Харон

– Надеюсь, врач бьется в предсмертной агонии, – крикнул я Августу, едва телепортировавшись в подземелье. Дым стелился у моих ног.

Внутри все кипело от ярости. Я раз за разом активировал способность, и мир расплывался перед глазами, а потом снова становился четким.

Желание убить всех и каждого сжигало меня заживо.

Я оставил Ада и Гончую в библиотеке; их сломанные кости заживут примерно за сутки.

Моему бедному сокровищу было очень больно.

Как и адским гончим.

Я сжал кулаки, костяшки хрустнули. Алексис чуть не погибла на той горе. Титан чуть не разорвал ее на куски. Мы чуть не потеряли ее. Навсегда.

Я прошел глубже в подземелье.

Август стоял в тени и смотрел на неподвижную, изуродованную тушу доктора. Его глаза опасно поблескивали.

Лицо было злобным.

Он сбросил маску напускного добродушия, которую всегда носил в присутствии Олимпийцев.

На другом конце просторной комнаты зазвенели цепи, и второй мужчина застонал от боли.

Мы оба проигнорировали шум.

– Хорошая работа. – Я стоял рядом с Августом и любовался его убийством. – Я разбросаю останки доктора, чтобы он не смог регенерировать.

– Нет! – крикнул Август.

Я повернулся к нему в замешательстве.

– Пусть… останется еще на какое-то время, – сказал он резким голосом. – Он не заслужил быстрой смерти. Хочу, чтобы он страдал, – голос вибрировал от напряжения.

Я прищурился.

– Что доктор тебе… сказал?

– Он раздел ее специально. Хотел посмотреть на ее грудь. – Август с отвращением сплюнул на каменный пол. – Он сказал, что в Спарте слишком мало женщин, поэтому он хотел просто посмотреть, мать его. Представь, что бы он сделал, не будь нас в комнате.

В голове стало пусто.

Зазвенели цепи.

Я бездумно схватил пистолет левой рукой и прицелился в дальний угол. Я стрелял, пока второй Олимпиец не затих.

Легче не стало.

Пистолет дымился в моей руке, а ярость пожирала заживо.

– На горе, – выпалил я, желая побыстрее рассказать об ужасном открытии, – я в какой-то момент накричал на Алексис, и она… закрылась. Прямо как я в прошлом.

Август неестественно замер.

Мне не хватало воздуха – искаженные воспоминания душили меня, а изувеченная нога пульсировала болью.

– Ее уже ранили, – прошептал я, раскрыл ворот правой рукой и принялся одну за другой рвать пуговицы. – Сильно. Чертовски сильно.

Бриллианты рассыпались по темнице.

– Я не знаю… Наш план… – Я махал пистолетом в воздухе, жадно хватая ртом воздух. – Если ей уже делали больно, то, может, нам стоит…

– Нет, мы будем следовать плану, – резко перебил меня Август. – Это еще одна причина для нас действовать быстро. Она нуждается в нашей защите, и мы ее защитим, черт подери.

Я выпрямился и глубоко вдохнул.

Цепи заскрежетали по полу в углу, и раздался протяжный болезненный стон.

– Мы защитим ее, – повторил я, и напряжение в груди наконец спало.

Мне было больно от одной только мысли, что мы откажемся от нашей затеи.

Мы пристально посмотрели друг на друга и кивнули.

Между нами промелькнули невысказанные обещания.

Власть – опасная игра, но и мы были опасными мужчинами. Мы точно знали, как получить задуманное.

И мы знали цену: Fortuna audaces juvat.

Смелым судьба помогает.

Зазвенели цепи. Не отводя взгляда от Августа, я направил пистолет в угол и стрелял, пока пленник наконец не заткнулся.

– Мы обязаны осуществить наш план, – сказал Август мягким, словно шелк, тоном. – Спарта на кону.

– Во имя Спарты, – медленно произнес я, и во взгляде Августа вспыхнуло греховное удовлетворение.

Мы так и не озвучили истинную причину.

Она повисла между нами, медленная и ядовитая, как черный паслён.