Нынче на холме Берлиш остались только руины, неровный круг из камней. Дорога, которая когда-то вела туда из деревни Стагсби, расположенной в долине, превратилась в едва заметное углубление в траве, а некогда крутившиеся парусиновые крылья мельницы забыты. Время бежит, и жизнь течет следом за ним. Лишь ветер знай себе дует.

Когда-то Уэстоверы были мельниками. Они принадлежали своей мельнице в той же степени, что она принадлежала им, а холм Берлиш был настолько тесно связан с их ремеслом, что в местном диалекте слова «мельница» и «холм» стали значить одно и то же. Мельница стояла на холме, холм был неотделим от мельницы, и кто-то из Уэстоверов, отец или сын, отвечал за вращение лопастей, вот и все, что жители Стагсби и все работники с окрестных ферм и мелких хозяйств желали знать. Сама мельница с четырьмя наклонными стенами из дранки, выгоревшей на солнце и выбеленной непогодой до такой степени, что она стала едва ли не бледнее парусины, относилась к так называемому козловому типу. Ее верхняя, средняя и нижняя части поворачивались разом вокруг центральной оси на приземистом каменном цоколе, подставляя лопасти любому преобладающему ветру. В Элфорде была башенная мельница, в Лохе и Скримби – водяные с колесом верхнего боя, но мельница Берлиш на холме Берлиш знай себе крутилась год за годом. Может, где-нибудь подальше расценки были лучше, однако все уравновешивалось дополнительным временем в пути, дорожными сборами и тем фактом, что это ведь Стагсби, и Уэстоверы были здешними мельниками с незапамятных времен. Поколение за поколением Уэстоверы укрепляли связи, беря в жены дочерей фермеров, которые приезжали в повозках на холм Берлиш, а если кому из Уэстоверов нечем было заняться, он возделывал некую часть из многих тысяч акров земли, окружавшей мельницу. Уэстоверы были бледнолицыми, с волосами песочного цвета, пухлыми руками и близко посаженными глазами, казавшимися почти прозрачными, словно впитавшими в себя часть неба над их домом на вершине холма. Они рано лысели – люди шутили, дескать, ветер волосы сдувает, – усердно трудились, мало разговаривали и предпочитали все силы беречь для работы.

Натан Уэстовер оказался последним из мастеров-мельников с холма Берлиш, пусть ему и понадобилась большая часть жизни, чтобы это осознать. В детстве Натану даже в голову не приходило, что такое может случиться. Неустанный скрежет и постанывание работающей мельницы сопровождали его ежесекундно и как будто заставляли кости вибрировать в унисон.

Ему велели следить за шкивом, который грозил сорваться.

– Посмотри, как он установлен, вон та металлическая лента удерживает его, где надо… – объяснила мать, часто бравшая на себя мелкие мельничные задачи. – Эти детали работают так давно, что мы с твоим отцом уже и не помним, сколько им лет. Но срок их службы истекает… – Шкив вертелся, мука шуршала, мельница рокотала, а валик подле шкива крутился как-то сбивчиво, через силу. – И у нас столько работы, что мы не можем остановить мельницу, просто чтобы все отремонтировать. Поэтому кто-то должен следить – ну, не просто следить – за ними. Я хочу, чтобы ты пел валику, помогая шкиву вращаться, оставаясь на положенном месте. Ты меня понял?

Натан кивнул, ибо мельница постоянно напевала свои заклинания, откуда-то снизу доносился ее глубокий рокочущий голос, и теперь мать повторила маленький фрагмент этой песни собственным мягким голосом, четко проговорила фразы из машинного вокабулярия, и он подхватил, и как валик, так и весь механизм шкива стали вращаться легче.

Вскоре на Натана начали перекладывать все больше и больше обязанностей. Он даже научился выпевать заклинания посложнее, благодаря которым мельница поворачивалась, а потом сделался достаточно сильным, чтобы таскать полные мешки с зерном. Он вертел рукоятки лебедок, занимался увлажнением зерна[27], чистил желоба, смазывал механизмы. Ему нравилось, каким элегантным образом на мельнице были уравновешены вес, длина, количество и объем. Когда в школе приходилось решать задачу о пятнадцати рабочих, копавших яму такой-то ширины, это было ни о чем, зато он даже во сне решал другие задачи, связанные с зерном, мукой и особенно с ветром.

Иногда их навещали толстомясые мужчины из окружного отделения Гильдии мельников. В такие дни мельницу надо было привести в полный порядок – вовремя сделать записи в бухгалтерских книгах, подмести верхние этажи, навощить нижние, постирать парусину и смазать металлические детали, чтобы они стали черными и блестящими, как новые сапоги, – однако Натан вскоре узнал, что эти люди хотели бы ее заткнуть, затормозить и разобрать, покончить с предприятием навсегда. Для них она была чем-то мертвым под холодным небом, и он начал испытывать к своим так называемым гильдмастерам то же презрение, что и всякий уважающий себя мельник.

На третьем этаже мельницы, над бухгалтерскими книгами и чернильницами с зелеными и красными чернилами, в глубокой зарешеченной нише стоял трехтомный Тезаурус заклинаний. В один из тихих дней, когда улеглись весенние ветра и парусиновые крылья вращались неторопливо и грациозно, отец достал тяжелые книги и сдул с них слой той бесцветной пыли, которая в мельнице оседала абсолютно на всем, как ни подметай и ни проветривай помещения.

– Вот, сынок… – Он кашлянул. – Ну, ты знаешь, что это такое. Однажды они станут твоими. В каком-то смысле, полагаю, уже твои…

Пожелтевшие страницы колыхались и хихикали. Как и сама мельница, они все время двигались и были исписаны тем же фонетическим кодом, чьи значки Натан видел отштампованными, вырезанными или выгравированными на балках, опорах и механизмах. Еще имелись схемы. Написанные от руки примечания. Смазанные строчки и загнутые уголки там, где попалось особо полезное заклинание. Натан впитал все это в тусклом свете мельницы. Нашлись и первые магические фразы, которым его научила мать, приставив к шкиву, а также более длинные и сложные мелодии, отгонявшие четырех апокалиптических демонов, известных любому мельнику: долгоносиков, древоточцев, огонь и крыс. И как всегда в вопросах, касающихся семейного дела, Натану казалось, будто он заново открывает то, что и так уже знал.

Бывали периоды затишья, а бывали и напряженные. Конец августа, когда фермерам не терпелось поскорее смолоть яровую пшеницу и рассыпать муку по мешкам и когда погода часто стояла безоблачная и тихая, считался одним из худших. Именно в такие жаркие и душные дни позднего лета, когда бурая трепещущая земля простиралась во все стороны под голубым небосводом, а мельница шептала и поскрипывала с такой интонацией, будто задыхалась, на холм Берлиш иной раз наведывался торговец ветрами.

Отец Натана уже стоял, скрестив руки на груди, сжав кулаки, и смотрел, как одинокий силуэт гостя проступает в тусклом мареве долины. Торговец ветрами был темноволосым коротышкой с бледным изможденным лицом. Он носил скрипучие сапоги и кутался в плащ почти того же грозового оттенка, что закинутый за худое плечо мешок, в котором хранилось собранное на продажу.

– Хм, кто тут у нас – следующий мельник? – Он устремил на Натана пристальный взгляд немигающих глаз, и Натан, потеряв дар речи, оцепенел до той поры, пока отцовская рука не встряхнула его.

– Лучше займись своим делом, торговец!

Определенно, его отец не испытывал к этому человеку симпатии. В конце концов, каждый мельник, съевший собаку в своем ремесле, гордился тем, что умел извлекать максимум из любой погоды – бури и безветрия, избытка и недостатка. Так или иначе, когда торговец скинул свой мешок, развязал его и высыпал ворох потрепанных веревок, завязанных узлами, было невозможно удержаться и не наклониться вперед, чтобы вдохнуть, ощутить, потрогать, особенно в столь безнадежно жаркий день.

– Вот, попробуйте этот… – Пальцы, похожие на лапки паука, порылись в куче узлов, издававшей шорох и шелест, и вытащили нечто серое, как показалось Натану, очень похожее на клок грязной овечьей шерсти, трепещущий на голой живой изгороди в темнейший из зимних дней. – Новый, свежий ветер с востока. Разгонит летнюю духоту в два счета. Пронзает до костей, все равно что лимонного сока глотнуть, но вдвое слаще. Ласковый, да, и в то же время очень крепкий. Ему ваши паруса повернуть проще пареной репы.

Натан уже ощутил вкус ветра, почувствовал, как тот копошится, оживая. Медленно и неохотно отец взял клок шерсти в руки, и торговец ветрами скривил губы, то ли улыбнувшись, то ли осклабившись.

– А вот этот… с этим шутки плохи. Он из шлейфа бури, из мантии ночи, из охвостья зимы. Чуете, какой морозец в нем притаился? Конечно, он чуток капризный, но в то же время сильный, а еще холодный и освежающий…

Он показал всего-навсего кусочки старой ивовой коры, которые оторвались во время грозы и отсырели, полежав в покрытых рябью лужах, но парусиновые крылья ветряной мельницы вдруг всколыхнулись и нетерпеливо заскрипели. Отец Натана мог сколько угодно ворчать и качать головой, однако торговался после такой беззастенчивой рекламы прискорбно недолго. Они знали, причем еще до того, как силуэт торговца проступал черным пятном в мареве, окутавшем долину, что какими бы странными ни были эти штуковины, это завязанное узлом дыхание забытых дней, мельнику придется купить свою долю ветров.

Хоть мастерам-мельникам никто не верил, они утверждали, будто могут по вкусу произведенной муки определить, какой конкретный ветер вращал лопасти мельницы. На холме Берлиш преобладала погода с востока, с привкусом соли и отблесками сияния бурного Северного моря, однако нет двух одинаковых ветров, они меняются каждый миг каждого дня, пока дуют, и Натан был убежден, что установка мельницы под правильным углом, позволяющим поймать ветер, – самый важный навык, каким должен обладать мастер-мельник. Пока хозяин пел своей мельнице и закреплял в нужном положении, она откликалась и перенимала неустанно меняющееся настроение ветра, ловя его в свои паруса. Но ощущения и ароматы ветров из мешка странствующего торговца были другими. В иссушенные периоды мертвого штиля, когда небосвод становился твердым, словно видавшая виды оловянная миска, отец Натана наконец-то бросал все надуманные предлоги и с ворчанием шел отпирать сарай на задворках мельницы, где хранил купленные ветра.

Они выглядели такими же потрепанными, как и в тот миг, когда вывалились из мешка: всего-навсего куски линей, спутанные обрывки высохшего по осени плюща, какие-то истрепанные, застиранные лоскуты, – но каждый был завязан узлом с применением сложной магии, и что же еще можно было с ними сделать в такой день? Вокруг уже кружил и шумел какой-то долгожданный ветер – нечто серое, скорее ощутимое, чем зримое, жаждущее свободы. Наверху, в поскрипывающей тишине главного – жернового – этажа мельницы, отец Натана с блеском в глазах, каким-то образом говорившим одновременно о надежде и признании своего поражения, разрывал узел своими мельничьими ручищами, и его содержимое громко и стремительно вырывалось на волю. Атмосфера внутри мельницы преображалась мгновенно, как будто где-то распахивалась незримая дверь. Балки скрипели в изменившемся воздухе, парусиновые крылья колыхались, сперва сдвигаясь совсем чуть-чуть, а потом главный вал приводил в движение кулачковое колесо, к которому прижималась цевочная шестерня, передающая крепчающее дыхание ветра на все уровни мельницы, расположенные ниже. Далекое небо и весь обширный мир оставались в тисках того же самого душного дня. Но сухая трава на холме Берлиш шевелилась, серебрилась, и мельница давала понять всем окрестным холмам, что хотя бы здесь – о да, в такой-то день! – хватает ветра, чтобы вращать ее парусиновые крылья.

Ветра сами по себе бывали существами грубыми и капризными: то не по сезону жаркими и сухими, то неприятно влажными и серыми. Казалось, они приходят – если вообще уместно так говорить про ветер – с направлений, недоступных компасу, откуда-то из-за пределов севера и юга, востока и запада. Даже когда Натан и его отец начинали радостно закидывать содержимое скопившихся мешков в лотки, атмосфера на мельнице оставалась странной. Глядя наружу сквозь вращающиеся парусиновые крылья, Натан почти ожидал увидеть преображенные просторы, узнать, что мир сместился каким-то причудливым, несуразным образом. Тихой ночью, когда ветра истощались, он лежал в своей койке и представлял себе, как торговец бродит по серым полям некоей страны вечной осени, украдкой собирает и завязывает узлами обрывки и обломки неведомых бурь, и его странные пальцы проворны, и он не перестает бормотать над тряпками и щепками свои заклинания.

Другие ученики деревенской школы – сыновья и дочери фермеров, плотников, разнорабочих, лавочников, которым вскоре предстояло заняться тем же делом или жениться, выйти замуж за ровню, – всегда казались обычными людьми. Впоследствии Натан частенько думал о том, что Фиона Смит должна была как-то выделяться, но на самом деле она выглядела лишь еще одной девчонкой, предпочитавшей сидеть в конце класса, и в ее апатичном поведении ощущалась внутренняя готовность совершить какой-то неведомый проступок, на который, впрочем, вечно не хватало энергии. Тем не менее она могла постоять за себя в драке и метко бросала камни, по крайней мере, по меркам девчонок. Если бы Натан удосужился об этом подумать, он бы также осознал, что Фиона Смит жила в Стагсби-Холле, строении куда более крупном и обособленном, чем любой другой деревенский дом, и даже с озером неподалеку, которое мерцало, отражая бегущие по небу облака, если смотреть на него с холма Берлиш, но он никогда никому не завидовал из-за размеров их жилищ, ведь из его скрипучей, вращающейся, живой мельницы можно было обозреть весь Линкольншир.

