Открыв утром глаза, я с сожалением обнаружил, что головная боль не прошла. Сон на диване не пошел на пользу и остальному телу, поэтому по пути в ванную я ощущал себя так, будто по мне проехался пресс для горячей штамповки. Взглянув в зеркало, отшатнулся: оттуда на меня смотрело отекшее лицо с маленькими красными глазками. Скорбно вздохнув, я включил душ и некоторое время стоял под теплыми струями воды. После чего махнул рукой на запланированные дела, наскоро вытершись, вернулся в комнату, залез под одеяло и почти тут же отрубился.

По крайней мере, я точно был уверен, что сплю. И вся эта смена структуры реальности – лишь сон. Странным образом я балансировал между разными формами пространства, более того – кажется, сам менял их, резонируя головной болью. Пока не проснулся.

За окном наметился вечер. Даже до моего этажа долетали желтые отблески фонарей. Разглядывая темнеющее небо, я обнаружил, что, несмотря на странные сны, чувствую себя вполне сносно. Лениво подумал, что надо бы все-таки встать. И тут в дверь настойчиво постучали.

Я медленно поднялся, убедился, что голова действительно не болит. Тем не менее постарался двигаться аккуратно, без резких движений. Так что, пока дошел до двери, в нее успели постучать еще раз. Снаружи стояли Ву и Боровский.

– Тебя весь день не было видно. Мониторинг показывал, что спишь, но мы все равно уже начали волноваться. Пришли проведать. – Ву внимательно разглядывал меня, а Боровский, не дожидаясь приглашения, протиснулся внутрь.

– Заходи. – Я кивнул Ву и сам поплелся в гостиную.

– Как ты? – Китаец аккуратно прикрыл дверь и только после этого пошел следом.

– Оклемался. – Я достал из холодильника бутылку минералки, но пить не стал, а приложил себе ко лбу. Лицо почему-то горело.

– То, что произошло вчера, – классно! – со свойственным ему отсутствием такта воскликнул Боровский, посчитавший, что тема моего здоровья закрыта. – Мы почти до утра общались с китайскими медиками. Такая четкая связь электрической активности мозга с метриками колебаний пространства – это подарок.

Ярослав лучился детской радостью вперемешку с гордостью, будто это он придумал такой тип экспериментов.

– Голову разбивать прошу больше не предлагать, – сурово осадил его я.

– Но данные действительно получились занятные, – не удержался Ву. – В начале измерений на ЭЭГ наблюдалось нарушение альфа-ритма, что подтверждало сотрясение мозга. А дальше, когда ты начал работать с разрывами, проявилось периодическое замедление биоэлектрической активности в виде коротких нерегулярных медленных волн в височных отделах. Когда ты уже застрял в разрывах, ЭЭГ уловила серию комплексов спайк-волн, что вообще-то относительно специфично для эпилепсии. Так что не ЭЭГ получилась, а целый праздник жизни, и раньше такого не регистрировалось. К тому же даже невооруженным глазом видно корреляцию изменений ЭЭГ с данными приборов Ольги, отслеживавших метрики пространства и g-поля!

– Любопытно, – неуверенно откликнулся я. Открыв наконец бутылку, налил минералки в стакан.

– А ты готов повторить переходы завтра? – Боровский всем телом подался вперед.

Я невольно вздрогнул от его напора.

– Давай завтра и решим.

– Хотелось бы сделать еще одну ЭЭГ, пока ты до конца не восстановился, – кровожадно потирая руки, заметил Ярослав. – Посмотреть динамику между разными состояниями, а после сравнить данные со «здоровой» ЭЭГ.

Ву бросил на меня взгляд, встал и ткнул Боровского в плечо.

– Пошли, дай человеку в себя прийти. Много чего хочется сделать, но мы и так экспериментируем за гранью допустимых рисков. Если Алексей не готов, не нужно давить.

Ярослав уныло кивнул.

Я не стал спорить. Идти в разрыв с головной болью мне точно не хотелось: впечатления с последнего раза остались как-то не очень. Так что любые решения об экспериментах буду принимать не сейчас.

Проводив гостей, я привел себя в порядок, наскоро перекусил в столовой и вышел в совсем уже ночной парк. Свежий воздух выметал из головы остатки болезненного состояния. Фонари рассыпали по дорожкам мягкие пятна света. Моя тень перебегала от одного пятна к другому, своим неожиданным движением заставляя вздрагивать. Я так увлекся наблюдением за тенью, что чуть не налетел на кого-то. Краем глаза заметил прямо перед собой движение и резко остановился, ухватившись рукой за фонарный столб.

