В некотором смысле Зоран понимал, почему Нежинский не всем нравился. Он был слишком правдив и выражался без компромиссов: «Что-то не клеится? Меняйте мировоззрение, как обычную деталь, и слушайте, слушайте сердце, если не сердце стучится, а бессердечие, за границей ищите любовь к своему отечеству. И хватит красть, а если уж крадете, корыстью не лапайте чувства, останутся отпечатки, стяните с лица искусственную кожу – оно в перчатке».

Зоран был уверен, что, несмотря на свои многочисленные романы, Нежинский любил только Эллу, любил бескорыстно, в отличие от нее, в этом не было никакого сомнения. Она создавала себе раба, Зоран прикладывал к стихам показания Эллы: «Мне надоело жить с самодостаточным, – говорила она про Якова, – мне нужен работоспособный». Нежинский это чувствовал и пытался повлиять на Эллу, даже с помощью стихов, но муза отвечала ему в его же манере. Зоран нашел в деле даже письменное подтверждение – записку:

«Ты вылепишь из меня статую по образу и подобию, которой я никогда не стану, из гипса фигуру матовую, идеальную и безропотную. Веня, ты талантливый скульптор, блёкнут зрачки от счастья, как же ты не видишь, в них белизна кромешная, только я холодна, как зимою Дания. Ты меня лизнул, как качели в мороз, и залип от очарования леденящего? Руки твои свободны, пиши Веня, пиши, я еще принесу страдания в обертке из настоящего».

Веня страдал, что Элла отвергла все его предложения, она не собиралась разводиться с Яковом. Конечно, Веня пробовал уйти от Эллы и не раз. Для этого он даже переехал зимой в Москву.

Когда Нежинский уезжал, Элла для вида впадала в обиду, хотя была уверена, что Нежинский никуда от нее не денется, знала все его болевые точки и ловко манипулировала. По всем законам манипуляции – пропадала сама. В такие моменты Нежинский был особенно плодотворным. Все свои стихи он посылал Элле, чтобы получить в ответ хотя бы слово. Но слов не было, не говоря уже о поцелуях. Однажды в таких мучениях Нежинский написал целую поэму. И там речь заходила об убийстве:

Этот факт заинтересовал Зорана, и он начал кропотливо изучать его сочинения. Тысяча страниц дела не могли дать столько ключей к открытию этого дела, сколько давал небольшой сборник стихов. Чем дальше, тем больше Зорану открывалась душа поэта, ранимая, щедрая, больная и одинокая.

Никогда раньше он не читал стихов так проникновенно. Они проникли в его сознание и начали там строить свою версию преступления. Что у него было на этот момент? Только общеизвестные факты. В самом загадочном отеле Северной столицы собирается творческий бомонд: поэты, художники, актрисы, фокусники, кутилы, картежники, модели и аферисты. Они пытаются принять новое время, но не изменяют своим привычкам: любовь, деньги, вино, карты, страсть. Апофеозом этого конфликта в одном из номеров отеля раздается выстрел. Кто стрелял? убит ли поэт? и куда делась записка?

Зоран узнал, что в городе существует клуб, где собирались фанаты Нежинского. Ему захотелось зайти туда, чтобы попытаться узнать от них что-то новое и просто посмотреть в их глаза. Перед входом он увидел афишу. Спектакль-перформанс: «Кто убил поэта?». Зоран открыл тяжелую дверь и сразу же оказался в шумном прокуренном балагане, полном молодых девушек и парней. Все они с вожделением смотрели на сцену, где стояла девушка в черном платье с русой косой и читала, брызгая на всех вдохновенной слюной. Глаза ее горели так, что можно было прикуривать:

Зал захлопал, а Зорану захотелось выпить. Он не понимал, как можно было такому большому сердцу влюбиться в такое маленькое. Ему снова захотелось допросить Эллу. Наверное, она особенная, что Нежинский так залип, сгорел, пропал. «Почему я этого не заметил?» Он подошел к бару, за стойкой ему улыбнулась девушка.

– Можно виски?

– Можно, – налила она ему в большой стакан. – Лед нужен?

– Нет.

Зоран махнул не глядя.

– Что это? – понюхал он стакан, от которого исходил запах хорошего односолодового виски.

– Виски.

– Странный.

– Безалкогольный.

– А обычный есть?

– Нет.

– А водка? Тоже безалкогольная?

– У нас все безалкогольное.

– А почему все пьяные? – посмотрел он на хмельную толпу.