Он был удивлен тем, как засуетились родители, когда Уэстоверам – судя по всему, как и прочим жителям Стагсби – прислали приглашение на вечеринку по случаю четырнадцатилетия Фионы Смит, а также тем, как они нарядились. В назначенный день, когда трое шли к распахнутым воротам Стагсби-Холла, он сердился из-за того, что новый воротничок натирал, ботинки жали, а славный южный ветер дул впустую.

Натан мог бы с неохотой признать, что было в каком-то смысле интересно поглядеть на такую впечатляющую резиденцию с близкого расстояния, а не с вершины холма. Просторные зеленые лужайки раскинулись со всех сторон от многочисленных золотистых окон, а за лужайками начинался темный лес, и в синем взоре того самого озера по-прежнему отражалось почти безоблачное небо. Там были статуи, одетые вопиюще нескромно, а среди статуй вились тропки, будто обладавшие собственным разумом. Впрочем, для Натана, как и для большинства жителей деревни, куда важнее была еда. А ее оказалось так много! Желе и сосиски. Сыры и трайфлы[28]. Кексы и жаркое. Крепкие настойки, сладкое вино и разные сорта эля. Младшие дети с перемазанными физиономиями пытались по очереди липкими пальцами пришпилить хвост ослу, нарисованному на грифельной доске, и ровесники Натана вскоре отбросили высокомерие и присоединились, а взрослые с не меньшим энтузиазмом собрались возле палатки с пивом. Был еще настоящий осел, оседланный и украшенный лентами, приглашающий прокатиться. Но когда его попытались поймать, он заревел и ускакал галопом, опрокинув ломившийся от еды стол, высыпав множество трайфлов, желе и кексов блестящей кучей на траву. Взрослые смеялись, а дети радостно вопили, пока ослик мчался к деревьям. За ним с каменными лицами наблюдали мужчины и женщины в строгих черных костюмах, которые, как Натан теперь догадывался, были слугами Стагсби-Холла.

Вторая половина дня – по крайней мере, для жителей деревни – превратилась в веселую вневременную круговерть. Они выпили много пива и вина, и крепкие настойки, предназначенные для детей, оказались не менее хмельными. Они лазали по деревьям, причем даже те, в чьем возрасте это уже не принято. Запускали в озеро камешки и пару раз – серебряные подносы. Затем из дома вынесли новое угощение: неимоверно большой многоярусный торт. Громадный кондитерский шедевр разместили в тени одного из самых раскидистых дубов, окружавших лужайку. Деревенские жители столпились возле торта, кивая друг другу, толкаясь локтями, перешептываясь. Он был украшен завитками и цветами, ярусы держались на колоннах, как в соборе, а вместо шпилей было четырнадцать свечей, каждую из которых слуги торжественно зажгли.

Еще более глубокий вздох, чем тот, что ознаменовал зажигание свечей, прокатился по толпе, когда в возникшем вокруг торта пустом пространстве появилась Фиона Смит. До того момента Натан не замечал ее присутствия. Но теперь заметил и был потрясен. Он и множество его одноклассников уже были выше и сильнее родителей, в чьи гильдии им вскоре предстояло вступить. Некоторые разбились на пары и, как говорили местные, гуляли вдвоем, и даже Натан заметил, что некоторые девочки стали чем-то большим, чем просто девочки. Но ни одна из них даже отдаленно не напоминала Фиону Смит, какой она предстала в тот день.

Хотя платье на ней было похоже по фасону на наряды других женщин, его сшили из материи, переливавшейся и сверкавшей так, что невозможно было определить ее цвет. Густые рыжие волосы, которые, как смутно припомнил Натан, она раньше носила собранными в хвост, ниспадали на плечи и также лучились огненным блеском. Казалось, что к торту подошла совершенно другая Фиона Смит, и еще до того, как она надула щеки, свечи вспыхнули ярче, как если бы поднялся незримый ветер. Затем она дунула, и все огоньки, кроме одного, сплющились и погасли, а над черными фитилями взвились тринадцать струек дыма. Она с улыбкой протянула руку, словно намереваясь погасить оставшуюся свечу. Но когда рука Фионы поднялась, огонек продолжал мерцать между ее большим и указательным пальцами, словно пылающая иголка. Щелк! И он погас. Крона дуба над ними содрогнулась от последствий заклинания, несколько сухих листьев и кусочков коры осыпались, кое-что упало на торт. Когда слуги начали нарезать угощение губчатыми желтыми ломтиками, деревенские жители уже брели прочь по лужайке, бормотали и качали головами. Непрошенная демонстрация гильдейской магии никого не впечатлила, и к тому времени уже никто не был по-настоящему голоден.

Не вполне понимая, как такое могло случиться, Натан обнаружил, что они с Фионой Смит оказались наедине возле остатков торта.

– Ты с холма, да? – Она дернула подбородком в ту сторону, где за ветвями пряталась мельница. – Наверное, тебе бы хотелось прямо сейчас быть там, где крутятся паруса? А не сидеть здесь и смотреть, как славная погода пропадает впустую.

Натан, хоть и не готовый в этом признаться, против собственной воли кивнул.

– Как же искусно вышло, – проговорил он, – то, что ты сделала с тортом.

Она рассмеялась.

– Все на меня так таращились! Я поняла: надо что-то учудить или взорвусь. Слушай, а почему бы нам не прогуляться до твоей мельницы?

Натан переступил с ноги на ногу.

– Ой, не знаю. Отец не любит, когда чужаки околачиваются возле работающих механизмов, и ведь это праздник в честь твоего дня рождения, ну…

– Наверное, ты прав. Давай-ка вместо этого я покажу тебе кое-что из своих секретов.

Растерянный Натан молча последовал за Фионой Смит к дому со множеством окон, а затем вошел в дверь с коваными гвоздями. Внутри было душно и тепло, комнат оказалось не счесть, намного больше, чем требуется для житья, и почти вся мебель была покрыта простынями. Казалось, все это место засыпало горячим и пыльным снегом.

– Вот. – Фиона со скрипом открыла двойные двери. За ними была комната с высоким синим потолком, украшенная херувимами и звездами со множеством лучей. – Это… – Она с шумом выволокла из россыпи всякой всячины на полу огромный шуршащий гроб из упаковочного картона. – Это подарил отец. Правда, нелепость? – На них уставился мертвыми стеклянными глазами лежащий фарфоровый труп. Натан всегда считал кукол нелепыми, хотя эта была большой и впечатляющей. – По крайней мере, я думаю, что она от него. У него ужасный почерк, и я не могу прочитать записку.

– Твоего отца здесь нет?

– Вот еще, дудки. Он в Лондоне, в одном из своих клубов.

– В Лондоне?

– Такой, знаешь ли, населенный пункт. – Пожав плечами, Фиона пнула куклу. – И он решил, что я не могу оставаться ни здесь, ни в школе, ни даже в Стагсби. На самом деле, я уверена, что он давно бы так решил, если бы вспомнил про меня. Потому сегодня все собрались, а на меня напялили дурацкое платье. Это чтобы напомнить вам, кто я, прежде чем меня затащат в какую-нибудь дурацкую академию для так называемых юных леди.

Фиона пересекла просторную комнату, направляясь к самому большому из всех покрытых простынями предметов, который, стоило ей сдернуть пыльную ткань, оказался огромной кроватью. Эмалированные птицы вспорхнули с шелковых башенок, словно пытаясь слиться со звездным небом на потолке. Натану доводилось видеть дома поменьше размером.

– Раньше это была спальня матери. Я приходила сюда и просто разговаривала с ней, пока она болела после очередной попытки родить сына. Ничего не вышло, разумеется, и остался мой отец с наследницей-девчонкой, разве что женится снова – но, по его словам, скорее Ад замерзнет.

– И все это в итоге окажется твоим?

Фиона огляделась по сторонам, уперев руки в бока.

– Я знаю, о чем ты думаешь, но мой отец говорит, что мы по уши в долгах. Уверена, что у вас, Уэстоверов, гораздо больше денег, чем у нас, Смитов, и все благодаря мельнице. Мой дедушка был умным человеком. Имел настоящий деловой склад ума. Он был мастером-кузнецом. Занимал высокое положение в гильдии, но продолжал работать в кузнице. Он часто показывал мне разные вещи. Как разжигать печь, какие нужны заклинания для того, чтобы получить самую прочную сталь…

– И тот фокус с огоньком?

Фиона посмотрела на Натана и улыбнулась. Ее глаза были прохладными, сине-зелеными. Он никогда не испытывал такого головокружительного чувства сопричастности, даже усердно трудясь на мельнице.

– Я покажу тебе его старую комнату, – прошептала она.

Пока они поднимались по широким беломраморным ступенькам, мимо еще большего количества спрятанной под тканью мебели и закрытых ставнями окон, пространство сужалось. Натан едва успевал заметить снаружи озеро, лужайки, холм Берлиш, а затем снова озеро – очередная лестница завивалась штопором. Тесный, заполненный книгами, бумагами и шкафами чердак, куда они наконец добрались, был совсем не похож на огромные комнаты внизу. Фиона повозилась со ставнями и впустила яркий солнечный свет в узкое окно. Натан прищурился, заморгал и оглушительно чихнул.

Она рассмеялась.

– На тебе еще больше пыли, чем в этой комнате!

Стоя посреди солнечного столба, Натан увидел, что его действительно окружает туманная невесомая дымка.

– Это не пыль, – виновато пробормотал он. Это был больной вопрос; дети в школе часто шутили по поводу того, что над ним витали облака пудры. – Это мука.

– Я знаю. – Что-то затрепетало у него в груди, когда она потянулась вперед, чтобы взъерошить его волосы, и туман вокруг него стал гуще. – Но ты мастер-мельник, или будешь им. Это часть того, кто ты есть. А теперь смотри.

Расчистив место на залитом солнцем столе, Фиона со скрипом корешков открыла книги, которые были гораздо крупнее и написаны на более странном языке, чем мельничный Тезаурус. Те же теплые пальцы, которые он все еще ощущал на своей голове, теперь блуждали среди символов и схем. Гильдии берегли свои секреты, и он знал, что она не должна была показывать ему все это, но не сумел справиться с любопытством.

– Вот как закаляют сталь… Это заклинание отжига, одно из множества… – Шелест страниц. – А здесь – названия огня и пламени. По крайней мере, некоторые из них. Потому что всегда происходит что-то неожиданное, когда ты закидываешь топливо в печь, разводишь костер или даже зажигаешь свечу.

Натан кивнул. Все это было странно для него, но он вник достаточно, чтобы понять, что пламя для Фионы Смит было подобно ветру и никогда не оставалось неизменным.

– Не то чтобы моего отца это интересовало. Он любит шутить о том, что сдал экзамены на грандмастера только из-за фамилии. И я женщина, так что я ни за что не смогу сделаться кузнецом… – Она на мгновение замолчала, глядя на заполнивший страницу огненный вихрь. В ее волосах играли медные блики, рожденные солнечным светом.

– Чем ты займешься вместо этого?

– Я не знаю. – Она посмотрела на него снизу вверх, сжав кулаки на столе. Ее лицо пылало. – Это расстраивает больше всего, Натан. Больше всего на свете. Знаешь, все старые заклинания, глупые традиции, бормотание, суеверия, обереги и древние методы работы – все это уходит в прошлое. Современные заклинания не похожи на традиционное ремесло – к чему оно, когда можно добывать магию прямо из земли. Этим сейчас и занимаются на севере, в местечках вроде Редхауса и Брейсбриджа, извлекают нужное из земной тверди, почти так же, как добывают уголь, соль, битум или селитру.

Натан кивнул. Эти простые факты были ему известны, однако он ни разу не слышал, чтобы про них – как, впрочем, и про многое другое – говорили с подобным пылом.

– Мне повезло. Так говорил мой дедушка. Мне повезло, что я живу в такое время. – Она покачала головой и усмехнулась. – Будущее окружает нас со всех сторон, как мир, который ты, должно быть, видишь со своего холма. И вот еще что… – Она отодвинула книгу и сняла с полки большой и сложный на вид механизм. – Он сам это сделал, будучи подмастерьем.

Штуковина занимала большую часть стола и состояла из множества керамических шариков, установленных на замысловатой системе стержней и шестеренок, расположенных на большом расстоянии друг от друга вокруг более крупного и яркого центрального шара, сделанного из серебра, золота или какого-то еще более ослепительного металла.

– Это модель вселенной. Вот планеты, а в центре солнце. Эти крошечные бусинки – главные звезды. Смотри… – Когда она наклонилась вперед, их сияние стало ярче и приобрело красный оттенок из-за водопада ее волос. – Вот где мы находимся, Натан. Ты, я и все остальные, даже язычники-готтентоты. Это наша планета, и она называется Земля…

Натан наблюдал, как ее руки, ее волосы порхали от света к тьме среди всей этой хрупкой и прекрасной машинерии, и его мысли, легкие, сердце и желудок порхали вместе с ними. Хотя его не слишком тревожили вопросы философии, он не мог отделаться от ощущения, что стал свидетелем чего-то экзотического и запретного, ведь Фиона Смит позволила ему взглянуть на вселенную со стороны, словно он был Господом. Но в то же время это было захватывающе.

– А теперь смотри.

Наклонившись поближе к столу, паря в солнечном свете, она надула щеки и подула так же, как дунула на свой праздничный торт. Но теперь планеты плавно и бесшумно начали вращаться.

– Попробуй сам.

Она освободила место, и Натан придвинулся ближе. Затем, ощущая тепло от присутствия Фионы рядом с собой так же явственно, как жар солнца, он наклонился и подул.

– Так вот как мир устроен на самом деле?

Она рассмеялась.

– Уж кто-кто, а ты, Натан с холма, должен все понимать.

Модель крутилась – безмолвно, как будто по собственной воле, в сиянии и блеске планет, отбрасывающих длинные тени. Натан наблюдал, желая, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы он растянулся на целую вечность. Но в конце концов все замерло. Ошеломленный, словно внутри его головы что-то продолжало вертеться, он помог Фионе закрыть ставни и пошел следом за ней по лестницам и коридорам огромного особняка. Все казалось другим – и покрытая простынями мебель, и горячий воздух. Снаружи солнце опустилось ниже и заалело, лужайку рассекли причудливые тени. А мир-то, мечтательно подумал Натан, все-таки повернулся.

