Боровский нашел меня на симуляторе. Я один за другим закладывал рискованные, на грани идиотизма, маневры, стараясь при этом как можно дольше не угробить корабль. В академии, увидев такое, моментально перевели бы меня из пилотов в какую-нибудь наземную службу с пометкой «К полетам не допускать. Никогда!». Но сейчас я и не нарабатывал летные навыки, а пытался максимально выпустить пар, чтобы, зайдя в лабораторию, не сорваться на Ольге.

Прошло уже больше двух дней, но гнев меня так и не отпустил. До сих пор не укладывалось в голове, как можно было устроить стрельбу в институте. Что вообще должно твориться в мозгах человека, чтобы решать проблемы таким образом?

Ни Коломойцеву, ни Ву не удалось оправдать Ольгу в моих глазах – я слышал их аргументы, но мозг отказывался понимать и принимать ее действия.

Все это время я избегал разговоров с Ольгой. Она несколько раз пыталась перехватить меня в коридорах, а когда не получилось – прислала сообщение с предложением встретиться и поговорить. На него я тоже не ответил.

Но больше тянуть с экспериментами было нельзя. А значит, нужно взять себя в руки и не позволять эмоциям мешать работе. Я даже встал сегодня в несусветную рань, надеясь, что вымотаюсь на симуляторе и станет все равно. Но не стало. Так что, когда мы с Боровским зашли в лабораторию, мне стоило большого труда удержать на лице нейтральное выражение.

– Привет, – поднялся мне навстречу Ву. – Иди-ка сюда, мы кое-что покажем.

Он развернулся к мониторам, с планшета очистил экраны и повернулся к Ольге.

– Открой слева данные с эксперимента после травмы, а справа – последние, с мячами. Чистые данные, без обработки.

Ву дождался, пока появятся сами ЭЭГ и под ними – визуализации с оборудования, фиксировавшего изменения метрик пространства.

– Смотри. – Он подтолкнул мне кресло, отъехав на своем в сторону.

Боровский сел на корточки между нами. Ольга осталась возле компьютера, вцепившись побелевшими пальцами в джойстик.

Я долго разглядывал картинки.

– Не видишь? – Ву иронично покачал головой. – Ольга, подсвети ему корреляции.

Ольга на что-то нажала. На экранах цветом выделились зоны: в двух разных экспериментах оказался практически одинаковый рисунок ЭЭГ, и колебания пространства в обоих случаях тоже были очень похожи.

– А теперь разницу покажи. – Ву сложил руки на груди и любовался изображениями, словно это были произведения искусства.

Предыдущие выделения пропали, появились новые.

Боровский резко встал и сделал шаг к мониторам.

– Ярослав, уйди с глаз, – одернул его Ву.

– Видишь? – Боровский обернулся ко мне. – Ты видишь это?

Он проигнорировал Ву и подошел к самым экранам.

– Судя по всему, в обоих случаях у тебя начинался распад. Картины начала идентичные. Но в эксперименте после травмы головы, – Боровский ткнул пальцем в выделенный участок ЭЭГ, – распад затормозился. Скорее всего, из-за физических нарушений в участках мозга, которые задействованы в этом процессе. А вот тут, – он благоговейно провел ладонью по участку, где была изображена полная дезорганизация всех ритмов, – ты в итоге сорвался. К сожалению, при распаде датчики разрушились и данных ЭЭГ после его начала нет. Но и того, что есть, достаточно. И это, Алексей Юрьевич, это просто прекрасно!

Боровский еще раз провел рукой по монитору.

– Может быть, – он задумчиво смотрел на графики, – научившись, с помощью этих данных, индуцировать подобные колебания, мы сможем сделать устройство, которое даст ваши способности и обычным людям.

– Знаешь, – внезапно подала голос Ольга, – давай сначала необычных стабилизируем.

Боровский пожал плечами и снова уставился на графики.

– И что дальше? – Я смотрел на Ву, но тот не успел ничего ответить.

– Еще бы один распад для верности. – Боровский с надеждой уставился на меня. – Ты же как-то контролируешь это состояние? Можешь повторить?

Ольга с грохотом положила джойстик на стол, но сдержалась и ничего не сказала. На ее бледном, осунувшемся лице лихорадочно блестели полные негодования глаза.

