«Она стояла перед ним на четвереньках, а Зоран, пытаясь подарить ей удовольствие, то отдавая насовсем, то отбирая снова и снова, словно любимую игрушку, не переставал думать об убийстве. А она была уже все ближе к тому самому месту, ощущения которого сложно сравнить с чем-то другим, будто хочешь чихнуть, но не можешь, какая-то нега накрывает все тело, и только утробный крик вырывается наружу из самых недр, из камеры хранения удовольствий. Да, да, да. Заприте меня в эту камеру, дайте пожизненное, я хочу сидеть там вечно, принимать это удовольствие на завтрак, обед и ужин. Боже, какое это счастье. Будто некто проник в самое нутро и щекотал там легким перышком.

Со стены на это с пренебрежением поглядывал портрет вождя, он немного отвернул голову, будто не хотел этого видеть. Всем своим видом он хотел показать, что не имеет к этому никакого отношения. Весь его профиль хотел сказать, что это не его профиль, не его ума дело.

Она еще сильнее вжалась в тело молодого детектива. Молодое мужское тело, что может быть еще приятнее. Как давно она не испытывала этого чувства, сидя в камере пыток своего либидо. В этом вся жизнь женщины, в испытаниях».

– Я могу зайти в другой раз, – громко поздоровался Зоран, он уже вошел в кабинет и теперь разглядывал его. Темная резная мебель внушала доверие, хотя и была казенной, казалось, только она здесь была настоящей, а ты нет. «Начальство начинается с кабинета», – подумал про себя Зоран. «За каждым успешным начальником стоит стеллаж с книгами».

– Что ты сказал? – вдруг проснулась, вышла из фантазий Марго, перейдя на «ты». – Почему в другой, раз уж ты пришел, входи!

– Просто вы будто о чем-то думали. Медитировали?

– Медитировала? – поправила она волосы. – Можно и так сказать. – Ее губы все еще были влажные от поцелуев. – Так ты что-то узнал? – наконец пришла в себя Марго. – Дело давно пора закрывать.

– Да, я думаю, что это самоубийство.

– Может, кофе?

– В смысле – яд?

– Нет, кофейку не желаете?

– А… С удовольствием. А что, по-вашему?

– Сейчас выясним.

Они пили кофе за разбором полета. Полет проходил на высоте, в полете были предложены различные напитки, но они продолжали пить кофе.

– Ты взял ложный след, забудь про Эллу, она здесь ни при чем.

– Значит, все-таки Яков?

– Теплее, но маловероятно. На самом деле была версия, что убит был вовсе не Нежинский.

– А куда же делся поэт?

– Исчез.

– Кто же тогда был убит? – посмотрел на Марго Зоран. Брови замерли с удивлением.

– Никто.

– Как никто?

– Так никто. Не было никакого убийства. Инсценировка. Театр. Понимаешь?

– Ты имеешь в виду Марка, мужа Татьяны?

– Да.

– Ты знаешь, что они собирались развестись?

– Нет. Разве это имеет значение?

– Ладно, продолжай.

– Так вот, роста они были одного и безумно похожи, даже голос. Более того, он играл в той самой пьесе Нежинского «Баня». Может, от этого она так долго не решалась уйти к Нежинскому. Менять шило на мыло, на марсельское мыло, – рассмеялась пошло детектив. Сейчас Марго почувствовала себя легкой, свободной, развратной. Не важно. Цель была достигнута. Словно долгожданный отпуск, тело расслаблено, оно продолжало расщепляться на атомы, словно реакция распада, которую невозможно было остановить.

– Так можно же провести эксгумацию, – пытался уложить свои волосы Зоран, на самом деле, хотел привести в порядок мысли.

– Можно, но кто же даст. Какая революция признает, что самый главный певец бросил ее в самый ответственный момент, сбежал к другой, как отчаявшийся муж сбегает к любовнице. Такого позора революция себе позволить не могла. Это политика. Проще его было убить, но это сделало бы его мучеником, что подорвало бы доверие к верхам.

– Выходит, Элла его спасла?

– По заданию партии, Элла с ним обо всем должна была договориться. Выбор у него был небольшой: либо его убивают официально, либо по-настоящему. Она смогла его убедить. Она сделала невозможное. Элла его напугала. И вся эта риторика и критика по поводу пьесы «Баня» тоже деланая.

– А где же он сейчас?

– За границей.

– И что делает?

– Рисует и пишет. Все как обычно. Все его новые стихи датируются последним, в кавычках, годом жизни.

– Его вывезли как произведение искусства.

– А ведь Марк, муж Татьяны, действительно неделю не играл в театре, вроде как по болезни. А через неделю появился вновь, как ни в чем не бывало.

– Но как же Нежинский смог выехать?

– Львов его вывез контрабандой, вместе с остальным искусством. Кое-что он вывозил законно, а большинство, конечно, нелегально. И то и другое было куплено за гроши. Вот и Нежинского вывез, как бесценную картину, как предмет искусства, как народное достояние.

– Но они же были врагами.

– Они были врагами, но на одной стороне – за границей. Понимаешь?

– Понимаю. Как Львов его смог простить?

– За деньги он мог стереть из памяти любую обиду.

– Неужели Нежинский был настолько богат?

– Там все решил Яков Краснов, муж Эллы, он был богат на связи. Деньги у Нежинского водились, но заведовала ими Элла. Взамен Элла через Якова свела Львова с начальником таможни. Но есть и еще версия, что это был некий договор с революцией и абсолютно точно известно, что комиссия, которая занималась расследованием, тоже была собрана из людей Якова. Похоже, правды мы никогда не узнаем.

– Поэтому вы решили поиздеваться надо мною. Сунули это дело мне.

– Мы всегда так проверяли новичков.

– Ну и как?

– Ни один из них не был мне так симпатичен, как ты!

– Смешно. Знаешь, одна горничная тоже излила мне душу.

– Ты спал с той самой горничной?

– Да, а что здесь такого?

– Но это как-то не по статусу.

– Вообще-то она из бывших.

– Из бывших, потерявших все?

– Именно.

– Эта сучка не такая простая, как тебе кажется.

– Мне не кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Она была лучше.

– Какая прекрасная месть. Ты уволен, – зло улыбнулась Марго. Ее еще никогда не опрокидывали так бесчеловечно.

– Этого я и добивался.

– Свободен. Не хочу тебя больше видеть.

– Я понял.

– Что ты понял?

– Загляну позже.

Марго хищно улыбнулась холодными губами. Видно было, что она не хочет терять стажера.