужен был психолог, чтобы понять, что именно предстоящая поездка в Хеберли пробудила эти воспоминания. Шарлотта навсегда осталась связаннойс воспоминанями о ранении, положившем конец его военной карьере, потому что она вернулась к нему, осталась и помогла ему восстановиться до того, как, неизбежно, глубокие, непримиримые разногласия между ними снова начали разрастаться.

Уставший и мрачный, он ехал на север, к дому, который с радостью бы больше никогда не видел. У него не сохранилось приятных воспоминаний о Хеберли, который он старался посещать как можно реже во время их с Шарлоттой долгих, часто терзаемых шторамами отношений. Именно там Шарлотта всегда была наиболее напряженной и взрывоопасной: они с матерью проносились мимо друг друга в столовой и коридорах, словно враждебные кошки. Нэд Легард, покойный отчим Шарлотты и отец Саши, был вполне доброжелательным, но часто отсутствовал – чтобы хотя бы внешне сохранять видимость брака, ему требовались регулярные передышки вдали от жены.

Леди Тара Дженсон (в девичестве Тара Клермонт, Тара Кэмпбелл, Тара Лонгкастер и Тара Легард) всегда презирала отношения дочери со Страйком – и особенно не старалась это скрывать. Страйка, даже в юности, ее презрение не трогало. Он редко встречал людей, которые вызывали у него большее отвращение, а воспитание закалило его настолько, что ледяное молчание, прерываемое вспышками ярости, едва ли могло поколебать его выдержку. Однако он был уверен: если сегодня ему удастся как-нибудь проскользнуть через электрические ворота, Тара с ним поговорит. Как и ее покойная дочь, она всегда наслаждалась возможностью продемонстрировать свою грозную силу оскорблений; это ее оживляло и даже опьяняло.

Он заранее позвонил, чтобы убедиться, что леди Дженсон дома, представившись торговым представителем Картье, которому было поручено доставить важное ожерелье. Этот выбор прикрытия был обусловлен двумя обстоятельствами: во-первых, Тара была именно той женщиной, которой раболепные продавцы действительно могли вручать баснословно дорогие украшения лично; во-вторых, ее день рождения приходился на март – хоть Страйк и не помнил точную дату. В данный момент Саша снимался в Америке, что имело двойную пользу: он не мог помешать встрече и вполне мог, по правдоподобной версии, отправить матери столь щедрый подарок ко дню рождения.

Чем дальше на север он ехал, тем острее врезались в память картины прошлого: Шарлотта, босиком, в слезах, бежит по длинной подъездной аллее, прочь – после очередной ссоры; Шарлотта, безумно смеющаяся, когда они вдвоем едут по этой дороге, клянется, что "залепит матери пощечину", если та "начнет"; Шарлотта, пьяно рыдающая в маленьком домике, где когда-то жил егерь, – там они укрылись той особенно бурной ночью, вдвоем, он и она.

Он невольно задумался об иронии происходящего. Когда-то он ехал по этому пути – молодой и влюбленный; теперь ехал по тому же – уже средних лет и снова влюбленный, столь же безнадежно, хоть и по иным причинам, как в девятнадцать. Он вспомнил, как цитировал Шарлотте Катулла в ту ночь, когда они познакомились: хотел произвести впечатление, доказать, что парень, сменивший семнадцать школ, может быть не менее умен и образован, чем выпускники Итона, с которыми она в основном общалась. Сейчас это казалось ему неловким, почти постыдным, но стал ли он в сорок два мудрее того юноши, наизусть учившего любовные стихи к Лесбии? Разве что тот хотя бы знал, чего хочет, и действовал – пусть последствия и оказались катастрофическими. Его нынешнее взрослое "я" предпочло осторожность там, где следовало быть смелым; слишком поздно осознав, чего он желал – и, возможно, что ему было нужно, – он оттолкнул то, что все чаще казалось ему единственным шансом на настоящее счастье.

Проезжая по автостраде, Страйк подумал, как символично сложилось их с Робин первое знакомство. Тогда он вылетел из офиса, намереваясь догнать Шарлотту, с которой они расстались всего несколькими часами ранее, и в страхе (вспоминая передозировку и тот автобус) – что она бросится под поезд в метро. Вместо того чтобы догнать девушку, он врезался в Робин – так сильно, что сбил ее с ног, и лишь его быстрая реакция спасла ее от падения с лестницы и, возможно, от сломанной шеи. Робин, вставшая у него на пути к Шарлотте, и он, едва не убивший ее в ответ – редкий, но предельно прямолинейный символизм.

Безымянный палец Робин пока оставался пуст, но Страйк был уверен – это лишь вопрос времени. Это убеждение зиждилось на его знании ее характера. Робин – из тех, кто держится до конца, даже когда верность уже можно счесть неразумной. И Страйк не мог на это жаловаться: сам он не раз пользовался этим качеством. Никто, кто думал бы о ее благе, не посоветовал бы ей оставаться рядом со Страйком и в агентстве в те первые месяцы, когда она могла зарабатывать гораздо больше в компании, не стоящей на грани краха. Нет, Робин была хорошим и порядочным человеком – а хорошие и порядочные люди не бегут, когда становится трудно, и не бросают тех, кого любят, даже когда те переживают свои кризисы.

Испытывая неприязнь к Мерфи за его физическую форму и успехи, Страйк теперь глубоко завидовал ему из-за его пристрастия к алкоголю и проблем на работе.