– Сила искусства.

Зоран глянул на дно пустого стакана, потом – снова на сцену, где уже стоял парень и громко обращался к зрителям:

– Вам не кажется, что поэт слишком много говорит о смерти? – снова обратился к девушке-бармену Зоран.

– Видимо, он чувствовал, что к этому все идет.

– То есть вы уверены, что это было самоубийство?

– Так и в газетах писали.

– Вы верите газетам?

– Чему-то надо верить.

– Ну, не газетам же.

– Вот и вы уже пьяный. А ведь тоже сначала не верили в силу искусства.

Зоран усмехнулся и промолчал:

«Еще, еще», – требовали зрители стихов. Оратор сделал паузу, улыбнулся и продолжил:

– А вам нравится Нежинский?

– Нет.

– Почему?

– Слишком много слов.

– А почему здесь?

– Так получилось.

– А вы что предпочитаете?

– Деньги.

– Ну хоть кто-то из поэтов вам нравится?

– Нет.

– Почему?

– Они мне еще в школе надоели.

– Ну, это же не повод.

– Они все бедные.

– Вот как?

– Да. В жизни каждой девушки наступает момент, когда вместо своего человека начинаешь искать работу, где платят больше.

– Скажите еще, что вам это нравится.

– У меня, как у вас, тоже детская травма, – усмехнулся Зоран и услышал слово «застрелюсь», которое просвистело рядом, он вслушался:

– Скажите, а чем должен закончиться спектакль? – снова посмотрел на девушку-бармена Зоран.

– Ничем, – натирала бокалы до блеска девушка.

– Открытый конец?

– Вроде того.

– Значит, вы тоже не знаете, «Кто стрелял в поэта?».

– Ответ риторический. Здесь не только про Нежинского, здесь про всех, в каждом живет поэт и каждого кто-то убил, как поэта, как творца, если хотите. Кого любовь, кого деньги, кого лень, кого власть.

Понимая, что стихи все-таки влияют, Зоран вышел вон. Он с детства не любил стихов, но думал, что это прошло. «Люди не меняются», – подумал он про себя. Теперь он понимал, почему они ему не нравились. Стихи меняли его сознание. Он побрел по темной улице Питера подальше от Нежинского, который продолжал его преследовать и шептал на ухо:

Зоран перешел на бег. Он бежал все быстрее и быстрее по гулкой брусчатке, но голос не отставал:

– Стой! Я расскажу тебе о том, что случилось, о своей любви, ты же хотел это знать! Куда ты?

Зоран вдруг остановился.

– Теперь ты понял? – спросил его голос.

– Она же просто издевалась над тобой. Неужели тебе все это нравилось?

– Ну, конечно. Любое проявление, в гневе и в радости, я любил эту женщину в любом состоянии.

– Значит, страдание твое и было любовью.

– Ну, конечно.

– А кто стрелял?

– Я же объяснил, неужели непонятно?

– Не стихи, а ребусы.

Голос промолчал и снова перешел на стихи:

Он хотел отойти от этого гипноза, двигаясь на ощупь в темной пустоте города. Зорану захотелось, чтобы кто-то ему вмазал со всей дури и привел в чувства, чтобы все стихи вылетели из него вон и не мешали, не мешали чувства с фактами. Но рядом только бесполые тени, даже подраться не с кем. Пришлось пойти на обострение, он зашел в парадную и стал лить прямо на стену здания XVIII века. Делал это долго и с удовольствием, как после долгого воздержания. На полу росла лужа. Когда Зоран совсем уже было разочаровался в питерской интеллигенции – сзади раздался низкий голос:

– Что, больше негде?

– Тебя не спросил.

– Здесь люди живут вообще-то, – боролось негодование с порядочностью.

– Ты, что ли?

– Хамить изволите? – закипело, забулькало в голосе прохожего.

– Пошел ты к черту.

– Ах ты, козел, сейчас я тебе покажу, – вырвалось из кастрюльки терпение.

– Да, давай, теперь ты покажи, – рассмеялся Зоран шутке, встряхнув свое хозяйство.

Зоран успел заправиться и развернуться. В этот самый момент ему прилетело в скулу. Тяжелая рука заставила его качнуться, но детектив устоял. Зоран сплюнул боль и кровь. – Спасибо, – тихо произнес он, поклонился и пошел дальше по улице удовлетворенный. Нежинский смылся, по крайней мере, голос его больше не мучил. Теперь можно было вернуться в отель.