– Что ты делаешь? – Непроизвольно отпрянув в сторону, Ольга хмуро уставилась на меня.

– Голову проветриваю перед завтрашними экспериментами.

– А не рано к ним возвращаться? Ты сегодня весь день не показывался. Плохо было?

– Нормально, – махнул я рукой. – Отсыпался. Приходили Ву с Боровским. Говорят, вчера были очень интересные результаты.

– Да.

Ольга явно сомневалась в том, стоит ли со мной разговаривать.

– Ой, давай рассказывай, потом обижаться будешь. – Я перекрыл ей все пути отступления, подхватив под локоть и развернув в сторону, куда шел. – Что вы делали сегодня?

– Перелопатили твою медицинскую карту. У тебя разрешение стоит на использование данных в научных целях, – добавила она на всякий случай.

Я кивком подтвердил, что не против.

– Пытаемся определить закономерности. Напрямую найти способ удержать ваши способности нам это вряд ли поможет, но вот лучше разобраться в физической природе процесса – да. И раз уж возникла пауза в экспериментах, отрабатываем имеющиеся материалы. Очевидна разница между вчерашними ЭЭГ и снятыми, когда ты ходил в разрывы в здоровом состоянии. Сейчас не возьмусь это интерпретировать, но выглядит очень интересно.

Какое-то время мы шли молча. Каждый размышлял о своем.

– Алексей, я понимаю, о чем ты думаешь, но пока рано возобновлять эксперименты. – Ольга внезапно остановилась и подняла голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – Наверняка Боровский тебя подначивает, но имеет смысл подождать хотя бы несколько дней, дать организму восстановиться.

– Завтра решим. – Я отпустил ее локоть и засунул руки в карманы. – Днем я отлежался, сейчас совсем хорошо себя чувствую. Если до утра ситуация не изменится, думаю, буду в рабочем состоянии. Кроме того, всегда можно остановиться.

– Ладно. – Ольга повела плечами. – Пойду домой. Уже прохладно, да и день сегодня был насыщенный. Для меня. – Она едва заметно улыбнулась. – Хорошей прогулки.

Кивнув, Ольга двинулась в сторону института. Я проводил ее взглядом, сошел с тропинки и, миновав небольшой пролесок, вышел на берег пруда. Задрал голову, поискал знакомые созвездия. Но в свете фонарей небо было просто черным, а волшебного пульта, которым Лео отключала освещение, у меня не было.

Вздохнув, я подошел поближе к воде. Сел на траву. Внимательно прислушался к себе. Голова совершенно не болела. Немного поколебавшись, вызвал разрыв. Открылся и закрылся он без проблем. Я подобрал с земли несколько небольших камешков. Снова открыл разрыв и швырнул первый. Точку выхода я ему определил в середине пруда, но что-то пошло не так, и камень упал у самого берега, подняв фонтан брызг. Взяв следующий, я сосредоточился получше – он вышел в нормальное пространство намного дальше, хотя до середины и не дотянул. А третий исчез в разрыве и не появился вообще нигде.

– Навык утерян от бездействия, – сказал я вслух.

Лег на спину и уставился в темное небо, надеясь, что глаза привыкнут и хоть какие-то звезды мне удастся разглядеть.

Зайдя утром в лабораторию, я сразу понял, что у Ольги с Боровским только что закончилась перепалка. Ольга, взвинченная и красная, сидела уткнувшись в монитор. Боровский с, как всегда, надменным видом, перенастраивал датчики, контролируя каким-то прибором их зону покрытия.

Я не успел открыть рот, чтобы поздороваться, как Ольга вскочила и, ткнув меня кулаком в грудь, заявила:

– Еще один день пропускаем! Рано возвращаться к экспериментам.

– Нет! – тут же взвился Боровский. – У нас есть шанс поймать аномальные ЭЭГ. Если он готов – пусть рискнет!

– Ух ты, – неприятно удивился я бурлившим вокруг эмоциям.

Ольга молчала, с ненавистью глядя на Боровского.

– Давайте мы все в первую очередь успокоимся. – Я обнял Ольгу за плечи и, чувствуя, как она напряжена, прижал к себе сильнее. – Вспомним, что все в этом помещении – взрослые люди, способные трезво оценивать ситуацию и нести ответственность за собственные действия.