Когда Натан и его одноклассники вернулись в деревенскую школу, одно место за последней партой пустовало, хоть в этом и не было ничего примечательного. Скоро они все покинули класс, каждый был озабочен собственной жизнью, ремеслом и бременем ответственности, предначертанным от рождения, и если праздник в честь Фионы Смит кому-то и запомнился, то лишь из-за выпивки и еды.

Ветряная мельница на холме Берлиш крутилась, а вместе с ней поворачивалось колесо года. Натан все больше и больше становился главным и выпевал для мельницы сложные заклинания, на которые отцовский голос уже не годился. Единственным развлечением, к которому он прибегал осознанно, было пение в церковном хоре. Набирая воздуха в легкие, чтобы выпустить на волю приятный хрипловатый тенор, появившийся вместе со щетиной на щеках, глядя на облупившихся святых и звезды, он думал, что петь Господу Старейшине и петь мельнице – это почти одно и то же. Вместо того чтобы после зайти в паб или задержаться на лужайке, где играли в футбол, Натан спешил обратно на холм Берлиш, поглядывая на горизонт.

Он всегда мог точно определить, насколько хорошо мельница мелет и какой сорт зерна перерабатывается, просто по вращению парусиновых крыльев, но однажды по пути на холм его что-то необъяснимым образом встревожило. Конечно, не случилось ничего по-настоящему плохого, вроде поломки одного из главных зубчатых колес, но паруса двигались как-то несообразно приятному ветерку. Он бросился бежать, зовя мать, вскарабкался по ступенькам и приставным лестницам внутри мельницы. Главный мешочный этаж был захвачен грозой, повсюду была мука, и все больше и больше ее струилось по желобам. Отец Натана блуждал среди серых туч, судорожно втягивая воздух. Он походил на усталого призрака.

Несмотря на слабость, мельник сопротивлялся попыткам Натана и жены вывести себя на свежий воздух. Он продолжал бормотать, что мельник никогда не покидает свою мельницу, и рвался наполнить остальные мешки, пока ветер не стих, хотя партия уже была погублена. В конце концов они убедили его лечь в постель, находившуюся на верхнем этаже мельницы, и он пролежал там несколько дней, то и дело начиная бредить, выкрикивая заклинания, и машинерия мельницы скрипела, вертелась в перерывах между приступами мучительного кашля.

Как назло, установилась безветренная погода. К тому же началась жара. Небеса как будто захлопнулись наглухо. Теперь Натан мечтал о ветерке скорее ради отца, чем ради мельницы. Он поискал спрятанный ключ от сарая и без труда нашел его в банке с гвоздями – как раз в таком месте, куда ему раньше и в голову не пришло бы заглянуть. Несколько ветров, оставшихся в маленьком тесном пространстве, висели на железных крючьях, как высохшие летучие мыши, и Натаном завладели смешанные чувства: он никогда не видел ничего более потрепанного и бесполезного, но вместе с тем тотчас же ощутил странный радостный порыв, содержавшийся в каждом искусном узле. В Тезаурусе не было заклинаний, которые подсказали бы, как освободить пойманный в ловушку ветер, и он понятия не имел, какие звуки при этом надо выпевать, но все получилось легко, как смех и плач, когда он стоял на жерновом этаже. Воздух изменился, наполнившись шумом и стонами. Парусиновые крылья мельницы заскрипели, шевельнулись и начали вертеться. Наконец-то появилась работа, которую нужно было выполнить, и Натан принялся за нее с воодушевлением. Он знал, даже не поднимаясь по лестнице, что теперь, когда на мельнице вновь все пошло на лад, отцу будет легче дышать.

Натан слишком вымотался, чтобы использовать еще один ветер для работы, но все-таки выпустил его на свободу в сумерках исключительно ради того, чтобы ощутить, как поток воздуха пронзает мельницу насквозь, проникает в каждую щель в стенах и полах. На этот раз товар торговца ветрами больше обычного соответствовал его байкам про яркое весеннее утро и траву, что колышется на холмах, когда по небу бегут облака. Когда Натан наконец поднялся по лестнице, чтобы увидеть своего отца, мать, которая весь день просидела рядом с ним, улыбалась сквозь слезы. Молодой мельник взял старика за руку, почувствовал ее горячечную легкость, и мозоли, которые образовались за годы работы с мешками и лебедками, и нежную шероховатость муки, въевшейся в плоть, и улыбнулся, и заплакал – все одновременно. Они просидели рядом со стариком его последнюю ночь, ощущая переменчивое настроение мельницы, наблюдая за движением звезд сквозь шелестящую круговерть ее парусиновых крыльев.

Мать Натана поселилась на старом складе возле дюн в Донна-Нук, где когда-то хранился южный хмель, пока каналы не заилились. Он навещал ее там в дни святых – сперва ехал на утреннем молочном фургоне, а последние мили шел пешком по солончаковым равнинам. Она, хоть сама теперь страдала одышкой и быстро уставала, выглядела вполне счастливой, дни напролет беседуя с другими вдовами мельников о славных временах, когда и ветра были слаще, и урожаи лучше. В те дни Гильдия мельников еще заботилась о своих членах, но, конечно, самих мастеров там не было. Натан давно понял, что мельник остается с мельницей до конца.

Теперь мастером-мельником был он – и пусть не случилось пригрезившейся ему церемонии посвящения под золотой крышей какой-нибудь величественной гильдейской часовни, пусть все свелось к бумажке с подписью в трех экземплярах, это все равно вдохновляло. Возвращаясь в темноте из Донна-Нук на холм Берлиш, он всякий раз обнаруживал, что мельница его ждала: пощелкивала, поскрипывала, вздыхала от нетерпения, желая поймать ветерок. Он часто пел ей вслух, даже когда заклинания не требовались. Иногда он задумывался о том, что лишь с другими людьми чувствует себя одиноким.

Мельница принадлежала Натану, и это многое возмещало, хотя времени для хора оставалось все меньше. Заклинания из шепчущих книг, каждый скрип, настроение, запах, каждое зернышко пшеницы и каждая частица произведенной муки определяли его жизнь. Если он и отдыхал, то только для того, чтобы попробовать ветер на вкус, стоя на вершине холма. Оттуда в самые ясные дни действительно можно было увидеть весь Линкольншир и посмотреть вниз на сгрудившиеся крыши Стагсби и рябь на поверхности озера, лежавшего подле Стагсби-Холла с его запертыми ставнями.

Все отмечали энергичность Натана Уэстовера в последующие сезоны. С мельниками всегда было тяжело договориться, но никто не торговался так отчаянно. Фермеры и торговцы зерном могли бы уехать куда-то еще, однако вот перед ними был мельник, готовый все сделать к любой назначенной дате, не позволив ни одному мешку испортиться. В полнолуние можно было увидеть, как лопасти мельницы на холме продолжают крутиться. Казалось, он вообще не спит, а на следующее утро его видели спозаранку на зерновых рынках в Элфорде и Лауте, где он покупал и продавал собственную муку, заключая все больше сделок после ожесточенных торгов, хлопая по спине и пожимая руки, зарабатывая деньги и уважение.

Для богатых фермеров Линкольншира наступили славные времена. Крупные города Центральных графств Англии разрастались, втягивая рабочую силу в свои дымные объятья, и эту силу – наряду с растущим средним классом, который благодаря ей обогащался, и высокопоставленными гильдейцами, которые спекулировали акциями, облигациями и недвижимостью, – надо было кормить. На бесконечных телегах, все чаще по железной дороге в вагонах, приводимых в движение тем же теплом и паром, которые питали процветающие заводы и фабрики, прибывали всевозможные товары, не в последнюю очередь мука для тортов, бисквитов и хлеба.

Иногда, пусть такое как будто случалось реже, чем в детстве Натана, торговец ветрами возвращался на холм Берлиш. В редкие жаркие, безветренные дни в долине что-то мерцало – с первого взгляда казалось, что это всего лишь мираж, колыхание пыли, – и Натан задавался вопросом, где еще побывал этот человек, чем он занимался в другие, менее душные времена. Молодой мельник всегда покупал несколько образцов товара, хотя на самом деле в них почти не нуждался, поскольку научился эффективно использовать ветра, ниспосланные небом, и в большинстве случаев мог обойтись без старомодного колдовства. Мир менялся, как и предсказывала Фиона Смит. В городах на севере магию выкачивали из-под земли. Можно было купить смазочное масло и новые подшипники, пропитанные ею – точнее, веществом, которое обычно называли эфиром и которое при дневном свете изливало тьму разных оттенков, а ночью призрачно сияло. Натан с радостью пользовался им – по крайней мере, в тех случаях, когда это шло на пользу его ремеслу. Он знал или предполагал, что холм сам по себе когда-то был источником силы, питавшей мельничные заклинания, но, вероятно, она истощалась, и что еще оставалось делать, кроме как дышать и трудиться, извлекая пользу из смены сезонов, происходившей в унисон с течением времени, и петь, и ждать, и улыбаться, и надеяться на лучшее?

Мало кому в этом мире удавалось чем-то управлять так, как Натан Уэстовер управлял своей мельницей. Ему даже доставляли удовольствие задачи, которые большинство мельников ненавидели, и он любил в самые холодные ночи, когда паруса обвисали, потяжелев от льда, записывать в бухгалтерские книги красными и зелеными чернилами выгоду и убытки. У чисел была своя погода, своя магия. Даже если чернила замерзали, а пальцы горели от холода, числа шептали, как далеко он продвинулся. Натан собирал деньги на банковском счету в Лауте – иногда он их использовал для новых вложений, и все же сумма все время росла, и время от времени, когда мельник стоял снаружи и морозный ночной воздух искрился от инея, ему казалось, что темные очертания большого дома вновь озаряются огнями.

У вас, Уэстоверов, гораздо больше денег, чем у нас, Смитов, и все благодаря мельнице… В тот момент это не было правдой, но теперь-то уж наверняка; а еще ходили слухи, что грандмистрис Фиона Смит скоро вернется в Стагсби-Холл. Натан ждал. В конце концов, Лондон и прочие отдаленные города были просто населенными пунктами, как Стагсби, и капризный климат Линкольншира приучил его быть терпеливым. Он даже купил себе костюм, который ни разу не надел после примерки у портного, хотя часто доставал, чтобы полюбоваться фасоном и стряхнуть слой серой пыли.

Следующей весной он еще жестче торговался, заключая сделки по поставкам ржи и пшеницы, а лопасти мельницы вертелись еще быстрее. Потом наступило новое лето, и жаворонки кружились и пели над зреющим зерном, а голубизна небосвода сделалась такой глубокой и незыблемой, что обернулась чем-то непостижимым. Потом погода перестала капризничать, дожди прекратились, и от жары озеро возле Стагсби-Холла уменьшилось в размерах, а пшеница высохла, собаки дышали, высунув язык, и даже мельничные лопасти наконец-то замедлились – и вот в конце концов наступил день, когда все в мире будто замерло, включая мельницу на холме Берлиш.

Выглянув из окна верхнего этажа, Натан заметил нечто темное в трепещущем мареве застывшей долины. Несомненно, это был не один из фермеров – зерно погибало на полях, им нечего было везти на мельницу. Поспешив вниз по веревкам и приставным лестницам, он остановился, щурясь и вытирая заливавший глаза пот, всей душой желая, чтобы размытое пятнышко превратилось в пыльный силуэт.

Марево издевалось над ним. Пятнышко двигалось чересчур быстро. Сквозь густой и безжизненный воздух Натан расслышал бодрый стук копыт. Он ждал. Всадник на блестящей от пота гнедой лошади приблизился, спешился и быстрым шагом направился к нему. Женщина, высокая и хорошо одетая. Сняв шляпу для верховой езды, она встряхнула рыжими волосами.

Грандмистрис Фиона Смит подошла, улыбаясь при виде его изумления, и Натан увидел, что невзирая на все перемены пламя в сине-зеленых глазах пылало с прежней силой. Потом ее взгляд перебежал на парусиновые крылья над ним, и улыбка сделалась шире, выражая восторг, который Натану случалось видеть лишь на лицах собратьев по ремеслу. Продолжая улыбаться и смотреть вверх, она начала обходить коричневую вершину холма Берлиш.

Натан двинулся следом. На Фионе Смит был темный костюм для верховой езды – сапоги, жакет и длинная юбка, – все новое, хорошо сшитое, с блестящей шелковой отделкой. Она совсем не походила на ту девушку, которая однажды стояла перед многоярусным тортом со свечами. Не то чтобы он не грезил, не осмеливался мечтать, но, глядя на эту женщину, наблюдая за каждым ее движением, он поражался тому, как она изменилась и выросла, превратившись в человека, совсем не похожего на его выдумки, и вместе с тем оставшись узнаваемой Фионой Смит… Столько нелепых размышлений, столько лет – и вот она была перед ним, реальная и одновременно превосходящая всякое представление о реальности.

– Здесь ты держишь ветра?

Хоть день был жаркий, вокруг каменного сарая царила совершенно иная атмосфера.

– Ты знаешь о торговце?

– Я немного изучила твое ремесло. – Фиона вздрогнула, оживилась. – Почему бы тебе не воспользоваться одним из них сейчас? – Оттенок ее глаз изменился, когда она посмотрела на Натана. – Но это старый способ, верно? Ни один уважающий себя мельник не хочет признавать, что природных ветров ему недостаточно. И такие ветра стоят денег. Вот что восхищает меня в тебе, Натан Уэстовер. Ты влюблен в свое ремесло, но вместе с тем практичен. Знал бы ты, что люди говорят. Все без исключения… – Она закружилась под застывшими лопастями, раскинув руки, словно желая объять стороны света. – И здесь, и там. Они все знают, кто ты такой.

– Ну, вряд ли мое имя им известно.

– Мельник с холма Берлиш! – Она рассмеялась. – Разве это не ты? До чего же странно, что столь весомая слава основана всего-то на колыхании воздуха.

