Коричневый с узорами шарфик вторил обстановке в ресторане отеля. И кто у кого сидел на шее, становилось риторикой. Вероятно, она хорошо знала этот ресторан, она никогда не платила здесь за себя. И в этом шарфике она здесь сразу была своя. Свои всегда вызывают доверие.

У этой женщины все было продумано, каждая мелочь… должна была сочетаться с другой мелочью. Голубое платье с голубыми глазами, цвет фильтра сигареты с цветом волос. Так же и Нежинский должен был сочетаться браком с безделушкой, которую она найдет подходящей. Она выбирала, листая меню в ресторане.

– Что ты там такое увидела? Госпожа Меню, на вас нет лица, – попытался отвлечь ее шуткой Веня.

– На мне нет и трусиков, если что. Но тут ничего.

– Ты опять впереди планеты всей. Я уверен, придет время, и мир перестанет стесняться своего тела. Надо иметь смелость сниматься в прозрачном платье, под которым только ты и никакого белья.

– Я тоже всегда думала, что содержание важнее формы, но форма – это реклама содержания, ее задача привлечь. Это ее роль. Так что новое платье способно возбудить чувство, потому что каждый желает знать, что под ним. А только снимешь его, и может даже случиться пожар.

– Я вынесу тебя из этого огня или сгорю вместе с тобой.

– Нет, я хочу сегодня сгореть. Превратиться в золу.

– О чем ты говоришь? – не понимал игры Эллы Нежинский.

– Я хочу сегодня как следует развеяться.

– Как ты меня купила. Я-то уже подумал…

– Думать не твое, Веня.

– А что мое?

– Чувствовать. Остальное придумаю я.

– Вот как?

– Да. Конечно, быть генератором идей значительно сложнее, чем генератором образов, поэтому последних в разы больше. Все их творчество – это создание впечатлений. Ремесленницы в домашних своих мастерских днем и ночью создают впечатление того, что они красивы, успешны и счастливы. Под впечатлением все. Под впечатлением скрывается она настоящая. В итоге большая часть жизни проходит в немом споре тебя красивой, успешной и счастливой с той, что под впечатлением: невзрачной, посредственной, жалкой.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Женщины многослойны, они несгораемы, и им нужны впечатления, – захлопнула она меню. – Давай начнем с белого вина. Ничто так не открывает душу, как штопор.

– Хорошо, значит, навстречу прекрасному.

– Прекрасное далеко.

– Именно. Чем ближе мы к нему подходим, тем оно дальше. Вчера иду по Морской мимо биржи труда, там очередь, как всегда. Смотрю – в очереди знакомое лицо, знаешь, кого встретил?

– Кого?

– Артема Нищего. Помнишь такого поэта?

– Ну конечно, симпатичный такой брюнет?

– У тебя что ни поэт, то симпатичный.

– Это форма выражения. Люблю я рифму, ничего не поделаешь. А что он там делал?

– Работу искал. Ему больше не на что жить.

– Ну, не все же так хорошо пишут, как ты.

– Ты хочешь сказать, не всем так хорошо платит революция. А ведь он действительно талантлив.

– Ты серьезно? В таком случае ему просто надо сменить псевдоним. Артем Богатый.

– Талантище, – поцеловал Эллу Нежинский и посмотрел на нее с гордостью.

– А я тебе что говорю, не у всех же есть такая муза. Ты дал ему денег? – игриво улыбнулась поэту Элла.

– Ну конечно. Раньше любая улица Петербурга была для меня музой. Но как только он стал Петроградом, что-то сломалось в столице.

– Что не так с улицами?

– Они пусты, куда-то исчезли люди, исчезли мелкие лавки со всякой мишурой, витрины пусты, закрыты магазины. Редкие пешеходы пялятся в агитплакаты. Только атланты с винтовками, мне больно смотреть, как они тычут штыками в небо. Они маршируют и поют совсем другие песни. Под них не потанцуешь. Извозчиков вытеснили машины.