– Обойдемся пока без распадов. – Ву поднялся. – Алексей, нужны обычные данные ЭЭГ при переходах через разрывы. Но в случайные моменты времени добавим несколько импульсов, которые, если теория верна, окажут влияние на интенсивность пространственных колебаний. Ты вряд ли что-нибудь почувствуешь: чтобы ситуация не вышла из-под контроля, будем использовать минимальные коррекции. А на приборах эффект должен быть виден. Пока заберу Ольгу, с ней проговорим технические детали эксперимента и набросаем схему корректора. Поработаешь с ребятами из ее команды.

– Я останусь здесь, – оживился Боровский.

Ольга вздрогнула, но снова смолчала.

– Хорошо.

Мы проводили взглядом Ву, который что-то непринужденно говорил Ольге, и, когда они скрылись за дверью, я риторически спросил:

– Как он может с ней общаться?

– Да брось, Алексей! Она тебя защищала. Вот из-за меня ни одна женщина в перестрелку не ввязывалась. – Боровский с завистью посмотрел на закрывшуюся дверь лаборатории. – Ну что, распад?

– Иди-ка ты… датчики проверь.

Снятие базовой ЭЭГ с переходом через разрывы мы проводили столько раз, что сейчас я мог бы проделать это не просто с закрытыми глазами, а даже вздремнув в процессе. Каких-то изменений не заметил, даже засомневался – а были ли импульсы? Так что закончили мы быстро.

А после я уселся на полу, позвал Ярослава и втянул его в игру с мячами. В очках он видел места разрывов, я открывал их в разных точках, пытаясь его дезориентировать. Уже минут через двадцать мы хохотали как дети. Ловя мяч, Боровский кидал его в неожиданное для меня место, я перехватывал через разрыв и кидал в Ярослава, открывая разрыв где-то рядом с ним. Периодически мы оба промахивались, и инженеры Ольги грудью бросались на мяч, защищая оборудование.

Через пару часов оба выдохлись. Боровский дал отмашку на перерыв, и мы буквально вывалились из дверей лаборатории. Ярослав отправился в столовую, а мне есть совершенно не хотелось. Я долго перебирал программы стоявшей в холле лабораторного этажа кофемашины, пока не осознал, что не хочу ничего из ее меню. Хочу… эспрессо с подсолнечной халвой, сливками и медом, припорошенный корицей и мускатом, с едва заметной ноткой ванили. Невидяще я смотрел в стену, вспоминая вкус измельченной в крошку халвы, спрятавшейся в горьком кофе. Бросил взгляд на часы. До Лондона далеко, а мы еще не выполнили план по экспериментам…

Снова уставился в меню.

Да, халвы у меня не было. Но в холодильнике лежала плитка горького шоколада. Я купил ее в Лондоне после больницы. Лео ужасалась, как такое можно есть, но в тот момент мне очень хотелось именно эту шоколадку. Затем события завертелись так, что стало не до сладкого, но вот сейчас пришла в голову прекрасная мысль.

Я быстро поднялся к себе, отломил от плитки кусок и спустился в столовую. Там перевел кофемашину в ручной режим. В своей большой непроливайке растопил часть шоколада. В мерном стаканчике сделал обычный эспрессо, налил его сверху. В капучинаторе взбил молоко, аккуратно добавил его вместе с пенкой в непроливайку, следя за тем, чтобы молоко не перемешалось с кофе. Сунул туда же еще один кусок шоколадки – пусть тает в молоке. Затем, с помощью небольшого хака, вытянул из автомата две порции взбитых сливок, предназначенных для утренних панкейков. Не жалея, выложил из них целую башню над непроливайкой, сверху присыпал корицей. Воткнул две трубочки и некоторое время любовался своим шедевром.

Бережно неся кружку перед собой, вышел в парк, выбрал место в тени одного из дубов, уселся на траву. Убедившись, что меня никто не видит, прямо пальцем подхватил большой завиток взбитых сливок.

Вот чего мне не хватало! Нормальной жизни. Сидеть в парке. Есть руками взбитые сливки. Смотреть на небо над головой. Я слизал еще немного сливок, поднес к губам трубочку и стал неспешно потягивать напиток. Меняя глубину, чередовал горечь горячего эспрессо с мягким вкусом чуть подслащенного шоколадом молока и резкой сладостью нежной сливочной пены.