Натан тоже засмеялся и почувствовал, как внутри что-то изменилось, словно заевшая шестерня наконец-то пришла в движение. Подобные мысли ему раньше не приходили на ум, но Фиона была права.

– Я всегда надеялся, что ты придешь.

– И вот я здесь. – Она присела, по-видимому, в реверансе. – И у меня к тебе предложение, Натан. Ты не мог бы для начала показать свою мельницу изнутри?

Натан потерял бы дар речи, но мельница была единственным, о чем он мог говорить всегда, и скоро гордость возобладала над потрясением от присутствия Фионы. Он даже выкинул из головы мысль о том, как выглядит: с обнаженными руками, в рабочем комбинезоне, все еще покрытый пылью после долгой утренней уборки и, наверное, воняющий потом и льняным маслом. По крайней мере, его упорный труд означал, что мельница была почти в идеальном состоянии. Даже окажись Фиона Смит гильдейским инспектором вроде тех, которые приезжали сюда во времена его отца, Натан сомневался, что она сумела бы обнаружить хоть один недостаток. Безупречно чистая мельница, застывшая на своем каменном цоколе, гостеприимно приняла их в свое жаркое, благоухающее нутро, пронизанное солнечными лучами.

– Ты и я… – пробормотала Фиона, поднимаясь по последней приставной лестнице и беря его за руку, чтобы перебраться через край. – Я все время поглядывала на мельницу и гадала, смогу ли стать частью того, что она делает.

Теперь она была так близко, что Натан почувствовал, как ускорилось ее дыхание, и разглядел, что на коричневой коже сливались друг с другом созвездия веснушек.

Затем оба восхитительным образом прижались друг к другу у самого верхнего окна, глядя наружу – на мир, который открывался с высоты холма Берлиш и стоящей на нем мельницы. Натан чувствовал теплую щекотку от волос Фионы. Сегодня все вокруг заволокло дымкой, но, когда он показывал Фионе стороны света, откуда прилетали ветра, его мысли были ясными, как небо в самый погожий день. Перед ними простирался Линкольншир, и Натан почувствовал, как мягкое тело прильнуло к нему, когда гостья наклонилась ближе. Несмотря на все, что отвлекало, говорить с ней было не сложнее, чем петь простейшее заклинание. Когда большинство людей обозревали мир с холма Берлиш, они пытались вспомнить название того или иного города, высмотреть море или шпиль Линкольнского собора. Они видели здания, места, жизни, расстояния, которые можно было преодолеть, а Натан видел и чувствовал притяжение неба, неустанно меняющееся настроение воздуха. И Фиона Смит понимала. Она даже понимала – на самом деле, давно знала, – что разные виды зерна нагружают мельницу по-разному. Ей было известно, что жернова надо регулировать, поднимать и опускать в зависимости от необходимого помола и погоды, и она разбиралась в сложных процессах грохочения и сортировки, а также опробования муки[29] и увлажнения зерна, которые почти не волновали ни фермеров, выращивающих его, ни пекарей, производивших хлеб. Она была прирожденной женой мастера-мельника.

Затем, когда они склонились еще ближе, она рассказала ему о годах, проведенных вдали от Стагсби. Школа, куда ее отправил отец, была именно такой унылой, как она и опасалась, но потом Фиона отправилась путешествовать – покинула Англию, повидала жаркие и песчаные края на далеком юге. Выглянув наружу, Натан ощутил запах нездешнего воздуха, почувствовал пряный жар жизни темнокожих людей, которые, как она выразилась, спали, когда им хотелось спать, и танцевали, когда хотелось танцевать. Он никогда не задумывался о путешествиях, ведь ветра со всего мира прилетали к нему, но теперь кое-что понял. Мельница была повернута строго на юг, перед ней расстилались коричневые просторы Англии, а где-то далеко лежали иные берега. Затем, хоть он и не произнес ни единого магического слова, вся огромная машина содрогнулась, ее шестерни пришли в движение, а парусиновые крылья совершили один полный оборот. Это был знак.

Помогая Фионе спуститься, он приподнял ее и ощутил поразительное тепло и легкость. Она рассмеялась и задышала чаще, когда расстояние между ними сократилось до предела. А когда они закружились, словно в танце, на главном жерновом этаже, она прильнула к нему всем телом и запечатлела на губах долгий горячий поцелуй.

Мельница снова застыла, стоило им выбраться наружу, но Натанова голова знай себе кружилась.

– Мне было почти стыдно возвращаться в Англию. – Фиона вздохнула, откидывая назад волосы и обмахивая шею растопыренными пальцами. – Я ненавижу Лондон с его суетой, туманами и вонью. Но здесь, здесь… знаешь, я почти забыла, как тут живется. В Линкольншире я как дома. И мы с тобой, Натан, действительно могли бы стать партнерами, равными. Позволь показать…

Сунув руку в карман юбки, она достала что-то маленькое и круглое. Монету, бусинку или, возможно, просто камешек. Но он излучал черное эфирное сияние. Присев на корточки, она бросила его, как игральную кость, на ломкую коричневую траву, и тьма растеклась во все стороны. Натану это напомнило миг, когда торговец ветрами вываливал свой товар из мешка, но открывшееся его взгляду выглядело иначе и таило в себе намного больше силы. Тьму пронзили огненные сети. Затмив даже ослепительно яркое солнце, они породили искры в волосах Фионы. Когда она подняла на него глаза, в них полыхал тот же огонь.

– Это, – сказала она, – карта, план. Он охватывает намного больше, чем можно увидеть даже отсюда, с вершины холма. Здесь есть великие города, порты, поселки и фабрики всей Англии. Взгляни-ка, Натан, как они сияют! Ты наверняка используешь огонь. Но подумай, что огонь значит в действительности. Огонь – это сила. Та сила, которую ощущаешь в разгоряченном теле, пока крутишь свои хитроумные лебедки, но умноженная, увеличенная почти до бесконечности. А теперь представь себе, что этой силой, этим жаром можно управлять.

Пламя в темном зеркале, раскинувшемся перед ними, полыхнуло ярче. Оно разливалось, двигалось по жилам, пульсировало. Натан ощутил себя Господом, взирающим сверху на этот необычный мир, ибо видел каждое шевеление и деталь так же отчетливо и в таких же подробностях, что и прекрасный рыжеватый пушок на обнаженной шее склонившейся над планом Фионы. Мерцали клубы пара, пылали жерла печей, скользили бесчисленные металлические рычаги. Он почувствовал вкус угля и дыма.

– Мир меняется, Натан, и мы с тобой… мы оба… должны меняться вместе с ним. Забудь о старых обычаях, песнях и заклинаниях. Смотри, железнодорожная ветка уже тянется до самого Сполдинга. Скоро она будет здесь, и еще здесь, и вот здесь. – Огонь стекал с ее пальцев, распространяясь между тлеющими углями городов. – Паровозы, рельсы уменьшат расстояния. Включая те, что между людьми – их ремеслами, их жизнями.

Натан моргнул. Он увидел, как крошечные машины стали больше и невероятно мощнее благодаря хитроумным стальным механизмам. Но зачем она ему это рассказывает? Он изо всех сил старался понять.

– Я уже обследовала землю вокруг Стагсби-Холла. Саму дорогу можно легко расширить, а озеро обеспечит нас всей необходимой водой – по крайней мере, в тот период года, когда случаются сильные дожди. А ты знал, что в Ноттингемшире нет ничего, кроме угля? С транспортировкой не будет проблем даже до того, как мы построим железнодорожную станцию в Стагсби. Прямо сейчас инженеры разрабатывают чертежи машинного зала. Но они всего лишь эксперты, Натан, люди, которые работают за столом с пером в руке. Мне нужен тот, кто действительно разбирается в здешних рынках и, вероятно, знает о помоле зерна больше, чем кто-либо другой во всей округе. Мне нужен человек, который все это впитал с молоком матери.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что мы могли бы работать вместе там, внизу. Мы живем в начале нового века. Забудь о гильдиях и всех старых ограничениях, мы можем стать королями и королевами. Как только будут выделены деньги, сразу после свадьбы – или раньше, если я добьюсь своего, – я отдам приказ начать рыть фундамент паровой мельницы.

Несмотря на то что Натан Уэстовер был деловым человеком, разговор принимал неожиданный оборот.

– А с этой мельницей что будет?

– Я знаю, знаю, она замечательная. Конечно, пройдут месяцы, прежде чем мы сможем ввести паровую мельницу в эксплуатацию. Даже после этого я не предлагаю немедленно останавливать эту твою ветряную мельницу. Все совсем не так – уверена, мы будем нуждаться в ней долгие годы, чтобы справляться с сезонным наплывом клиентов. Но я не фантазирую, Натан. Избыток чувств или разыгравшееся воображение ни при чем. Мой жених – старший мастер Гильдии естествоиспытателей. У него акции почти всех крупных железнодорожных компаний, и они разрабатывают новейшие, самые мощные разновидности магии в области пара и железа. Конечно, он старый, но по-прежнему…

– Что ты имеешь в виду? Ты помолвлена?

– А где еще, по-твоему, я достану деньги для финансирования проекта?

Натан выпрямился. Несмотря на яркое солнце, темная карта как будто поблекла. Затем он расхохотался, в промежутках между взрывами смеха судорожно втягивая воздух.

– И ты думала… ты думала, я все брошу? Всю мою жизнь? Перейду работать туда… – Он поднял дрожащую руку.

– А как иначе, Натан? – Теперь она снова стояла рядом с ним, и чересчур близко. Ему пришлось отвернуться.

– Столько лет. Столько лет коту под хвост. Я надеялся…

– На что надеялся, Натан? – Последовала пауза. Свет сгустился. Он почувствовал перемену в ее дыхании. – Я бы хотела, честное слово, очень хотела, чтобы жизнь была устроена иначе. Но она не такая, Натан, и даже если бы она была такой… Даже если бы она была такой, ты хоть представляешь себе, сколько денег нужно для проекта, о котором я говорю? Ты о такой сумме и мечтать не посмеешь, хотя, не сомневаюсь, считаешь себя богатым. Мой муж получит мое имя и время от времени – мое общество, в коем будет нуждаться, когда я окажусь в городе, а я получу его деньги и возможность жить здесь в свое удовольствие. Это вполне справедливая сделка. Но что касается прочего… Что касается прочего… это не значит… Ты мне нравишься, Натан, правда нравишься, и я чувствовала то же самое, что и ты, когда мы были внутри мельницы. И если бы мы оказались рядом, если бы мы сделались деловыми партнерами, а ты стал управляющим моей мельницы, кто знает… – Ее рука легла ему на плечо, массируя плоть, двигаясь к шее. – Кто знает?..

Он резко обернулся, охваченный яростью.

– Ты вообразила, что я могу стать твоим наемным работником… и служить какой-то инфернальной машине! С тем же успехом могла бы сразу послать меня в Ад.

– Ад, значит? – Отшатнувшись, она наклонилась, чтобы поднять камешек. Заклинание закружилось вокруг нее темным огненным вихрем, и миг спустя карта исчезла. – По-твоему, это был бы Ад? – Она схватила поводья своей кобылы, вскочила в седло и яростным рывком вынудила животное развернуться. Кобыла встала на дыбы, закусив удила. – Есть только одна инфернальная машина, Натан Уэстовер, – крикнула гостья, – и мы оба внутри нее, как и все люди в этом мире!

Дав шенкеля, грандмистрис Фиона Смит галопом умчалась с холма Берлиш.

Жара наконец-то ослабела, и послышались раскаты грома. Над Линкольнширом разверзлись хляби небесные, и зерно, уродившееся в том году, плохое, слежавшееся и отсыревшее, доставили по размокшей дороге на холм Берлиш для помола. Если мельник и казался еще более резким и ворчливым, чем обычно, на это почти не обратили внимания, потому что все разговоры были только о происходящем в большом особняке. Когда грозы в конце концов иссякли, наступил последний удивительно теплый день; последний отголосок лета, затерявшийся на суровых просторах осени. Это была невероятная удача, пусть даже жители деревни сошлись во мнении, что свадебный пир, на который их пригласили, вряд ли мог стать лучше. Мельком увидев невесту с ее огненными кудрями и в платье, расшитом жемчугом, они вновь сошлись во мнении, что она выглядела прекрасней некуда. Жаль, сказать то же самое про жениха не мог никто: при одной лишь мысли о невесте наедине с этим иссохшим, весьма старым мужчиной бросало в дрожь… Вряд ли у них вообще что-то получится, решили все, пока вино и пиво текли рекой; детей уж точно ждать не стоит. С наступлением сумерек зажглись огни. Посреди лужайки пыхтела огромная машина с прожорливой топкой и гудящими трубами. Она извергала пар, дым и музыку, и вскоре все начали танцевать. Среди такого веселья мало кто удосужился бросить взгляд на холм Берлиш. Еще меньше людей заметили, что парусиновые крылья мельницы продолжают вращаться.

Зима выдалась суровой. Земля побелела и замерзла, а потом загудела от железных колес множества телег, въезжавших в ворота Стагсби-Холла, чтобы оставить свой след на одной из разоренных лужаек. С наступлением оттепели появилось много дел: жители деревни гнули спины, копая нечто вроде крайне замысловатой траншеи. Лампы и жаровни горели до глубокой ночи, пока продолжалась работа, и нередко присутствовала сама грандмистрис, одаривая мужчин желанными улыбками и ободряющими словами; впрочем, по-прежнему мало кто понимал, что происходит. Позже, сидя в пабе и пропивая лишние деньги, они сошлись во мнении, что в конце концов все узнают про Стагсби. Им и в голову не пришло, что про Стагсби благодаря холму Берлиш, увенчанному ветряной мельницей, вот уже несколько веков и так знал весь Линкольншир.