Понимая, к чему все идет, Ольга оттолкнула мою руку и пошла к своему рабочему месту.

– Оля, – негромко окликнул я, пнув торжествующего Боровского ногой.

Дождался, пока она обернется, поймал ее взгляд и, твердо глядя в глаза, пообещал:

– Если что-то пойдет не так, мы сразу остановимся.

Однако, на удивление, все пошло именно так, как следовало. Я прогулялся через разрывы по лаборатории. По первому моему желанию они открывались и закрывались. Пространство не пыталось вывернуться наизнанку. Между делом я наблюдал, как Ольга постепенно приходила в себя. Уже не урывками, а сосредоточенно смотрела на экраны, меняла какие-то параметры, переключалась с датчика на датчик. Боровский, наоборот, мрачнел с каждой минутой. В итоге разочарованно выключил собственный планшет и во время очередной паузы между моими переходами раздраженно сказал:

– Надо было вчера хотя бы вечером поработать. Сейчас уже все в норме, и в динамике аномальную картину не посмотреть.

– Предмет исследований надо беречь, – подколол я его, открывая очередной разрыв.

Боровский только тяжело вздохнул и бросил неприязненный взгляд на Ольгу, которая ответила ему таким же.

Ничего необычного не произошло и на следующий день. И на следующий. Все шло по плану, иногда – даже с опережением. Но с каждым днем удовлетворение от работы уменьшалось. То, что поначалу казалось важным – ведь мои действия должны были помочь предотвратить распады и сохранить способности, – постепенно теряло смысл. Эксперименты были однообразно-утомительные, и к концу первой недели я уже сам начинал чувствовать себя «подопытным материалом». С неизменной шапочкой на голове, то сам ходил по разрывам, то таскал в них ящики и какие-то приборы. Велись измерения, строились графики, ежевечерне обсчитывались и обсуждались результаты, но день за днем достичь нужного нам эффекта так и не удавалось.

Скоро и Ольга призналась, что они зашли в тупик. Из данных текущих экспериментов выжали все, что могли. А чего-то принципиально иного с помощью известных действий получить не выходило. Перспективно выглядела картина, снятая после травмы, но попытки осознанно войти в подобное состояние ни к чему не привели. Удары по голове в список экспериментов Ольга включать отказалась, хотя Боровский, кажется, не шутил.

На меня начала накатывать апатия. Все стало казаться бесполезным, ненужным. Хотелось уйти в комнату с капельницами, лечь в запасной ложемент, да так и остаться там навсегда.

Как обычно в такие периоды жизни, вместо того чтобы сосредоточиться на деле, я начал валять дурака. И, как ни странно – опять-таки как обычно в такие периоды жизни – именно это и дало новый импульс нашим исследованиям.

В один из дней, после обеда, мне в руки попался желтый теннисный мячик. Сначала, пока вели перенастройку оборудования, я просто подкидывал его вверх. Потом мне стало скучно. Открыв разрыв, я стал бросать мячик от входа к выходу и обратно. Мячик забавно исчезал из одной руки и появлялся в другой. Я добавил к этому фокусу удар мячика об стену между исчезновениями. Разе на десятом все стало получаться красиво, и я подумал, что мне надо в цирк податься. Продолжая кидать мячик, я огляделся в поисках, чего бы еще добавить к фокусу, и тут оценил гробовую тишину в лаборатории. Сбился с ритма, уронил мяч и, подойдя к перилам балкона, увидел, как все до единого работники, включая техников, открыв рот, пялятся в большой монитор.

– Вот же, аномалия! – указывая на экран, фальцетом выкрикнул Боровский.

Из-за того, что я перестал кидать мяч, графики изменились. Ву оторвался от монитора и уставился на меня.

– А что ты сейчас делал, Алексей? – хрипло спросил он.

– В мячик играл, – глупо ответил я, потом спохватился и добавил: – С использованием разрывов.

Теперь все смотрели на меня, и мне стало совсем неловко.

– Открывай новый файл журнала. – Ольга кивнула одному из техников. – Алексей, давай еще раз повтори все в точности, как было только что. Желательно в том же порядке.

– Может, тебе муки еще принести? – внезапно воспрял Ву.