Звякнул коммуникатор, но я не обратил на него внимания. Прислонился спиной к дубу, вытянул ноги и сделал еще глоток. Смотрел, как редкие облака плывут по небу. Думал, как прекрасно было бы сидеть сейчас вместе с Лео. Болтать о какой-нибудь ерунде… Правда, Лео вряд ли бы стала пить мокко. К кофе она всегда была равнодушна. Скорее у нее был бы ройбуш с запахом земляники. Я бы дразнил ее сливками. А она – шутливо отмахивалась и в паузах между смехом потягивала свой земляничный чай.

Коммуникатор звякнул еще раз. И еще.

Тяжело вздохнув, я скосил глаза. Меня разыскивали – сыпались сообщения от Ву, от Боровского и даже от Ольги. Я понимал, что после инцидента с выстрелом мы и так потеряли два дня, нужно возвращаться к работе. Но, бросив взгляд на остатки мокко, подумал, что могу позволить себе еще минут десять отдыха, смахнул сообщения и вернулся к облакам и кофе.

Ву подошел сзади. Не то чтобы напугал, но я вздрогнул.

– Фу, – протянул китаец, сунув нос в мою чашку. – Как можно пить такую сладкую гадость?

– Сам ты гадость, – фыркнул я. – Мозги подпитываю, а то вы их вконец измотали.

– Мы закончили с экспериментами. – Ву вздохнул и сел рядом со мной.

– Почему? – Я напрягся.

– Все данные есть. Очень повезло, что ты разбил голову: наверное, без этого пазл не сложился бы. И распад помог. Сегодняшний эксперимент с импульсами подтвердил, что гипотеза верна и матмодель работает. Так что пока от тебя ничего не нужно.

Я почувствовал комок в горле. Глотнул кофе. Уточнил:

– Есть решение? Мы поднимем людей, они сохранят способности и останутся живы?

Ву молчал. В смятении я резко взболтал остатки мокко, так что сливки с шоколадом и кофе разлетелись по траве, забрызгав мне футболку.

– Сделаем электронный корректор, и будет видно. – Ву выразительно посмотрел на брызги.

– А испытывать его как будем? – Я попробовал отряхнуться, но еще сильнее размазал шоколад по одежде.

– В распад сходишь?

Я серьезно кивнул.

– А по заказу сможешь?

– Не знаю, проверим, когда все будет готово. Но без тестирования в реальных условиях использовать на других людях его все равно нельзя.

Мы почти синхронно встали. Дошли до крыльца.

– Отдыхай пока. Я сообщу, когда прибор будет готов, – попрощался со мной Ву уже в холле.

Бросив взгляд на заляпанную шоколадом футболку, я пошел к себе – переодеваться.

Несколько дней отдыха, без беготни с электродами на голове, – казалось, именно этого мне в последнее время так не хватало. Но вместо того, чтобы радоваться внезапным выходным, я, наоборот, начал нервничать. Что будем делать, если эксперименты с прибором закончатся неудачно? Сорок человек ждали того момента, когда смогут встать и вернуться к привычной жизни. Удастся ли нам сделать это?

Я работал на симуляторе, гулял по парку, смотрел старые фильмы. И изнывал от чувства неопределенности.

В один из вечеров, когда уже поднимался к себе, на лестнице встретил Ольгу. Похоже, она ждала меня.

С момента ее выстрела мы так и не поговорили. Я продолжал держать дистанцию, игнорируя ее сообщения. И сейчас мне было крайне неприятно оказаться с ней один на один. Хотя, вынужден признать, в последнее время злость почти улеглась, но скорее не из-за прошедших дней, а из-за возникшей тревоги.

Ольга была настроена серьезно. Никакого вступления она не сделала: не попыталась ни объясниться, ни установить контакт. Перегородила мне дорогу и решительно поинтересовалась:

– Алексей, тебе обязательно испытывать ВСЕ на себе?

Я удивился, но продолжал молчать.