И вот в весенней грязи на коричневом берегу грязного озера выросло нечто новое, наполовину фабрика, наполовину машина. Выглядело оно совершенно чужеродным. Открытие стало поводом для нового праздника. К тому времени люди уже пресытились такими событиями. Они с видом знатоков рассуждали о пирогах и пиве и нисколько не удивились, когда запустить ведущее колесо не удалось. Тем не менее грандмистрис произнесла речь с трибуны, и обе – что она, что трибуна – были весьма прелестны.

На протяжении всей долгой зимы и последовавшей весны Натан поглядывал с холма Берлиш в долину и впитывал байки и слухи вместе с запахом угольного дыма, который теперь витал в воздухе. В окнах Стагсби-Холла часто горел свет, но это было ничто по сравнению с дымом и заревом, сиявшим неподалеку от особняка. В безветренные дни он слышал крики с незнакомыми акцентами, свистки, недовольное пыхтение огромного и неуклюжего вращающегося механизма, зов причудливых заклинаний. Однако первое лето нового соревнования прошло хорошо. Натан стремился быть таким же надежным и конкурентоспособным, как всегда – на самом деле, в большей степени, чем всегда. Он потратил кое-что из сбережений, снизил ставки, и урожай был обильный, не чета прошлогоднему. Зерна оказалось более чем достаточно, чтобы он работал днем и ночью, и ветра в основном прилетали именно тогда, когда он в них нуждался. А вот механизм в долине, казалось, только и умел, что срывать сроки. Если местные фермеры и доверили некоторую часть зерна новой грандмистрис, то лишь из любопытства, чтобы поглядеть, как работает огромный паровой монстр, ну и еще потому, что она была хорошенькая, а качество ее услуг оказалось совершенно ни при чем. Зная кое-что о фермерах и их нраве, Натан не сомневался, что эффект новизны со временем иссякнет. Он же был мельником, и мельница стояла на холме Берлиш испокон веков. Он был готов довериться ветрам и временам года, набраться терпения.

Еще Натан был настроен оптимистично в отношении других перемен, которые заметил в мире. Задолго до того, как грандмистрис Смит продемонстрировала свою хитроумную карту, он понял, что одной из главных причин его успеха как мельника было улучшение перевозок и коммуникаций, случившееся благодаря распространению новых паровых железных дорог. Когда одна из линий наконец дотянулась до побережья Линкольншира, он с радостью воспользовался ею, чтобы навещать свою мать в Донна-Нук; это сэкономило несколько часов и позволило больше не жертвовать целым рабочим днем. Летним утром тесные грохочущие вагоны, которые тянули необычные машины, заполнялись семьями из больших городов, стремящимися провести день на одном из новых курортов. Иногда Натан и сам выходил на какой-нибудь станции, чтобы прогуляться по набережной, хотя для него побережье Линкольншира оставалось, по сути, зимним местом. Вот это, думал он в морозный, ветреный день, когда яркие новые здания закрывали ставни, а по улицам гулял только песок, и есть правильная погода – бодрящая, холодная и ясная.

Рельсы теперь вели и к городским рынкам, где к традиционной вони и хаосу загонов для скота, вопящим корзинам с гусями и курами, выкрикам и трубочному дыму добавились пар и визг свистков. Попадались и невиданные животные. Лошади, слишком крупные, сильные и тупые, чтобы называться лошадьми; утки и куры с пугающе замысловатым оперением. В этот новый век новой магии появились и новые странные профессии. И все же высокие залы, в которых проходили зерновые аукционы, оставались средоточием замечательного покоя, пусть и с нотками суматохи. Само зерно хранили в амбарах или на складах. В залы приносили только плетеные корзины с образцами, с которых можно было ногтем снять оболочку и попробовать мягкую белую сердцевину. В такие дни Натан наслаждался процессом от начала до конца. Он иногда думал, что ходил бы на аукционы, даже если бы сам не торговал. Ему нравилось все, включая разговоры, неизменно вертевшиеся вокруг воздуха, земли и урожая.

В тот сентябрьский рыночный день в Лауте было как всегда многолюдно, в зале воцарились издавна знакомые гул и толкотня. Стоявший на задворках Натан был достаточно высокого роста, чтобы глядеть поверх шапок и голов торговых агентов и фермеров, и все еще обладал сильным голосом, которого лишились мельники постарше, столпившиеся в первых рядах. Затем, когда начались торги, он заметил перемену в обычном колыхании толпы. Возле стола аукциониста произошла какая-то суета, и всеобщее внимание оказалось приковано к одинокой голове с огненно-рыжими волосами.

То же самое случилось на следующем аукционе, и на том, что состоялся позже. Вопреки всем традициям грандмистрис Фиона Смит – женщина, не являвшаяся членом одной из уважаемых сельскохозяйственных гильдий, – участвовала в торгах от собственного имени. Мало того, ей удавалось обращать на себя внимание аукциониста гораздо успешнее, чем кому бы то ни было из присутствующих. И даже хуже, мужская сдержанность деревенских гильдейцев означала, что они отказывались делать новые ставки, когда цены еще были слишком низкими. Фактически она получала зерно по дешевке из-за своей внешности.

Натан был потрясен, обнаружив, что вроде бы здравомыслящие люди способны вести себя как дураки. Если партия пшеницы или овса продавалась по цене, которая, как он знал, была смехотворной, он старался предложить более выгодную. Иногда таковая оказывалась чересчур высокой, и рыжая голова, с которой не сводили глаз собравшиеся, покачивалась в знак отрицания. Но зерно есть зерно, и Натан хранил его за свой счет, пока не отыскивал время и силы, чтобы доставить на мельницу и смолоть. Он всегда считал себя трудолюбивым, но в тот сезон и последующие превзошел собственные понятия о трудолюбии. Парусиновые крылья мельницы вертелись с небывалым усердием, и постоянно находилась новая работа, и даже сильного ветра не всегда хватало. В те дни, когда дул умеренный восточный или пронизывающий северный ветер, Натан ловил себя на том, что все равно с досадой поглядывает на медленный ход лопастей. Найти на каком-нибудь крючке в сарае ветер, который был бы достаточно близок к тому, что и так дул, было совершенно новым навыком, который мельник осваивал изо всех сил. В те дни, когда у него все получалось, на мельнице все вертелось и гудело с такой скоростью и напором, каких он ни разу в жизни не видел. Это было захватывающе, и нужды множества механизмов заставляли его петь, пока не заканчивались силы и не пропадал голос. Но иной раз ветра яростно сражались между собой, и балки скрипели, подшипники скрежетали, а крылья болезненно стонали. Нагрузки неизбежно увеличивали износ деталей, поэтому на ремонт приходилось тратить намного больше денег и сил.

Холодными зимними ночами, когда еще оставалось зерно, нуждавшееся в помоле, или мука, которую надо было каким-то образом подсушить, прежде чем выставить на продажу, Натан устало плелся к столу, бухгалтерским и заклинательным книгам, над которыми сидели многие поколения Уэстоверов, включая его отца. Однако перо дрожало в руке, легкие болели, и красные цифры упрямо не сходились с зелеными. Когда-то ему бы и в голову не пришло бросать работу недоделанной, но теперь он ковылял к своей койке, чтобы поспать несколько часов, а разноцветные чернила продолжали воевать друг с другом. Ему снились бури из цифр, или мельница сама превращалась в бурю, и он понимал, что над Линкольнширом больше никогда не всколыхнется воздух, если не запустить ее парусиновые крылья.

Натан почти ничего не слышал в ответ в тех редких случаях, когда упоминал торговца ветрами в разговорах с другими мельниками. Приходил ли этот человек к ним в такие же тихие жаркие дни, как и к Натану? Судя по всему, нет. Существовал ли только один торговец ветрами или их было несколько и они состояли в какой-то гильдии? Откуда он взялся – и, если на то пошло, из какой материи были сделаны его ветра?

Настал безжалостно жаркий день. Мельница стонала и поскрипывала, и кости Натана ныли от тоски по тому времени – оно как будто завершилось совсем недавно, – когда зерна было слишком много, а часов в сутках вечно не хватало, чтобы его перемолоть. Этим летом ему пришлось сдерживаться во время торгов, помня о необходимости вовремя расплатиться с банком, а телеги доставляли зерно на холм Берлиш не так регулярно и в меньших количествах. Фермеры отводили взгляды и не говорили Натану, что происходит, но улики были налицо – точнее, в долине, откуда сквозь марево доносились гул и грохот. Неужели люди могли работать в таких условиях? И без паровой машины вокруг царило настоящее пекло. Натан вытер лицо. Закашлялся, сплюнул и каблуком ботинка втоптал кровавую мокроту в сухую землю. Не далее как на прошлой неделе в Гейнсборо он обедал в одной из гостиниц вблизи от рынка, прежде чем сесть на поезд, доезжавший теперь до самого Бервелла, всего в пяти милях от Стагсби. У булочки был привкус песка и серы. Он выплюнул откушенный кусок.

Вдалеке прогудел локомотив, волоча за собой шлейф пара. Где-то раздался свисток. Натан кашлянул. У него не было зерна для помола, но все равно захотелось отпереть сарай и выпустить оставшиеся ветра, просто чтобы стало легче дышать, чтобы почувствовать прохладу, когда они обовьют его руки…

Серая мерцающая тень появилась из долины, и она была слишком сутулой и одинокой, чтобы сердце Натана забилось быстрее. Он вспомнил свой страх и волнение в те времена, когда хозяином мельницы был отец и каждое заклинание было новым, каждый порыв ветра свежим и юным. И все же было приятно думать, что кое-что не изменилось, и он почти улыбнулся торговцу ветрами, почти пожелал ему доброго дня.

Мужчина взмахнул своим старым плащом. Казалось, он вздрогнул, вглядываясь в жаркий, сухой горизонт.

– Тяжелейшие времена настали, да?

Натан пожал плечами. Почти каждый фермер, приезжая сюда, говорил ему что-то в этом духе. Обычно дальше следовало повествование о том, что его ставка им не по карману, и соглашаться с ними вряд ли было в интересах Натана. И все-таки мельник против собственной воли кивнул. Времена и впрямь настали хуже некуда.

– У меня есть сотня испытанных средств… – Торговец ветрами снял с плеча мешок, и в нем было все: множество завязанных узлом тряпиц, неимоверно красивых, особенно в такой день. Бури, ветра и ветерки роились над мешком тысячью беспокойных штрихов, синих, черных и серых. Натан умел торговаться, и, Старейшина свидетель, он был не в том положении, чтобы пускаться во все тяжкие, но что-то в нем всколыхнулось, взволновалось, потянулось к мешку. И… было ли это его собственное хриплое дыхание или сама мельница жалобно застонала?

Натан едва слышал болтовню торговца ветрами о своем товаре. Уж кому-кому, а мельнику не надо было рассказывать о поэзии небес. Он взял связку просмоленного пенькового каната, в котором притаился северный ветер, прилетевший вовсе не с севера, и ощутил щемящее блаженство, когда тот закружился рядом; затем мягкую бечевку с юго-западным ветром, явившимся из некоего места далеко за пределами юго-западного горизонта. Его дыхание в лицо было ласковым и теплым, как поцелуй. Натан отнес их все, одной копошащейся охапкой, в свой каменный сарай и развесил на железных крючках, где они шуршали и колыхались, требуя свободы. Это была приятная, восхитительная работа; поди знай – он владел этим бураном, завязанным в тугие узлы, или буран владел им; и Натан осознал, что его больше не волнует, сколько ветров на самом деле нужно и сколько он может себе позволить. К тому времени, когда он закончил, не осталось ничего, кроме самого мешка, и, если бы торговец ветрами предложил, мельник купил бы и его.

Натан вспотел и тяжело дышал. Он то содрогался от жара, то трясся в ознобе. Сколько же пришлось отдать за это изобилие? Он не помнил. Да и какая теперь разница. Но в тот же миг, когда торговец, насвистывая тонкими губами, закинул на спину пустой мешок, Натан почувствовал, что сегодня ему причитается нечто большее.

– Скажи мне, торговец, – спросил он, хотя и понимал, что лишь тот, кто принадлежит к соответствующей гильдии, практикует то же ремесло, может задавать подобные вопросы, – из чего на самом деле созданы твои ветра?

– Я ведь раньше имел дело с твоим отцом? – Казалось, гость продолжает смотреть на мельника, однако Натан почувствовал, как холодный взгляд скользнул по нему, мельнице и холму Берлиш. – Вы с ним похожи как две капли воды. Та же мельница, тот же человек, те же жертвы… И постоянно мерещится, что все уже было, так? Лучшие дни, крепчайшие ветра, вкуснейшее зерно. То, что у тебя есть прямо сейчас, ничто по сравнению с тем, что было. Чем больше ты работаешь, тем чаще приходится от чего-то отказываться и тем быстрее летит время. И кажется, что самый сильный ветер, самые белые облака остались во вчерашнем дне… или в позавчерашнем.

– Хочешь сказать, твои ветра из прошлого?

Торговец дернул подбородком, потом покачал головой.

– Давным-давно здесь не было ни парусов, ни жерновов, ни мельника. Но ветра все равно дули, а солнце восходило и садилось. В те времена люди были прозорливее. Ты, мельник, пролил немало пота и потратил годы, поплатился здоровьем легких – все ради того, чтобы лопасти мельницы продолжали крутиться, но те люди заботились о чередовании времен года и кружении самого солнца. – Торговец ветрами рассмеялся. Смех у него был неприятный. – Только подумай, сколько они пролили крови, сколько принесли жертв, чтобы обеспечить приход весны и наступление очередного рассвета! Но прошлое осталось в прошлом, мельник, оно… исчерпало себя. Стало таким же сухим и мертвым, как эта земля, из которой высосали всю магию. Все, что у нас есть, – шелуха воспоминаний. Подобных этому небу и этим полям…

Натан проводил взглядом силуэт торговца, который в конце концов растворился в мареве долины. С тем же успехом, подумал мельник, можно было попытаться поговорить с самими ветрами.