– Зато навоза стало в разы меньше. Это ли не научно-технический прогресс, – улыбнулась Элла официанту, который принес вино.

– То-то меня и беспокоит. Не стало в нем никакой романтики.

– Ты пессимист, – Веня. А все потому, что у тебя бокал наполовину пустой. Выпей, и хватит уже скулить. Праздника хочется.

– Из города исчез праздник, а ведь мне казалось, что революция принесет радость и свободу. Нет, город просто заснул. Его аллеи мертвы и, кроме тоски, ничего не оставляют на сердце.

И попрошайки, попрошайки, попрошайки, нищие кругом, будто сам город, пряча глаза, просит у тебя милостыню.

– А я тебе давно говорила, надо перебираться в Москву, там сейчас настоящая жизнь. Впрочем, может, ты не там гуляешь, завтра я тебе покажу свой Питер.

* * *

Детвора бегала вокруг Медного всадника, конь отмахивался от них хвостом, чтобы не путались под ногами и не мешали государственным делам. Но дети не унимались, они пытались схватить коня за хвост, потом им надоедало, и они неслись к реке, чтобы плюхнуться с разбегу в Неву.

– Жарко. Может, искупнемся, Веня?

– Ну не здесь же.

– Не, на Петропавловке.

– А ты плавать умеешь?

– Обижаешь. Я даже купальник взяла.

– А я нет.

– Ничего страшного, будто я тебя в трусах не видела.

– Народ не видел.

– Тогда снимай, пусть видит, – рассмеялась Элла. – Искусство принадлежит народу.

На пляже было людно и грязно. Веня споткнулся о камень и чертыхнулся.

– Неужели ты собираешься здесь купаться? – спросил он Эллу.

– Почему бы и нет, Веня, – сбросила Элла с себя платок.

– Потому что здесь грязно и полно оборванцев. Ты же не хочешь после купания стать одной из них.

– В каком смысле?

– Одежду, я переживаю за одежду, здесь нельзя ничего оставлять на песке.

– Хорошо, пойдем хоть воду потрогаем, скинула Элла с ног свои босоножки и понеслась к реке. – Догоняй.

Веня бросился догонять мечту. Вслед за ним бросилась какая-то худая сука. Она походила на волчицу с чередой отвисших сосков. Похожую на ту, что вырастила основателей Рима. Почему-то ей показалось, что Нежинскому можно доверять и он обязательно обеспечит.

– И здесь тебя одолевают поклонницы, – потрепала за холку бездомную псину Элла.

– Она же грязная, – поморщился Веня.

– Мы в ответственности за тех, кого приласкали.

Собака вопрошающе смотрела на Нежинского.

– Эта тоже уверена, что ты сможешь взять ее на содержание.

– Неужели Яков? – посмотрел на собаку Веня. Та, услышав имя, ответила веселым лаем.

– Перестань, – рассмеялась Элла. – Лучше почитай ей стихи.

– Ты же знаешь, я не люблю ни собак, ни кошек.

Собака поняла, что подачек не будет, и побежала прочь.

– Какой же ты никотяй, Веня.

– Никотяй, это точно. – Веня рассмеялся шутке. Неожиданно кислое его настроение стало приходить в норму. Он скинул штиблеты и смело пошел по песку, обходя тела отдыхающих, через пустые бутылки, банки из-под консервов и куски старых газет с пустыми обещаниями, прямо в воду. Казалось, сейчас он легко дойдет до другого берега и в одиночку возьмет Зимний дворец.

– Ты далеко собрался, Веня? – прокричала ему вслед Элла. – Ты же сам говорил, что в Эрмитаже смотреть не на что.

– Я быстро.

– «Даная» вряд ли полезет за тобой в эту воду, чтобы тебя спасти.

– Меня уже ничто не спасет.

