…Шерстяной костюм сидел идеально, видно было, что сшит по выкройкам, на заказ. Так лишенное особой роскоши тело старательно выкраивало симпатии из ничего.

Красная косынка подчеркивала ее причастность к событиям. И здесь она была своя. Эти двое были созданы друг для друга.

– Может, сходим сегодня куда-нибудь?

– Куда?

– Есть пригласительные в Эрмитаж.

– Там же, кроме «Данаи», ничего не осталось. Все образы и прообразы ушли делать мировую революцию, – усмехнулся поэт.

– В смысле?

– Продали искусство. Один только Львов вывез половину Эрмитажа.

– А как же ты хотел?

– Хотел бы иметь выбор, а не только «Данаю», – рассмеялся Нежинский своей шутке.

– Понимаю, поэту нужно разнообразие.

– Мне больно видеть, как деревянные здания разбираются на дрова, а золоченые купола на слитки. Раньше, даже в самую кислую погоду, купола улыбались.

– Позолоченные улыбки. Неужели ты не понимаешь, как они искусственны?!

– Мы опять возвращаемся к искусству, – играл словами Нежинский. – Я же говорю, что все крутится вокруг искусства, а его продают беспощадно. Но самое смешное даже не это, а то, что все эти прохиндеи, которые являются посредниками, оставляют все деньги там, для мировой революции.

– Так давай поедем туда.

– Вместе с Яшей?

– Да, все вместе. Должен же нам кто-то варить кофе.

– Нет, спасибо. Этого я не переживу.

– Переживешь, если ты про Якова, если не будешь дурить, то точно его переживешь.

– Не переживу. Иногда мне кажется, что, кроме рифмы, у меня ближе никого нет.

– У тебя же есть я.

– Нет, ты есть у мужа, и даже ему принадлежишь. Я просто прихожу иногда, как в музей, чтобы посмотреть на тебя. Это все равно что говорить про искусство, которое принадлежит народу.

– Ладно, товарищ художник, скажи лучше, куда пойдем?

– Не знаю.

– Значит, поедем в казино.

– Зачем?

– Мне нравится быть красивой и всех раздражать.

– Про всех не уверен, ведь невозможно нравиться всем.

– Ты прав, не у всех есть вкус.

* * *

В зале витал дух авантюры, легких денег и случайных связей.

Кроме косметики и духов на Элле не было почти ничего, только полупрозрачное платье, сквозь его ткань за игрой наблюдала молодая грудь. Зоркие соски были во всевнимании. Магнитики, которые притягивали взгляды мужчин, ловили их и уже не отпускали. Пленники то и дело возвращались за новой порцией наслаждений, в какой бы супружеской завязке ни состояли.

У Эллы был свой джокер. Ее победно отличало от остальных игроков то, что она не боялась проиграть.

Элла умела подбирать наряды так, что казалось, не Элла следовала моде, а мода равнялась на Эллу. Она сама популярность, сама элегантность, а игральные карты в ее руках становились только азартнее. Элла казалась доступной и легкой, как шампанское в поданном ей бокале, но она никогда не была простой.

За столом сидело шесть человек, остальные стояли вторым рядом, все следили за сценой, где разыгрывали драму фишки. Веня замер за спиной Эллы. Он почти не смотрел на стол, он любовался, ему нравилось наблюдать за ее эмоциями. Ему нравился аромат духов, смешанный с запахом ее пота, потому что сейчас она волновалась за шарик, который искал свое место в рулетке. Эти духи Веня привез из Франции, Mon Boudoir Houbigant, как легкий поворот головы, который мог свести с ума кого угодно. Запах ванили, моря и молодости отдавал сладостью, в этом запахе жила дикая страсть, шелковая прохлада и мягкий мех. Элла любила его носить. Она пахла его мечтами, хотя запах ее пота возбуждал влюбленного поэта не меньше.

– Может, выпустить духи под названием «Элла»?

– И чем они будут пахнуть?

– Тобой.

– Любовью, деньгами и развратом?

– Деньги не пахнут.