Мы заржали. Я почувствовал, как напряжение отступает. Открыл разрыв, дважды повторил то, что делал до этого. После расширил дугу – вывел мяч за стену здания, перехватил, вернул в лабораторию, забрал на подлете к какому-то оборудованию и поймал уже в руки. Потом сделал дугу еще шире. И еще. И тут сработал браслет распада.

Я потерял мяч. В глазах все поплыло. Я пытался дышать. Распадался и собирался вокруг собственного «я». Становился сразу всем, каждой клеточкой своего тела ощущая пространство, воздух, землю, воду, огонь, свет звезд. Я видел Вселенную, касался ее своими клетками, рассеивал их, моих маленьких наблюдателей чарующей жизни. Но какая-то часть меня возвращалась и собиралась в лаборатории. Ведь я был нужен тут, я должен был вернуться. И, напоминая себе об этом, я дышал, глубоко, наполняя воздухом несуществующие легкие, наблюдая со стороны, как они появлялись из ничего вокруг этого воздуха.

Пришло время, и я попытался воспроизвести звук. Он выходил из легких. Он набирал мощь. Он собирал меня. Вдох и крик. Вселенная опадала, как опадает шелковый шарф, отпущенный с высоты. Вселенная исчезала. Я переставал быть Вселенной, но пока не начинал быть собой. Я искал себя, собирал себя. Вдох. Еще вдох. Зрение вернулось, я увидел очертания лаборатории, пока нечеткие, размытые, колеблющиеся. Еще вдох. Еще один.

Я провел рукой по перилам балкона. Я чувствовал прикосновение холодного парапета, но не был уверен в его реальности. Я слышал ветер. Слышал присутствие людей. Наконец перестал фонить. Открыл глаза.

Ву сидел на корточках рядом со мной. Мы смотрели друг на друга. Потом я увидел, что на корточках он сидит не просто так, а коленом придавил кого-то из медиков. Увидел рассыпавшиеся из медицинского чемоданчика ампулы. Увидел Ольгу. И пистолет у нее в руках. Ву улыбнулся. И начал заваливаться набок.

– Что за… – Я бросился к нему, схватил за плечо, рука оказалась в крови. Вокруг разговаривали, кричали, ругались люди. Я встряхнул медика, который совершенно безумными глазами смотрел на меня.

– Быстро в медблок его! Умрет – я лично запульну тебя на орбиту.

Обернулся к Ольге, в два шага подошел к ней, выбил из ее рук пистолет, отшвырнул его ногой подальше. В бессильной ярости ухватил Ольгу за плечи и сильно тряхнул.

– Ты что творишь?

Она дрожала, из глаз нескончаемым потоком текли слезы.

– Ву не давал подойти к тебе медикам. Я защищала тебя!

– Ты – что?

Отпустив ее, я отступил на шаг, не веря своим ушам. Во мне бурлила такая ярость, что я сам побоялся дать ей выход. Не находя сил продолжать диалог, вернулся к Ву. Смотрел, как его погрузили на носилки, а потом пошел за ними следом, проигнорировав уже и Ольгу, и Боровского, и всех остальных.

Коломойцев прибыл ночным рейсом. Я знал, что он прилетает, но встречать не стал. Сидел в комнате отдыха, упиваясь собственной яростью. Она пропитала меня больше, чем Вселенная во время распада. Заглянув в комнату, Коломойцев встретился со мной взглядом и вздрогнул. Он был бледен и взъерошен. Остановился в дверях, не решаясь ни зайти, ни заговорить. Ему только мешочка с пеплом в руках не хватало, чтобы начать посыпать голову.

– Какого бы уровня мастерства я ни достиг, Артём Витальевич, – вставая, я буквально выплюнул слова в Коломойцева, – никакой нации – ни одной, ни нескольким – не позволю ТАК распоряжаться моей жизнью или жизнью моих друзей.

– Ты ушел в распад. Она должна была сделать все, чтобы ты остался жив!

– Ты не услышал меня? – мягко переспросил я.

– Алексей, давай сначала успокоимся…

Я кивнул:

– Ты не услышал меня.

Подошел, схватил Коломойцева за шкирку и выволок в коридор. Он даже не сопротивлялся.

– Забирай всю свою банду и свое барахло, и чтобы к утру тут ничего твоего не оставалось! А дабы не вести обсуждений про субординацию, вот это тоже можешь забрать.

Я порылся в кармане, нашел свое пилотское удостоверение и швырнул им в Коломойцева.