Нежинский окунулся в холодную воду и вышел другим человеком. Мокрым. Потом они еще немного полежали под солнцем, а после пляжа двинулись в Летний сад. Среди зелени и белых статуй бродила пестрая публика, влюбленные парочки и эгоисты. Дворяне ходят сюда поплакаться о былых временах. Их дети совсем другие, они не крутят хвосты статуям, спокойные, покладистые, воспитанные. Видно, кровь у них голубая, оттого и поведение холодное взрослое. Одни мирно играют в крокет, совсем мелкие роются в песке, под Крыловым, будто тот сыпался из него. А он все не устает читать басни о былых временах, напоминать, что дышат они здесь историческим кислородом, который вдохновлял не только его, но и Пушкина, и цесаревича, и Кшесинскую.

– А где она, это хваленая индустриализация?

– Вот, как же ты не видишь, – пыталась убедить в пользе революции Элла.

Прямо перед ними трамвай обогнал тройку лошадей.

– Вот он, прогресс.

– Это не прогресс, это обгон. Появились новые лозунги, но в голове-то людей ничего не поменялось. Карманы по-прежнему пусты. И что сделала революция? Она разрешила отбирать. Если нет денег у тебя, иди и отбирай у того, у кого есть.

– Веня, хватит строить из себя целку-мазурку, ведь многие из лозунгов твои.

– Я уже построил. А ты знаешь, что недавно взяли Когановича? Я думаю, куда он пропал? А его просто взяли на улице без суда и следствия, засунули в камеру и под пытками и страхом смертной казни всех родственников заставили отдать на нужды индустриализации артель, деньги, драгоценности, всё.

– Революция, как женщина, ей нужно все, – рассмеялась Элла.

– Грустно все это, кровью смывается позолота с куполов соборов, делая лицо города недружелюбным.

– Когда ты верующим стал, Веня?

– Я всегда верил революции.

– Никому нельзя верить, Веня.

– Даже тебе?

– Мне можно, но я замужем. Это тоже надо учитывать.

– Придется сделать переучет, – усмехнулся Веня. – Ведь мне так хочется иметь не отель, а дом, где меня будет ждать любимая с детьми.

– Ты все-таки влюбился в эту Варвару? – видела насквозь своего любовника Элла.

– Мне надоели случайные связи.

– Со мной?

– И кажется, я готов создать семью.

– Семью? Не смеши меня. С этой французской моделью для сборки?

– Откуда ты знаешь?

– Забудь ее. Я тебя познакомлю с такой безопасной красоткой.

– Что значит безопасной?

– Она замужем, и тебе не будет смысла с ней расписываться.

– Я тебе про семью говорю, а ты мне про развод. Да, ты меня разводишь, – рассмеялся Нежинский.

– Ну конечно. Я всегда боялась оставлять тебя в одиночестве, поэтому находила тебе подруг, которые могли бы следить за тобой в мое отсутствие. А эта твоя следит плохо, – поправила воротник рубашки Нежинскому Элла. – Чем ты ее купил?

– Цветами.

– Цветами? Ты же никогда не дарил цветов?

– Просто ты их не любила.

– Просто ты ее не любил. Надо будет нам продолжение поставить «Веник-2». Про мужчин, которые дарят женщинам цветы.

– А чем тебе не внимание?

– Просто я предпочитала более существенные подарки, а не лирические веники, чтобы замести следы.

– В тебе никогда не было ничего романтичного. Кто сделал тебя такой бесчувственной?

– Ты.

– Я?

– Ну а кто же еще? Ты выжал из меня все, до последнего слова.

– Ха, ха, – громко рассмеялся Нежинский. – Извини, но такова миссия музы.

– Неужели остальные согласны любить тебя за цветы?

– Представь себе.

– Никогда не поверю.

– Ладно. Сдаюсь. Я ей подарил цветочный магазин.

– Врун, ты врешь мне назло. Букет, больше не дам. Сорок девять роз. Все, это максимум.

– Двадцать пять. Стихам свойственно привирать, ты сама это знаешь.

Элла довольно улыбнулась. Она знала, что Нежинский не умеет врать, шутить – да, врать – не его.