После торгов в пивных Линкольншира всегда громко и невозбранно беседовали. Натан никогда не искал общения, но внезапно обнаружил, что на душе становится немного легче, если пропустить стаканчик-другой в компании, а потом пожаловаться на очередное бестолковое утро на аукционе. Грандмистрис Смит теперь мало кого удивляла и уже не так легко побеждала, поскольку в Вудхолле и Крануэлле появились новые паровые мельницы, а в Саут-Ормсби строили еще одну, побольше. Мир менялся с головокружительной скоростью в пределах жизни одного поколения, и не только ветряные и водяные мельницы проигрывали в этой гонке. В жаркой толчее пивных за липкими столами теснились ткачи-ремесленники, возчики и даже кузнецы: хотя Гильдия кузнецов была заодно с финансистами, благодаря которым создавались новые механизмы, выгоду получали воротилы, крючкотворцы, протиравшие штаны на толстом заду, сидя за письменным столом, – они неплохо зарабатывали и плевать хотели на старые обычаи и местные деревенские предприятия, основанные на уважаемых, традиционных навыках. Это была странная коалиция, одновременно тревожная и вселяющая надежду, и разговоры делались все жарче по мере того, как за окном темнело, дела шли хуже некуда, а выпивка лилась рекой.

Планы рождались и отвергались со смехом, когда снова приносили пиво. Но одни и те же жалобы повторялись снова и снова, усиливая беспомощную ярость. Натан не был зачинщиком, но все сошлись во мнении, что есть лучшие способы потратить время и силы, чем без толку сидеть в пивной. Они же были гильдейцами, верно? У них имелась своя гордость. Лучше погибнуть в бою. А еще лучше отчаянно сразиться и выжить.

Однажды вечером они встретились в Бенниуорте. Наутро оказалось, что дорогущий, только что доставленный горн превратился в покореженную груду металла, словно на него градом обрушились удары молота. Они собрались снова в Литтл-Которпе. Взорвалась водопропускная труба под насыпью новой железной дороги, по которой собирались доставлять уголь из Ноттингема гораздо быстрее, чем по старым каналам; впрочем, ущерб оказался меньше ожидаемого при таком количестве использованной взрывчатки. Линкольнширская земля была прискорбно тяжелой и вязкой, что подтвердил бы любой фермер. Требовалось что-то помощнее и получше, и Натан принес это с собой в следующий раз, когда они встретились в лесу на окраине Торрингтона, где ухали совы.

– Что у тебя там, мельник?

Озаренные лампой лица маячили вокруг, и каждый заговорщик пытался подобраться ближе, чтобы поглядеть на странный неровный узел в его руке.

– Оно живое?

– Оно заставит их дважды подумать, прежде чем лишать достойных гильдейцев средств к существованию?

Натан не сумел подобрать слова. Он просто кивнул и почувствовал восхитительную легкость ветра, который прилетел с восточного румба, не обозначенного ни на одном компасе. Эти люди на самом деле и не рассчитывали что-то понять. Их союз был непрочным, и они относились к навыкам и секретам друг друга почти с той же опаской, что и к умениям своих противников.

К этому времени они уже называли себя Людьми Будущего, вывернув наизнанку те слова, что кричали им вслед жены и соседи, и их целью сделалось еще одно искусственное сооружение, на этот раз гораздо крупнее железнодорожной насыпи. Паровые мельницы и связанные с ними механизмы нуждались в воде еще больше, чем водяные, которые они заменили, и недавно в Торрингтоне построили водохранилище для снабжения одной из таких новых конструкций, заняв хорошее пастбище и вызвав недовольство многих местных жителей. Когда безлунной ночью, шикая друг на друга и спотыкаясь, они подошли к земляной дамбе, она показалась огромной. Положив несколько бочонков у основания, заговорщики повернулись к Натану.

– Что бы ты ни задумал, мельник, пришло время пустить это в ход.

Натан кивнул, но не спешил. Ветер, что извивался в его руке, отчетливо пах весенней травой. Бросить его в этом болотистом месте было все равно что уничтожить драгоценное воспоминание. Но что же еще он мог сделать?

Они поспешили обратно во тьме, оставив за спиной шипящий, полыхающий запал. Ожидание продлилось долго. Казалось, огонь погас. Потом раздался приглушенный взрыв; после тягостной заминки нагрянул шквал из пламени и грязи с привкусом болота, и белая пена воды озарила темноту.

Они завопили от радости, но рокот продолжился, почва под ногами затряслась. Кто-то упал, и все угодили под ливень горячей земли и камней. Опять вспыхнуло пламя, а затем поднялась кипящая, ревущая волна. Они побежали, рассеявшись под яростным натиском ими же пробужденных стихий. После переклички на ближайшей возвышенности оказалось, что им повезло: никого не завалило, не унесло ветром, никто не сгорел и не утонул. Судя по всему, дамба полностью разрушилась. Несомненно, окрестные поля превратились в трясину. Теперь всем придется считаться с Людьми Будущего.

Путь домой оказался долгим. Промокший, заляпанный грязью Натан держался обочин, хотя вряд ли ожидал встретить кого-то в столь темную ночь, но тут позади раздался грохот. Он обернулся и увидел, как приближается нечто, похожее на корзину горящих углей. Потом выяснилось, что это какой-то экипаж, приводимый в движение паром. Узнавая все больше о таких машинах, он еще ни разу не встречал разновидность, которая ездила бы по обычной дороге, и любопытство помешало ему спрятаться.

Экипаж прогрохотал мимо. Большие колеса. Большой двигатель. Эта штука заставляла землю дрожать. Проехав всего несколько ярдов, она остановилась, пыхтя и брызгая кипятком, и задняя дверь распахнулась.

– Полагаю, нам с тобой по пути, Натан Уэстовер, – сказал кто-то. – Может, сжалишься над своими ногами?

Ошеломленный Натан отошел от края придорожной канавы и забрался внутрь.

– Ну и вид у тебя… – Грандмистрис Смит скользнула по нему взглядом.

– Уж такие нынче времена.

– Это точно. Я только что вернулась из Лондона, где похоронила мужа. Мы полюбили друг друга, вопреки тому, что говорят люди, и он был вполне достойным человеком. Кстати, не имею обыкновения подбирать мужчин на обочине во время поездок, хотя знаю, что именно такое про меня рассказывают.

Натан никогда не слышал, чтобы о ней такое рассказывали, и в груди у него проснулась боль от внезапной перемены воздуха в этом жарком салоне с бархатной каретной стяжкой[30] и светом от какой-то странной лампы. Сидевшая напротив женщина была в черном с ног до головы, и этот оттенок оказался гораздо темнее, чем запомнившийся ему по ее наряду в тот единственный визит на мельницу. Никакой шелковой отделки или украшений. Ее волосы тоже потускнели, в них струились седые пряди, словно дым. Лишь огонь во взгляде не изменился.

– Полагаю, – пробормотала она, – ты считаешь нас смертельными врагами?

– А разве мы не такие?

Она взмахнула рукой.

– Между нами простая конкуренция, как между тобой и такими же мельниками. И я никогда не…

– Такими же мельниками! – прохрипел Натан и закашлялся. – Нас осталось очень мало.

– Но, когда ты говоришь «нас», Натан, почему исключаешь меня? Мы производим одинаковый продукт. Я торгуюсь за то же самое зерно в тех же самых залах. И мы с тобой… Есть новая наука. Называется френология, и она позволяет определить характер мужчины – и женщины, разумеется – всего лишь по форме бугров на черепе. Я сама прошла через такое исследование, и оно показало, что я упряма и своевольна, часто в ущерб собственным интересам. – Она попыталась улыбнуться. – А ты… – Она потянулась через салон. Ее пальцы коснулись его лысой головы. – Теперь тебя легко изучать, Натан. И даже не нужно быть экспертом, чтобы понять, что ты во многом такой же. Полагаю, ты помнишь, какое предложение я тебе сделала… – Паровая карета, шумная и неуклюжая, тряслась и дергалась на ходу. – Мы могли бы поделиться друг с другом навыками. Это по-прежнему возможно. Конечно, мне приходится нанимать людей из новых гильдий, чтобы они брали на себя множество магических и технических особенностей работы паровой мельницы. Их разговоры о давлении и реконденсации, странные заклинания – я с трудом понимаю, что к чему, даже когда они не говорят на языке своих гильдий. Когда-то я могла щелкнуть пальцами… – Она так и сделала. Огонек не появился. – И эта твоя мельница. Ты дышишь пылью, и последствия очевидны кому угодно. Мы по-прежнему можем…

Она замолчала. Машина с грохотом и плеском ехала сквозь ночь, по лужам, оставляя след из искр и пламени.

– Знаешь, в этом нет смысла, – сказала она наконец, когда они приблизились к Стагсби. – Невозможно сопротивляться тому, что уже произошло. Те люди, что называют себя по-дурацки и причиняют такой ущерб. Они вообразили, что играют в какую-то игру, но это не игра. Блюстители их…

– Не это главное – кто-то должен бороться с паром!

Морщинки вокруг ее глаз стали глубже.

– Натан, ты борешься не с паром. Ты борешься с самим временем.

Ветра теперь были Натану ближе, чем зерно и мука, и даже ближе, чем сама мельница. С работой или без работы, как бы ни вели себя воздух и облака, ветра кружили подле него и холма. Он разговаривал с ними в сарае, снимал с крючков, гладил израненное, беспокойное пространство, окружавшее каждый узел, выносил наружу. Пока мир за пределами холма Берлиш занимался тем, что его ныне интересовало, мельница Натана крутилась, и он крутился вместе с ней. Он смеялся и танцевал. Пронизывающие ветра с темного севера впивались в его плоть и превращали сердце в кусок льда. Весенние резвились и дурачились, усеивая небо кружевными перистыми облаками. Стоило пропеть заклинание, вынуждавшее узел развязаться, ветер с гулким шорохом взвивался, хватал мельника за руки, а мельницу – за крылья. В такие моменты радостного освобождения Натану казалось, что он и сам превратился в воздух и что пределы его познания расширились. Сквозь круговорот радужных бликов мелькали другие Линкольнширы. Он видел противосияние[31] более ярких закатов, блеск разных лун. Все это напомнило Натану о затерявшемся в прошлом мгновении – до чего же оно казалось невозможным, нелепым, – когда он, богоподобный, глядел сверху вниз на яркий, струящийся гобелен размером с целую вселенную, где все кружилось подобно колоссальной машине. Он видел, как города достигают пика развития и приходят в упадок. Он видел пришествие огня и льда, видел, как огромные горы поднимаются и раздвигают океаны. Видел стеклянные башни и блеск проворных машин, мчащихся по магистралям, озаренным мерцающим светом. Кажется, он даже видел Рай, когда солнечный блик вспыхнул на серебристых крыльях где-то посреди облаков. Видения блекли, стоило мельнице принять напор ветра на себя, но не покидали его полностью. Они возвращались вместе с ветрами, когда он лежал на койке и безуспешно ловил порхавшие вокруг обрывки сна. Они возвращались, притихнув, без стонов, воплей и рева, а обернувшись шепотом лесов, вздохами пустынь, шелестом блистающих волн, шуршанием юбок. Они колыхались над ним, и он колыхался вместе с ними, а потом позволял заключить себя в благоухающие объятия. То погружаясь в сны, то выныривая, Натан смеялся и танцевал.

Купив множество ветров у торговца во время последнего визита, Натан расходовал их не слишком экономно. Иногда, в дни твердого неба и земли, обернувшейся миражем, он тщетно высматривал характерный силуэт на ведущей из долины тропе, которой мало кто теперь пользовался. Торговец так и не появился, и Натан в глубине души знал, что не появится, – не из-за нескромных вопросов, не из-за денег, которых у мельника больше не было, а потому что ремесло этого человека было связано с мельничным делом и тоже пришло в упадок. Натан даже слышал, что моряки – несомненно, для гильдии торговцев ветрами они были еще одним рынком сбыта продукции, – теперь устанавливали на палубах кораблей хитроумные латунные устройства, которые могли во время мертвого штиля вызвать ветер, наполняющий паруса. Это отчасти напоминало байки, которые рассказывают в дымной пивной, еле ворочая языком, но Натан уже понял, что мир в основном стал именно таким. Он все равно ждал торговца ветрами в те унылые дни дурной погоды, которые теперь как будто случались все чаще, но на самом деле понимал, что знакомый силуэт никогда не проступит в дыму и мареве долины. Те последние покупки, те изобильные сокровища были подобны потоку муки в спускных желобах, когда загрузочные бункеры почти опустели. Скоро не останется ничего, кроме пыли.

Натан берег последние ветра, как голодающий – тающие запасы пищи. Он мысленно с ними забавлялся, носил с собой, разглядывал, нюхал, пел им, ощущал вкус воздушных течений во рту. Неизбежно наступал момент, когда надо было отпустить очередной ветер, и все закончилось слишком быстро. Но как же они были созданы, откуда взялись? Теперь вопрос мог бы показаться несущественным, однако он не давал Натану покоя. Мельник изучил узлы с удвоенным вниманием, не только чтобы ощутить, как бушует связанная сила, но чтобы вникнуть в истинную природу пут. Конечно, он всегда понимал, как их развязывать – это было столь же просто, как поднять мешок с зерном при помощи лебедки, – а вот с завязыванием все обстояло совершенно иначе. Он водил пальцами по длинному извилистому узору, который всегда был одним и тем же, независимо от материала. Он изучал изгибы, оставшиеся на бесполезном мусоре после того, как ветер улетел. Поскольку запасы так истощились, а торговец исчез без следа, мельник решил, что стоит попытаться самому поймать какой-нибудь ветерок.

И да, это и впрямь оказались всего-навсего ветерки. Им точно не хватало чего-то жизненно важного, пусть он и припоминал, как торговец ветрами обмолвился, что это важное успели подчистую высосать из самой земли. Так или иначе, невзирая на угрызения совести, Натан иногда покидал мельницу на несколько часов, чтобы собирать травинки или бродить по окрестностям среди живых изгородей в поисках клочков овечьей шерсти, оленьей шкуры, змеиных выползков – всего, что можно завязать в узел и через что когда-то могли дуть ветра. Узлы выкручивали ему пальцы. Ранили в самое сердце. Расплывались перед глазами. Что бы ни оказывалось заточено в них, оно не исчезало полностью, потому что, когда мельник их развязывал, они вздыхали, осеняя его дуновением безвозвратно ушедшего времени года. Этого было недостаточно, чтобы привести в движение огромные мельничные крылья, но вполне хватало, чтобы облегчить дыхание в самые трудные ночи, когда легкие как будто сжимались в грудной клетке, и сделать очередной пожар, устроенный Людьми Будущего, ярче и зрелищнее.