– Ты так думаешь? Посмотри на эти лица вокруг, разве ты не видишь, что кроется под их макияжем спокойствия?

– Нет, я вижу только тебя. Я смотрю только на тебя.

– Делайте ваши ставки, господа.

– А почему не товарищи?

– Товарищи должны приходить на помощь друг другу. Эти люди никогда не смогут стать товарищами.

– Элла, ставь все на красное!

– Ты уверен?

– Ну конечно, а ты сомневаешься?

– Знаешь, что становится с красным, когда он остывает?

– Что?

– Он становится фиолетовым. И тогда ему уже до лампочки, кто ты и как тебя зовут.

– Не волнуйся, я же люблю тебя.

– А если мы проиграем?

– Я напишу много новых стихов. Ты их сможешь продать.

– Я до сих пор не понимаю, как можно продавать стихи, кто эти люди, которые платят за них деньги? Это же просто слова!

– Так ведь все продают слова, весь мир только и делает, что продает слова.

– Ну, подожди с философией, к примеру, гончар, он сделал чашку, продал, но из нее можно пить. А купил ты слово, даже стихотворение, и что с ним делать? Только не говори мне, что это для души, духовная пища, я в эту чушь не верю. У стихов нет ни запаха, ни вкуса.

– Не надо так громко, Элла, все услышат и перестанут слушать стихи.

– Разве я не права?

– Конечно, права, если даже не права, я сделаю тебя правой, зачем мне левая женщина.

– Ты же сам писал:

– Неужели ты выучила мое стихотворение, глазам своим не верю.

– Верь ушам. Девушки всегда так делают.

– Ставки сделаны, ставок больше нет, – запустил крупье шарик по кругу рулетки. Все зачарованно следили за его галопом.

За столом сидели разлапистые, словно древние лиственницы, две старухи, в гирляндах камней. Их большие разбитые ревматизмом пальцы перебирали фишки. Рядом прозрачный подросток-саженец поставил на красное, он зеленый до этого ставил все время на черное и проигрывал папины деньги. Папа играл в покер по-крупному в соседнем зале, мама заигрывала с барменом за стойкой. Еще один джентльмен держал рядом с собой бутылку коньяка и дымил, как паровоз, не хватало только гудка, чтобы отправиться в путь. Его седая борода была продолжением дыма, он терпеливо ждал сквозь густые брови и просчитывал возможные комбинации счастливого билета, рядом мужчину караулила жена, она скучно травилась кофе. Ей не нравилось это купе, госпожа не любила поезда еще больше, чем мужа, она мечтала о небе, летчике и дирижаблях.

Казалось, все они убивали время, на самом деле – время убивало их. Время постоянно убивало своих пассажиров. Никто толком не знал, какая станция будет для них конечной.

– Ты что-то сказал? – оторвала взгляд от стола Элла.

– Я про время. Все это время мы могли бы целоваться.

– Да, дорогой, сейчас сорвем куш и уйдем, – развернулась она к Нежинскому и врезалась своими ртом в его губы. Глаза закрылись, губы открылись. Поцелуй был вкусным, но никто не обратил на него внимание, все были заняты одной игрой. Они азартно смотрели на красное сукно, словно быки на красную тряпку. Крупье чувствовал себя тореадором. Он хладнокровно принимал ставки, все игроки тоже были фишками в его руках.

– Я не знал, что ты любишь деньги сильнее меня.

– Теперь ты знаешь, почему я закрываю глаза, когда целуюсь.

– Почему?

– Я вижу тебя богатым.

– Я уже богат.

Элла многозначительно посмотрела на Нежинского.

– Ведь у меня есть ты. Поэтому я тоже закрываю глаза.

– Знаю, Веня, знаю. Ты закрываешь глаза на мои шалости. За это я так люблю тебя, Венечка, – снова повернулась к столу Элла, где шарик рулетки загипнотизировал ее вместе с остальными.

– Я вижу тебя обнаженной, – закончил мысль Нежинский. Но Элла уже была далеко. Зрачки ее скакали вместе с металлическим шариком по цифрам и клеткам.

