– Веня, почему ты меня не встретил?

– Я опоздал.

– Ты в последнее время опаздываешь. Варвара-краса держит тебя на длинной косе.

– Да никто меня не держит.

– Знал бы ты, как я не люблю в ночи гулять одна. Я шла, а он преследовал меня. Большой город, будто крейсер в потемках, раздвигал мглу ночи. Уличная неприступность говорила лишь об одном, преступность зашкаливала. Еще немного, и, казалось, встречу на улице Раскольникова, настолько мрачно, одиноко, опасно.

– Я тебе давно говорил, возьми пистолет, Яков же тебе предлагал.

– Я уже взяла, хотя оружие это не мое. Лежит в комоде.

– А у Якова откуда?

– Наградной.

– Ты же знаешь, для чего они – наградные револьверы? На всякий черный день.

– Не болтай глупостей.

– Не буду. Оружия я боюсь больше, чем темноты. Пусть даже в каждом встречном мерещится бандит.

– Да? Я их не замечаю.

– Ты не земной и витаешь в облаках.

– А-ха-ха, в Питере их полно. Вот послушай.

– Ты что пил?

– Ничего.

– Не может быть.

– Просто видел пьяного, который сидел на тротуаре босой в каких-то лохмотьях, видно, обобрали до нитки, даже туфли сняли.

– И что?

– Я сел рядом и прочел ему стих.

– Этот?

– Нет, другой.

– А он?

– Говорит: «Не стоит так залипать, можно потерять чувство собственного достоинства. Одно чувство вытесняет другое. У тебя есть что-нибудь про водку?»

– У тебя есть про водку?

– Нет, дал ему червонец.

– В тебе великий переводчик. Чувствуешь ты людей, Веня.

– А ты нет?

– Нет, но притягиваю. Я в твоем отеле встретила в лифте голого мужчину.

– Не может быть. Симпатичный? Может, это он и был?

– Смешно. Голый мужчина не может быть симпатичным. У этого на лбу было написано, что в карты проигрался.

– Я знаю, из какого номера этот нудист. Они тут каждую ночь играют у Молохова.

– Опять этот Молохов, – вздохнула Элла.

– Тоже хочешь поиграть?

– Да нет, что ты, я не настолько азартна, чтобы снимать одежду с кем попало. Тем более у меня под платьем ничего.

– Так легче проходить таможню.

– Ха-ха. Все ты знаешь. Как тебя еще отпускают, ты же достояние народа.

– С трудом.

– Да, твои вояжи Якову даются все труднее.

– Спасибо ему передавай.

– И твои два пальца. Он, видишь, как старается, а ты даже поздороваться как следует не можешь. Он давно уже говорит. Ты сам по себе ходячее искусство. Тебя надо вывозить, тебя надо спасать.

– Но я же возвращаюсь.

– Так и картины эти вернутся, точнее сказать, когда-нибудь их вернут.

– Не думаю.

– Не думай.

– А как мне не думать, когда город так мрачен, надел шинель, будто собрался в поход, а толпа, словно пьяная женщина, бросилась к нему на шею и кричала перегаром: «Я люблю тебя! Не уходи. Останься. Давай еще погуляем. Посмотри, какая весна скоро».

– Где ты их находишь, этих женщин?

– В районе Апраксина.

– Ну так это самый преступный район. Ты что там делал?

– Я же говорю, искал рифму.

– Опять с бродягами общался? Ищешь у народа признания или прощение вымаливаешь?

– Меня тянут люди, которым нечего терять. Они искренние, надоела ложь. Кругом одни лгуны.

– Но ведь стихи тоже ложь, если быть до конца откровенным.

– А я о чем говорю? Хочется чистого общения.

– Все твое общение – это раздача им денег.

– Не жадничай. Надо делиться.

– Ты все время ищешь приключений. Тоже мог бы остаться без пиджака.

– Человек без пиджака – хорошее название для стихотворения. Или нет – человек без приключений еще лучше.

– А человек в одних трусах не хочешь?

– Не хочу.

– Веня, не надо по вечерам ходить одному и вообще не надо. Они же абсолютно несчастные, нищие, злые. Да ладно одежда, главное, чтобы жизнь не забрали.

– Да хоть и заберут, кому она нужна, такая жизнь? Как же она мне надоела.

– Скажи еще, дайте мне другую. Другой не будет. Венечка, никто не даст тебе, никто, кроме меня, я твоя данность.

– Ты все играешься словами, как чувствами, говоришь красиво. Только нет в этой красоте ни капли любви.

– Что ты такое говоришь? Слышишь? – заставила его прислушаться Элла.

– Что?

– Дождь. А ты говоришь – ни капли любви, вот ее сколько.

На улице шел дождь, он шлепал по пустынным улицам, словно босяк, который искал свой дом, но двери и ставни были закрыты, никто не рад был его стуку, а точнее сказать, равнодушен, что еще хуже. Он тыкался мокрым носом в каждую дверь, в каждое окно, но там только задвигали плотнее шторки. Не то чтобы они боялись подмочить себе репутацию, но точно не хотели нарушить свой маленький, с таким трудом созданный уют. Уют в то время дорогого стоил. Неожиданно одно из окон отеля распахнулось, и дождь радостно рванул вовнутрь, в тепло, но тут же врезался в большое тело Нежинского. Поэт забрался на подоконник, как на трибуну, с которой собирался прочесть поэму, не меньше. Веня остановился, глядя вниз, в пустой зал двора, дождь хлестал по щекам холодными струями. Зрителей не было.

– Ну, прыгай, – весело закричала Элла.

– Ты это серьезно?

– А ты?

– Я знаю, что ты не прыгнешь.

– Почему?

– Зрителей нет, тебе же нужен аншлаг, аплодисменты, овации.

Нежинский оглянулся, чтобы посмотреть на Эллу, и поскользнулся. Рука его дернулась, падая, Нежинский ухватился за раму и разбил стекло, стекло со звоном посыпалось. Поэт упал, соскользнул внутрь комнаты. Он был ошарашен своей глупостью. Из руки текла кровь.

– Зрителей тебе не хватает. – Элла с радостью подставила лицо дождю. Холодные капли остудили ее пыл. – Идиот, – стащила с подоконника Нежинского Элла и захлопнула разбитое окно. Дождь ушел.

Нежинский был напуган, теперь он снова готов был жить втроем, лишь бы рядом с любимой женщиной. Он представил, как прижмется к ее теплому телу, носом к ее подмышке. Ему необходим был этот нашатырь, чтобы сладковатый дух ее души заполнил ноздри, будто вышел на родные просторы, вдохнул полной грудью и пришел в себя. Родина, вот она, вот все, что нужно, чтобы спокойно жить.

Когда Элла смотрела на него, в голове ее не было больше фантазий, как в какой-нибудь момент вдруг не оказаться голой рядом с ним, прижаться и завладеть. Нежинский был ее богатством, за которым все охотились. Только здесь он мог почувствовать себя в безопасности, забраться в эту впадину и жить там, пусть теплый запах пота, словно бриз моря любви, окутывает все его мечты.