– Корректор готов. Сегодня ночью принтер допечатает тестовые экземпляры. Ты уже проделал большую работу. Может, уступишь право испытания кому-то еще? Давай поднимем несколько человек? Ты же составлял список…

– Никто, – я прокашлялся, чтобы убрать внезапно появившуюся хрипоту, – не может противостоять распадам. Если вы где-то ошиблись, чего-то не учли – люди погибнут.

– А ты…

– А я нет. Если только ты снова не начнешь размахивать пистолетом.

– Откуда ты знаешь? – запальчиво воскликнула Ольга, проигнорировав слова про стрельбу. – Я читала старые отчеты. Та же ситуация со шваброй…

Я угрожающе навис над Ольгой, хотя и стоял на ступеньку ниже. Разница в росте иногда бывает полезна.

– Во всех ситуациях я выжил, Оля.

– Удивительно! И ты уверен, что тебе и дальше будет так везти? – довольно ехидно откликнулась она, не пытаясь от меня отодвинуться. – Ты ценен для науки, Алексей. Если сдохнешь на испытаниях, это будет большая потеря.

– Для науки, – повторил я, пряча усмешку.

– Для науки, – совершенно серьезно подтвердила Ольга. – Поэтому подумай, не разделить ли риски испытаний с кем-то еще.

Не дожидаясь ответной реакции, она обогнула меня и пошла вниз, временами пропуская ступеньки.

«Риски испытаний». Я помотал головой, разгоняя впечатление от этой фразы.

Утром Ву показал мне сделанный ими корректор – небольшой, в форме заушника. Ольга со своей командой еще не подошла, Боровский тоже отсутствовал, так что в лаборатории мы были вдвоем. Ву проверил, что заушник не сваливается, не давит, и передал его мне.

– Ну давай, жги теперь распадом. Другого способа все равно нет, но сильно на прибор не полагайся, если что-то пойдет не так – собирайся сам, не дури.

Испытания я предложил провести на улице, а не в помещении. Мы дождались прихода всей команды, собрали оборудование и вышли на полянку за зданием института. Датчики разбросали вдоль кромки леса. Я удобно уселся на траву в самом центре поляны. Достал мячики и начал жонглировать ими, пряча и доставая из пространственных пустот, перекидывая, строя из мячей пирамиды и тут же разбивая их.

Упражнялся часа четыре, но распад все не наступал.

– Я вот думаю… – Ольга встретила мой колючий взгляд, но не отступила. – Может, прибор слишком рано блокирует распад и мы не успеваем заметить его начало? Что, если попробовать эти манипуляции без прибора, а его надеть, как только появятся признаки распада?

Ву смотрел на меня. Я пожал плечами: логика в ее словах была. Наконец я кивнул и дал выключить корректор.

– Ты устал, – не отставала Ольга. – Может, завтра?

Но я отрицательно покачал головой и взялся за мячики.

Добиться распада нам так и не удалось. Ни в этот день, ни на следующий, ни с прибором, ни без него. Я был стабилен как никогда.

– Вот ведь засада, столько времени изо всех сил боролись с распадами, а они все равно случались. Сейчас же нужен хотя бы один – и не допроситься, – с досадой заметил Ву, когда мы вечером сидели в комнате отдыха за чаем.

– Угу, – кивнул я. – Может, на меня еще какие-нибудь железки уронить?

Ву только хмыкнул.

К нам тихо проскользнула Ольга. Не спрашивая разрешения, сама придвинула тяжелое кресло к столу. Я молча смотрел, как она это делает, рука даже не дернулась помочь. Ольга села, пристально посмотрела мне в глаза.

– Ребята, мы не можем ждать распада бесконечно, вы же понимаете?

О, я сразу понял, что этот разговор мне не понравится.

– Нужно поднимать еще людей. Хотя бы человек пять. На одном тебе мы не вывезем этот эксперимент, и люди не могут лежать под лекарствами бесконечно.

– Оля, мы же уже говорили об этом!

Ву аккуратно дотронулся до моей руки, заставив расслабить пальцы. Я так сжал ручку кресла, что костяшки пальцев побелели.

– В этом есть логика, Алексей, – тихо сказал он.