Он молча подобрал корочки. Повертел в руках, раскрыл, зачем-то посмотрел на фотографию, закрыл. И протянул мне.

– Ольга нужна вам, Алексей. У нее действительно уникальный опыт в интересующих тебя исследованиях. Я понимаю твои эмоции, поэтому очень прошу успокоиться. Если ты будешь настаивать, она уедет. Но тогда вся работа затянется. Я поговорю с ней. Максимально ограничу в полномочиях. Пожалуйста, пусть доведет исследования до конца.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза. Я ненавидел. Коломойцев извинялся. Скрипнув зубами, я взял назад удостоверение, развернулся и пошел в медблок. В отражении окна увидел, как Коломойцев стоит, опустив плечи и сжав руки в кулаки. Нет, мне было его совсем не жалко. Это его ошибка! Пусть разруливает как хочет, но есть вещи, которые невозможно простить.

Ву – да и я вместе с ним – отделался легким испугом. То ли Ольга не умела стрелять, то ли не собиралась причинять серьезного вреда, но пуля прошла через плечо навылет, не задев никаких жизненно важных органов.

Я заглянул в медблок, убедился, что Ву спит, его состояние в норме и за ним наблюдают ребята из нашей лаборатории. Хотел уйти, но передумал. Придвинул кресло поближе к кровати, устроился в нем поудобнее, бессовестно закинув ноги на одеяло. Укрылся медицинским халатом и задремал, хотя казалось, что бушующая во мне ярость еще несколько суток не позволит заснуть.

– Надеюсь, камеры наблюдения зафиксировали все.

Мы завтракали вместе с Ву на балконе в медблоке. Я принес ему яичницу с беконом, кукурузные хлопья и йогурты, а себе нагреб фастфудных бутербродиков.

– Это будет бестселлер, – кивнул Ву. – Предлагаю сразу продать на ТВ – после этого ни мы, ни наши потомки не будем ни в чем нуждаться. Так эффектно ты еще ни разу не пытался сдохнуть. Если бы медики в начале распада кинулись тебя лечить, я бы, вероятно, даже не стал мешать, но они тупили, а когда решились, ты вроде даже начал обретать человеческий вид. Я уже хотел досмотреть спектакль до конца.

– Спасибо, – искренне сказал я. – Не представляю, как бы я дальше жил без этих способностей. И нужна ли такая жизнь вообще.

Я виновато посмотрел на Ву, но он философски пожал плечами.

– Зачем она в тебя стреляла?

– Напугалась. Сильно. Мне ее даже жалко, если честно. Это мы тобой уже отдрессированы с мукой и швабрами, а у нее такого опыта не было. Откуда стрессоустойчивости взяться. Ты разрешил ей остаться?

– Я недовыгнал. И Коломойцев усмотрел в этом разрешение остаться. Но ты уверен, что она нам нужна?

– Нужна. – Ву серьезно кивнул. – Она умная. И понимает, что делает. Просто для нее очень важен этот проект, а с тобой как-то не складывается, вот она нервничает и делает глупости. А еще ты ей нравишься. И вовсе не как коллега.

Я фыркнул:

– Не могу так философски отнестись ко всему, что произошло. Ну что за детский сад? То ругается с Боровским, то машет оружием. Она старше меня и приехала сюда работать.

– Ты тоже в экспедицию ехал работать – вам с Лео это помешало? – Ву пожал плечами.

– В любом случае стрельба в друзей – плохой способ завязать отношения. Я вообще не уверен, что после всего этого смогу с ней общаться.

– Так или иначе придется. На исследованиях. Пойдешь сегодня?

– Нет. – Я отхлебнул кофе. – Надо бы, там люди, бедные, лежат и ждут, когда мы закончим. Но я не могу.

Ву похлопал меня по плечу:

– Завтра вместе пойдем. А пока пусть Боровский расшифровкой данных командует. До начала распада ты выдал отличный результат. Мы увидели закономерность, которая не выделялась на предыдущих экспериментах. С мячом получилась серия коротких переходов через разрывы с хорошей скважностью, и на ней видна та корреляция с мозговой активностью, которую мы уже отчаялись воспроизвести.

Я кивнул. И, внезапно даже для себя, засмеялся.

– Давай все-таки возьмем муку. Потом смонтируем ролик и продадим как сцену в какой-нибудь фильм ужасов.

Ву смотрел на меня и улыбался. Это хорошо, что мы еще могли улыбаться.