Торговец ветрами так и не вернулся, но на мельницу на холме Берлиш то и дело являлись другие гости. Мужчины с тростями и женщины в экстравагантных шляпах, добравшись первым классом из центральных регионов Англии почти до самого Стагсби, поднимались летними вечерами на холм и с улыбкой спрашивали, сколько будет стоить экскурсия с гидом. Натан поначалу был чуть менее резок с художником, который притащил с собой коробки, холсты и мольберт, но разглагольствования на тему запечатления мельницы для потомков испортили мельнику настроение, и этому визитеру тоже пришлось ретироваться. Аналогичная история приключилась с типом, нагрянувшим с деревянным ящиком, в который был вмонтирован выпученный стеклянный глаз, и заявившим, что это причудливое устройство способно поймать в ловушку свет и втиснуть его в рамку.

Поездки в Донна-Нук стали менее регулярными, и последний раз, когда Натан решил навестить мать, выпал на морозный и ветреный зимний день – он высыпал бы в бункеры мешки с зерном, по которому так скучали жернова, если бы это зерно у него осталось. Он надеялся, что на побережье будет легче дышать, чем в тесном вагоне, но, когда брел, ссутулившись, к старому хмелевому складу, засыпанному песком по самые нижние окна, как будто с трудом продвигался сквозь доселе невиданную, чужеродную среду. Матери в комнатке наверху не оказалось, и огонь в камине не горел. Он блуждал по окрестностям, спотыкаясь, и в конце концов нашел ее – сгорбившуюся на дюне, лицом к морю. Ее тело было покрыто инеем, словно легчайшей мукой самого тонкого помола.

Теперь ночи, когда он работал на Людей Будущего, превратились в единственную возможность отвлечься от нужд мельницы. Мир за пределами холма Берлиш все сильнее казался ему темным, безлунным местом, где от взрывов летели во все стороны куски раскаленного железа и высились черные горы клинкера и угля. У Людей Будущего стало лучше с организацией, и места их грядущих визитов держали в секрете от всех, кроме внутреннего круга избранных, войти в число которых Натан совершенно не стремился. Он был рад, хотя и понимал, что «рад» – не слишком удачное слово, просто встречаться с соратниками в каком-нибудь лесочке или на вересковой пустоши, а потом совершать долгий молчаливый марш к очередной цитадели дыма и пламени. Их теперь было так много, и они были предназначены для очень разных вещей. Не только ткачество и мельничное дело, но и молотьба, строительство дорог, ковка металла: столько новых технологий и заклинаний. На лесопилках и даже в печатных мастерских ставили паровые машины, и ряды Людей Будущего неустанно пополнялись теми, чьи профессии оказывались под угрозой. Бледные узколицые мужчины из далеких городов, трудяги с непостижимыми для Натана навыками, стали верховодить, и они гораздо лучше своих деревенских товарищей знали, как надежно разрушить паровой станок. Кувалды, кирки и даже взрывчатка тут не годились. Столь грубый образ действий отнимал много времени, был неэффективным и шумным. Гораздо лучше, объясняли они, непривычно выговаривая слова, использовать мощь и магию самих машин. Натан оценил их хитрые методы: можно было установить два мельничных жернова таким образом, чтобы они, начав крутиться, сами себя разрушили. Также он понимал, до чего умно бросить негашеную известь в холодную топку или вылить патоку в чан с водой, а вот кое-что из более сложных навыков, которыми пользовались новички, – тихие короткие фразы и ряды символов, заставлявшие машины и печи выходить из строя, когда их снова запускали, – слишком уж смахивало на то, чем занимались в самих новых паровых гильдиях. Но что-то надо было делать, и они это делали, и новые Люди Будущего неустанно поощряли использование малых ветров, которые приносил Натан. Он понимал, что особой необходимости в них нет, но призрачные потоки воздуха, создававшие на проклятых мельницах и фабриках зловещую, пробирающую до мурашек атмосферу, стали чем-то вроде визитной карточки Людей Будущего, которую они оставляли по всему Линкольнширу.

Ночи, когда они встречались, не бывали заурядными. Им всегда была свойственна одинаковая смесь страха и оптимистического волнения. Натан иной раз думал, что это немного похоже на полуночную версию тех поездок на поезде на озера, побережье и в горы, которые летом устраивали семьи из больших городов. Некоторые Люди Будущего даже приезжали на очередное место встречи последним поездом в дневном расписании, а домой возвращались вместе с утренним молоком. И вот они собрались в очередной раз в типичном уединенном местечке, хотя Натану пришлось пройти куда более короткий путь, чем обычно. Он даже знал фермера, на чьей земле они теперь стояли; когда-то это был его постоянный клиент.

Опустив лица и сгорбив спины, Люди Будущего в настороженном молчании плелись к своей цели. Как всегда, ночь была безлунной, но Натан хорошо знал эти дороги. Он не считал себя дураком и уже давно ждал тот вечер, когда они отправятся в Стагсби. Годом или двумя раньше он, вероятно, отпустил бы их на дело, а сам вернулся на мельницу или, возможно, даже попытался бы убедить их испортить другую машину. Не в этот раз. Когда он серым утром возвращался домой после очередного пожара, проезжавший мимо торговец зерном остановил безволосых тварей, тянувших его фургон, чтобы спросить дорогу к мельнице Стагсби. По запаху, исходившему от мешков, Натан понял, что хорошего ячменя здесь хватит на несколько дней работы, и с необычным воодушевлением поприветствовал мужчину. Торговец перебил Натана, когда он начал объяснять дорогу. Ну разумеется, ему нужна паровая мельница в долине, а не та, хе-хе, развалина на холме.

Холм Берлиш был всего-навсего незримой тенью во мраке, когда Люди Будущего проходили через деревню, где царила тишина и не горели огни. Приблизившись к закрытым воротам мельницы Стагсби, они увидели тусклый блеск стали. Как уже случалось, один из узколицых мужчин, возглавлявших процессию, что-то проворковал засову, и металл поддался – ворота распахнулись.

В Стагсби-Холле теперь не было ни лужаек, ни деревьев, только кирпичи и грязь. Натан вертелся и крутился, натыкаясь на своих спутников, он не мог удержаться от воспоминаний, не мог не смотреть по сторонам. Это был самый опасный момент в их предприятии. Они знали, что однажды налетят на ловушку, людей с оружием, отряды блюстителей или тех тварей с ядовитыми клыками, похожих на собак, – так называемых злопсов. На самом деле многие Люди Будущего, особенно те, с кого все начиналось, жаждали драки; возникло некое оживление, когда сквозь завесу тьмы блеснули глаза какого-то зверя. Потом раздались сдержанные смешки, мелькнули оскаленные в ухмылке зубы. Всего-навсего осел, старый и шелудивый, привязанный к железному обручу. Похоже, им опять удалось сохранить свой визит в тайне.

Люди Будущего добрались до дверей самой мельницы, которые поддались так же легко, как и прочие преграды. Внутри было тепло, и во тьме что-то мерцало. В топке котла гудело пламя, питаемое достаточным количеством угля, чтобы утром не пришлось его разжигать заново. В трубах, которых коснулся Натан, также чувствовался жар. Мельник уже побывал в достаточном количестве таких сооружений, чтобы некоторые аспекты казались менее странными, но все-таки, особенно когда дверцы топки распахнулись и из нее вырвался свет, он призадумался. Как ни крути, здесь мололи зерно. Хоть это место и было чужим, кое-какие детали – разбросанные мешки, запах подгнившей шелухи, бочки с водой и черпаки на длинных ручках для увлажнения зерна – оказались ему хорошо знакомы. И это еще не все. Натан принюхивался, прикасался. Он так увлекся своими мыслями, что ударился головой о балку и удивленно вскрикнул. На него сердито зыркнули. Тихонько призвали не шуметь. Потирая голый лоб, он осознал, в чем дело. По сравнению с фабриками, которые за недавнее время подверглись их нападениям, здесь было тесно, неуютно и грязно. В конце концов, мельница Стагсби работала в этой долине почти двадцать лет и постепенно устаревала.

Он наблюдал, как узколицые мужчины принялись за работу, тихо забрасывая уголь в топку, чтобы разогреть ее, в то время как их соратники, ухмыляясь, возились с кранами и рычагами, регулирующими давление и нагрев, бормоча свои собственные тайные заклинания. Становилось все жарче. Кирпичи и сталь в машинном зале начали наполняться новой энергией. Балансир паровой машины издал протяжный стон. Шепот, взмах рукой – Натана вызвали к пылающей топке. Ветер, который он держал в руках, был одной из его лучших находок – всего лишь несколько скрученных стебельков заколосившейся травы, но их содержимое казалось одновременно ласковым и резким, как солнечный свет летом, – и было грустно его отпускать, хоть Натан и понимал, что иначе нельзя. Он бросил ветер в пылающую пасть, и пламя заскрежетало зубами. Топка издала гулкий рев. Кашляющего и задыхающегося мельника отшвырнуло назад.

Люди Будущего поспешили наружу, преисполнившись нетерпения и возбуждения. Вновь оказавшись в безопасной прохладной тьме, они повернулись и уставились на сооружение, прикрывая глаза от нарастающего сияния, что лилось из открытой двери машинного зала. Когда этот свет загородил чей-то силуэт, послышались насмешки и разочарованные стоны: надо же, какой-то идиот встал слишком близко и испортил представление.

– Мартин, Артур, Джош!

Голос был женский, и они не узнали ни одно имя из прозвучавших. Когда она повторила призыв и добавила еще парочку имен, а заодно помянула адское пламя и гнев Господень для пущей убедительности, стало очевидно, что вновь прибывшая не рассчитывала оказаться одна против толпы. Люди Будущего издевательски рассмеялись. Вот тебе и наемные головорезы, вот тебе и злопсы… Впрочем, когда грандмистрис Фиона Смит шагнула по лужам навстречу группе мужчин, притаившихся в густой тьме, стало очевидно, что в руках у нее ружье.

– Вы вторглись на чужую территорию! Предупреждаю – я выстрелю… – Она вскинула свое оружие, явно старого образца. – Это вам не какая-нибудь заурядная дробь.

Смех перешел в хохот. Зрелище становилось все интереснее. Когда из каждой щели в здании позади грандмистрис внезапно хлынул свет, она обернулась.

– Что вы сделали с моей…

И тут машинный зал взорвался.

Натан ринулся сквозь обжигающе горячий воздух, падающие кирпичи и комья земли. Полыхало неимоверно – как будто он сражался с самим солнцем. Лежащее впереди тело мерцало, словно двигалось в дикой пляске огня и дыма. Он схватил это тело, потянул, закинул на плечо и поволок по горящей земле, будто ополчившейся против него, и прошла вечность, прежде чем неимоверный жар начал ослабевать. Кашляя и задыхаясь, он положил Фиону Смит на щебень и грязь рядом с тем, что когда-то было озером Стагсби-Холла. Теперь вода в нем была отравлена, и пламя, ярившееся у него за спиной, расцветило ее радужными бликами. Натан все равно неуклюже зачерпнул эту воду, вылил на почерневшую и обуглившуюся плоть, а потом понял, что уже слишком поздно. Над обгорелым телом Фионы Смит плясали язычки пламени и вились струйки дыма, а вот огонь в глазах угасал. Натан наклонился ближе, его руки скользнули по тлеющим остаткам ее волос, и в ее взгляде что-то мелькнуло – быть может, проблеск узнавания, – затем по телу прокатились последние судороги, в которых ощущался намек на избавление, облегчение. Руки Натана что-то плели. Он опустил взгляд и понял, что пальцы, действуя сами по себе, завязали узлом единственную уцелевшую прядь прославленных рыжих волос Фионы Смит.

Подъем в гору еще никогда не давался с таким трудом. Его собственная плоть пострадала от огня. Его легкие склеились, обуглились, забились сажей. Наконец-то добравшись – по большому счету, ползком – до вершины холма Берлиш, Натан сообразил, что впервые в жизни не ощутил витающее в воздухе настроение. Он с трудом выпрямился и огляделся по сторонам: не считая пожара, который все еще полыхал в долине, мир со всех известных сторон света погрузился во тьму, и не было ни малейшего намека на ветер – кроме того, который содержался в последней завязанной узлом пряди волос, срезанной еще горячим куском металла, оберегаемой в кармане скрюченными пальцами, ибо этот ветер был слишком дорог, чтобы отпускать его на свободу.

Натан закашлялся. Еле дыша, попытался позвать свою мельницу. Голос почти пропал: остался лишь шелест мертвых листьев давным-давно прошедшей осени. Казалось немыслимым, что огромная машина откликнется на столь ничтожный зов, но каким-то образом она это сделала – шумная, мощная, но неизменно полная радости. Парусиновые крылья начали крутиться. Натан в глубине души всегда верил, что ветра в той же степени рождаются на мельнице, как и где-то под куполом небосвода, но еще ни разу это не случалось так откровенно, как в ту ночь. Далеко-далеко за луной и звездами расступились облака, распахнулось нечто незримое, и – неуловимый, как грань между вдохом и выдохом, естественный, как гармония в танце, легкий, как греза, и куда более безмятежный, чем любовь, – задул пронизывающий восточный ветер, который проносился над холмом Берлиш чаще других ветров, но в отдельно взятый миг всегда был не таким, как секунду назад.