– Если ты боишься за жизнь своих коллег… друзей, – она быстро поправилась, уловив мой взгляд, – то мы в любом случае заручимся их разрешением на эксперименты. И у нас есть китайские лекарства, можно будет остановить распад, даже если с прибором что-то пойдет не так. Да, после инъекции люди станут обычными, но, может, это и к лучшему.

Я открыл рот, чтобы ответить, но не нашел ни одного цензурного слова.

– Ольга, – очень мягко произнес Ву. – Тебе, конечно, сложно представить, что для нас значат эти способности. Многие из тех, кто сейчас находятся под капельницами, предпочли бы умереть от распада, а не жить потом обычной жизнью.

– Я понимаю. – Она упрямо качнула головой. – Но без экспериментальной группы мы ничего не можем сделать. Реакции у Алексея своеобразные. – Она быстро стрельнула в меня глазами. – И не факт, что отработанный на нем прибор даст тот же эффект на других людях.

Этот аргумент сработал. Я болезненно сморщился. Значит, придется выбирать тех, кого включить в группу. Кто именно в нее не попадет ни при каких обстоятельствах, я знал точно. Но как отправлять людей на эксперименты, зная, чем все может закончиться? Особенно если вспомнить, насколько агрессивные были распады. Какая-то игра в бога.

Ву внимательно посмотрел на меня. Потом кивнул Ольге.

– Он согласен. Завтра окончательно составим план, идите отдыхать.

Она секунду колебалась, но так и не решилась ничего сказать, встала и ушла.

– Спросить о согласии мы можем и не успеть, – мрачно заметил я.

Ву минуту помолчал. Потом открыл на коммуникаторе список, где мы уже отметили три фамилии, и повесил его над столиком.

Я смотрел на фамилии, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.

– По степени владения мастерством, – тихо сказал Ву, кивнув на файл. – Цинично отранжировать по полезности в работе и экспериментах.

– Нельзя. Если она права, то влияние прибора будет зависеть от способностей. И, отработанный на низком уровне рефлексов, на высоком он может дать другой результат.

Мы замолчали.

– Пойду пройдусь. – Я встал. – Иди спать, Ву. Завтра обсудим.

Вышел в парк. На улице снова моросил дождь. Капли скользили по одежде и лицу. Я шагал по привычным дорожкам. В наступающих сумерках скорее угадывал, чем видел, куда иду. Очень хотелось разбудить Райли и скинуть всю ответственность по выбору группы на него. Он же руководитель института, его прямая обязанность составлять расстрельные списки. Я невольно улыбнулся, вспомнив, как меня самого выставили отсюда некоторое время назад. Но Райли трогать нельзя. Если во время пробуждения начнется распад, не сработает прибор и он потеряет свои способности – этого ни я себе никогда не прощу, ни он мне. Тем, кто меня поддержит в этой истории, тоже достанется.

Решение придется принимать самому. И ответственность потом нести за это тоже самому.

Дождь усилился. Я укрылся под деревом и достал из кармана уже чуть влажные сигареты. Раскурить одну мне все-таки удалось. Эх, заснуть бы – и проснуться, когда все закончится.

Я сделал еще одну затяжку. И пришел он, распад. Вселенная закрутилась перед моими глазами. Я раскинул в стороны руки, пытаясь обнять весь этот мир. Нахлынули ощущения, прикосновения, шорохи. Невероятная близость звезд, скоротечность космических пространств. Каждая моя клетка стремилась соединиться с какой-то точкой во Вселенной. Я распадался, разлетался, растворялся. Но взял себя в руки. Вздохнул, нашел в этой бесконечности себя истинного. Продолжил дышать. Смотрел, как опадает волшебный мир. Как проступают очертания деревьев, вьется дым от оброненной сигареты. Капает дождь. И вот собрался. Дышал уже я сам. Перестал фонить. Вселенная отступила, а я стоял сильно привалившись к дереву.

Эти распады вызывали привыкание. Они невероятно приближали к истинному миру, создавая гармонию между настоящим и искусственным человеческим существованием. Но какого черта они не приходят, когда по-настоящему нужны!

Я еще постоял какое-то время, злясь на всю ситуацию в целом. Потом понял, что абсолютно вымок. Смахнул капли с лица и пошел обратно. Список у меня в голове был готов. Осталось только научиться с ним жить.