Нежинский закурил и посмотрел на игровой стол: «Что за люди, что за вкусы, им бы только денег, даже зрелищ не надо. Неужели для таких я тоже пишу стихи?»

В какой-то момент он почувствовал себя шариком, который скакал в рифму и, наконец, запрыгнул в свою ячейку, словно в последний вагон уходящего поезда. Пассажиры наблюдали: успеет – не успеет.

– 23 черное, – произнес крупье. И все пассажиры посмотрела на него с негодованием, пытаясь объяснить ему, что он перепутал вагон.

– Я же говорила, – повернулась Элла к Нежинскому. – Нельзя все ставить на красное.

Крупье двинул кучку фишек к рукам Эллы. Глаза ее радостно заблестели, как кольца на длинных пальцах.

– Мы выиграли, Веня! – хотела она расцеловать крупье, но Веня был ближе, и она поцеловала Веню. – А ты все красное, красное.

– Я всегда верил в женскую интуицию, она тебя не подвела. Странно, что ты так радуешься этим фишкам. Даже когда я прихожу, ты не так рада.

– Ты – не деньги. Они приходят по-другому. Это трудно объяснить.

– Значит, ты ничем не отличаешься от всех этих, – обвел он взглядом вагон.

– Только тем, что я победила.

– Какая глупость. Это же так глупо, быть созданным только для побед, дорогая.

– Хорошо, что в Эрмитаж не пошли, – собирала Элла в стопочки свои драгоценные фишки.

– Неужели тебе свое богатство ближе народного? – усмехнулся Веня.

– Да, на свое можно любоваться вечно. Пойдем, пока не проиграли, – собрала она в коробочку фишки, слезла со стула и двинулась к кассе, чтобы обменять их на деньги. Нежинский затушил сигарету в пепельнице и последовал взглядом за ней. Пассажиры посмотрели вслед и облегченно вдохнули.

Нежинский любил наблюдать за Эллой со стороны. Он видел, как она сначала торопилась, как потом замедлилась, сойдя с эмоциональных качелей, вспомнив о себе, грациозно подошла к кассе.

Там Элла неожиданно столкнулась с мужчиной в идеальном черном костюме, с укладкой и улыбкой за пазухой.

– Кого я вижу! – подняла руки Элла.

– Элла. Какими судьбами? Да ты не с пустыми руками. Сколько подняла?

– Хватит на хорошие духи.

– Я знал тебя еще скромной.

– А тебя сюда еще пускают. Ты же в черном списке во всех казино.

– Ну, а куда они денутся. Кто-то должен приносить кассу.

– Так ты на них работаешь?

– А что делать.

– Поняла. А мне окажешь услугу?

– Любые капризы за вашу красоту, Элла.

– Кто это был, – спросил Веня, помогая надеть шубу на плечи Элле.

– А, фокусник один знакомый.

– Сразу видно, шулер.

– Ты его знаешь?

– Нет, но вид у него жуликоватый.

– Ты за меня испугался?

– Ну, конечно, тебя могли украсть.

– Знал бы ты, как этого иногда не хватает. Вот хотя бы сегодня. Утро было доброе, я – нет. Во сне кто-то хотел украсть меня в Париж одним большим чувством, а я кричала: «Нет, мне надо на работу…»

* * *

Зоран читал материалы дела и не мог остановиться. Он шел по улицам Питера, узнавая в нем совсем другого человека. Вчера его звали Петроград, а сегодня Ленинград. Санкт-Петербургов Ленинград Петроградович. И все эти разговоры о том, что люди не меняются, казались ему полной ерундой. Еще как меняются, потому что меняются города. А люди, являясь их содержимым, становились другими, сами того не замечая. Они стали быстрее ходить и чаще оглядываться. Страх и неопределенность не давали им покоя. Он видел, как идут навстречу ему Элла и Нежинский, они обнимались и целовались, казалось, что их не коснулось время, но это было только внешнее впечатление. Они шли в одном направлении, но не зная куда. Теперь все торопились куда-то, но не понимали зачем.