На мельнице не осталось ни зернышка для помола, но Натан все сделал как положено. Он освободил ее от оков лебедки, тормоза и шкива, позволил деталям невозбранно крутиться, пока каждый механизм из тех, какие он знал и каким пел всю свою жизнь, не превратился в пышущее жаром, размытое вертящееся пятно. Мельница звучала невероятно – казалось, она пела все мыслимые заклинания каждым голосом, когда-либо певшим ей. Натан услышал в этом многоголосом рокоте отца, который звал свою мельницу властно и отчетливо, как ему удавалось когда-то, и мурлыкал что-то себе под нос за работой, и время от времени смеялся лишь потому, что труд доставлял ему радость. Мать звучала мягче, как и остальные жены мельников, также влившиеся в хор. Посмотри, Натан, как он установлен, вон та металлическая лента удерживает его, где надо… Срок его службы истекает… Натан Уэстовер услышал звук, издаваемый стопорившимся валиком, а потом собственный, еще не ломавшийся голос, заставивший деталь вращаться ровнее. Все ветра этой и прочих земель вздохнули вместе с ним, и паруса мельницы крутились, и мир вращался, и небеса распахнулись, и звезды с планетами летели по головокружительным орбитам, и времена года приходили, чтобы уйти. Он увидел, как совсем юная Фиона Смит надувала щеки перед огромным тортом в Стагсби-Холле, когда там еще были лужайки, а дубов не коснулся топор. Увидел ее вновь на этой самой мельнице. У меня к тебе предложение, Натан… Увидел, какой она была на зерновых аукционах, когда ее рыжие волосы пылали в лучах света, падавших из высоких окон, и какой сидела в той причудливой машине, что грохотала по сельской местности, когда в тех самых рыжих волосах вились дымные струйки седины. Он это видел, но острее всего ощущал теплое, мягкое прикосновение ее тела в те восхитительные мгновения, когда единственный раз держал ее в руках на этом самом жерновом этаже, и горячую, поразительную неподдельность вкуса ее губ, ее рта, прильнувшего к его собственному.

Мельница взревела, и Натан взревел вместе с ней. Оси задымились, шарниры взвизгнули, шестеренки полетели во все стороны, а затем, когда что-то окончательно прогнулось и сломалось, верхний жернов в поставе рухнул всей тяжестью на нижний, пробудив визжащий каскад ослепительных искр.

В ту памятную ночь жители деревни Стагсби уже суетились, как муравьи, вокруг останков паровой мельницы, как вдруг они подняли глаза и увидели, что ветряная мельница на холме Берлиш тоже горит. Посреди хаоса выстроилась неровная очередь, чтобы медленно передавать из рук в руки ведро за ведром то немногое, что осталось от озера. Но расстояние было слишком велико, а мельница уже вовсю пылала, ее охваченные огнем крылья крутились во тьме, хотя ветра как будто не было совсем. Вскоре жар стал слишком яростным, чтобы приближаться, и все же многие стояли поодаль и наблюдали, до того ужасным и прекрасным оказалось зрелище – как будто мельница обернулась огромной мифической птицей.

Впоследствии ходило много слухов. Самым популярным в Стагсби было то, что паровая мельница долгое время находилась в упадке и что грандмистрис намеренно подстроила ее разрушение, чтобы получить страховку, только вот внезапность взрыва застигла ее врасплох. Также пользовалась успехом, особенно среди тех, кто имел слабое представление о страховках, идея о том, что она трудилась сверхурочно с одним из своих работников, ну, вы же понимаете, и вот они оба, скажем так, излишне разгорячились. А что касается старой ветряной мельницы, то, скорее всего, она сгорела от искры, взлетевшей на холм при пожаре – все знали, что это место уже было наполовину в руинах и, несомненно, вспыхнуло как спичка. Люди предполагали, за неимением других свидетельств, что мельник погиб на своей мельнице. Поверхностные официальные расследования не дали особых оснований менять свои взгляды. Другая теория заключалась в том, что богатые владельцы новейших машин с конденсаторами пара использовали так называемых Людей Будущего, чтобы устранять конкурентов; она завоевала мало сторонников, да и то лишь среди тех, кто любил тяпнуть.

Вскоре, когда ветер поднял пепел и унес его на запад, а дождь растопил обуглившееся дерево и трава выросла заново, на холме Берлиш не осталось ничего, кроме каменного круга. Паровую мельницу в долине тоже не отстроили заново. Фермеры теперь продавали свой урожай оптом крупным новым фабрикам, тем самым отказавшись от финансовой независимости ради того, что на протяжении некоторого времени казалось вполне достойной ценой. Одна из главенствующих в паровых гильдиях семей купила Стагсби-Холл в качестве загородной резиденции. Вскоре лужайки были восстановлены, озеро почистили и заполнили блистающей влагой; внутри все обставили экстравагантным образом, по последней моде. Руины паровой мельницы укрепили и украсили виноградными лозами и декоративным мхом. Прошло пять лет, и они стали напоминать древний замок, реликвию совершенно другой эпохи. Но многое было известно людям лишь понаслышке. Судя по пыхтению современных экипажей, проезжавших через деревню, в Стагсби-Холле часто устраивались вечеринки, однако они были не из тех, на которые приглашают деревенщин. Нужно было взобраться на вершину холма Берлиш, чтобы по-настоящему оценить, как прекрасно теперь выглядел особняк. А еще понаблюдать, как облака бегут наперегонки со своими отражениями в озере, лучатся солнечными бликами окна, колышется и мерцает листва деревьев; но мало кто, за исключением искавших уединения парочек, предавался подобному созерцанию. Ибо к чему оно, скажите на милость?..

Долгоносики, древоточцы, огонь и крысы – четыре апокалиптических демона в жизни мельника, и из них огонь – самый страшный. Опаленный и помертвевший Натан бросил взгляд на огненную реку, что утекала с холма Берлиш на запад, и подумал: бывают вещи и похуже. По крайней мере, твердил он самому себе, продолжая идти, мельник не покинул свою мельницу, ведь покидать было уже нечего.

Он шел до самого утра, не выбирая дороги, и наткнулся на станцию, которую смутно помнил по своим поездкам в качестве Человека Будущего. Сел и дождался первого поезда, который привез его на побережье. День был ясный. Хотя летний сезон только начался, семьи уже устроились за цветными пляжными параванами[32]. Смеющиеся дети купались на ледяном океанском мелководье или держали в руках веревочки от метавшихся в вышине воздушных змеев. Натан смотрел и чувствовал, как соль обжигает лицо, радовался, что мир все еще вращается и ветра по-прежнему дуют, независимо от того, существует мельница на холме Берлиш или нет.

Рельсы теперь распространились повсюду. Они приводили в невообразимые места, которые как будто не существовали до того, как стальные параллели отыскали к ним путь. Даже когда заканчивалось движение по расписанию и Натан оказывался на пустой платформе, зная, что в такой час поезд не придет, рельсы были готовы нести его дальше, как сверкающая река. Он путешествовал. Он странствовал. Он высовывался из окна вагона, смотрел вперед, на пылающий, дымящийся закат, и слизывал с губ соленую сажу. Он мог бы спеть гудящему воздуху, если бы легкие в груди не омертвели.

Приближалось новое лето, и на полях обширного, изобильного края начал созревать урожай. Натан сидел на ступеньках у моста в прибрежном городке, где мать и дочь кормили гусей и лебедей корочками от бутербродов. Обе были рыжеволосыми. Пальцы Натана сжали завязанный узлом локон, который он все еще хранил в кармане. Мельнику часто хотелось его развязать, и пусть бы последнее ветровое заклинание освободило и его самого. Но он помнил выражение в угасающих глазах Фионы и гадал, что же ему на самом деле удалось поймать; что упорхнет, если он отомкнет западню.

Ночь за ночью он продолжал свои странствия, мчась на север и на юг, и раскинувшиеся вокруг него пейзажи были словно вышиты пламенем во тьме. На рассвете оказалось, что куда ни кинь взгляд, сплошные крыши и дымоходы. Гигантские здания поглотили его, а потом выплюнули на оживленные улицы вместе с мусором и голубями, и он бродил там, глазея по сторонам. Его ругали, на него наталкивались. В обмен на деньги, которых больше не было, делали непристойные предложения. Небо здесь было жестким и серым, а воздух, поднимавшийся ему навстречу из пропастей улиц, отдавал чем-то мерзким. В этом месте не было времен года, или же они представляли собой нечто совершенно особенное. Натан, успевший привыкнуть к приливам и отливам пассажирского моря на вокзалах, растерялся.

Он бродил по темнеющему городу, сворачивая наугад в поисках направления, которое не было ни севером, ни югом, ни востоком, ни западом. Далеко позади строили какое-то огромное сооружение из ферм, которые расчертили небо черными линиями, но люди здесь встречались реже, и те, которые все-таки попадались ему навстречу, бросали на него косые взгляды или убегали с криком и топотом деревянных башмаков. Наверное, подумал Натан, здесь не место тому, кто слоняется без дела. Впрочем, все сильнее казалось, что дело у него все-таки было. Он почти побежал, и мимо проносились кирпичные стены, шелестя эхом его ссохшихся легких. Также шептали начертанные на них светящиеся заклинания и символы. Он был почти уверен, что видел знаки собственной гильдии. Встречались и другие, как будто с привкусом моря. Еще были эмблемы гильдейцев, которые трудились на самых высоких крышах или где-то еще на верхотуре, вдыхая переменчивый воздух и глядя сверху вниз на совершенно другой мир.

Еле дыша, без сил, словно в бреду, он побрел дальше. Увидел какие-то ворота, тропинки. Из глубин земли доносился гул огромных машин. Рассвет открыл иной пейзаж. Натан совершенно изнемог и удивлялся, что все еще может волочить ноги, что его сердце по-прежнему бьется, пусть и сбивчиво, а легкие вмещают хоть малую толику воздуха. Город остался далеко позади – так далеко, что скрылся за переменчивым горизонтом, полностью стерся из памяти и бытия. Испещренные лужами и изрытые колеями узкие дороги разбегались, разделялись, следуя велению покосившихся и пустых дорожных указателей, и вдоль обочин тянулись бесконечные живые изгороди, а также заборы, калитки и ворота, ограды, препоны из веревок, проволоки и колючек. И отовсюду, со всех сторон дул ветер – мир трепетал, покрытый обломками и обрывками, словно принесенными некоей архетипической бурей. Шляпы и шарфы, одинокие туфли, газеты, книжные страницы, зонтики, целые веревки со стиркой, потрепанные флаги гильдий и даже порванные паруса кораблей; все это развевалось, куда ни кинь взгляд, или, умчавшись в небо, кружило там, словно стая одичалых воздушных змеев.

Пальцы Натана вновь сомкнулись на локоне Фионы Смит. Здесь и только здесь таился секрет ее освобождения. Он наконец-то понял цель своих странствий – ему надо было добраться сюда, где бы это место ни находилось, и узнать заклинание, позволяющее развязать последний узел. Но он устал. Он невероятно устал. Прислонившись к очередному пустому указателю, Натан решил, что ходьба – это занятие, которое ему, возможно, еще по силам, а вот по поводу дыхания и стука все более изнуренного сердца он не был так уверен. Но все равно продолжил путь, и ветра, налетавшие отовсюду и из ниоткуда, толкали его, рвали на нем одежду, заставляли трястись то от жара, то от холода, закручивались вокруг него спиралью, завывали и свистели. Затем раздался другой звук – что-то вроде пронзительного крика. Он понятия не имел, что это было, но звук завладел его вниманием.

Еще один забор с поломанными, сгнившими перекладинами, и еще одна калитка, которая то закрывалась, то открывалась на ветру, но не ее петли пронзительно кричали. Натан невольно улыбнулся. Это оказался всего лишь старый флюгер на столбике забора: штуковина с бешеной скоростью вращалась на ветру то в одну, то другую сторону, словно упиваясь им. До чего знакомо, пусть Натан никогда раньше не стоял так близко. Единственная странность, понял он, когда флюгер, продолжая вопить, в очередной раз повернул в другую сторону на своей древней оси, заключалась в том, что от горизонтальных штифтов, которые обычно в таких устройствах обозначали четыре стороны света, не осталось даже ржавых пеньков. Затем калитка снова открылась, и флюгер с визгом указал череду направлений, неведомых компасу, и ветер тоже закружился, подталкивая Натана к тропе, что лежала за калиткой.

Он увидел дом, чьи оконные створки хлопали на ветру, черепица и дымоходы пришли в негодность, а вокруг простирался странный сад. Ощущение размытости, которое Натан испытывал все утро, здесь оказалось еще сильнее. Он увидел деревья, которые как будто цвели, но уже через миг стали просто зелеными, затем побурели и зазолотились, и в конце концов внезапно налетевшая метель ободрала их кроны до черных костей. Розы раскрыли алые уста, а потом зачахли. В этом саду все времена года наступили разом, подумал Натан, еле дыша и продолжая идти вперед, пусть даже зима преобладала над летом, а осень – над весной.

Показавшийся впереди сутулый силуэт был, как и все прочее, будто соткан из переменчивой воздушной материи. Он состоял не только из ветреных дней или внезапных летних гроз, но также из жаркой тишины после полудня, когда как будто не стоит и мечтать о ветре, по крайней мере, до тех пор, пока не увидишь, как нечто отделяется от серого марева, охватившего раскинувшийся внизу мир. Рядом с торговцем ветрами лежал открытый мешок. Он собирал упавшие веточки ближайшей ивы, чья буйная крона все время колыхалась из стороны в сторону, словно танцуя. Где-то в голове Натана флюгер все еще пронзительно кричал, и, вторя этому крику, в груди родились мучительные рыдания. Он понял, что не осталось сил объяснить торговцу ветрами, что ему нужно, и получил избавление, облегчение в тот миг, когда мужчина просто протянул бледную руку, чьи пальцы сами походили на ободранные ивовые прутики, и взял великолепный рыжий локон. Споткнувшись и рухнув в жидкую грязь, Натан Уэстовер увидел, что руки торговца ветрами трудятся не над тем, чтобы освободить последний вздох Фионы Смит, а над тем, чтобы скрутить прядь ее волос новой петлей и затянуть еще один, последний узел.