Весенним утром первого года этого нового и все еще безымянного века Бристольская свалка костей выглядела удивительно красиво. Когда Мэрион шла между большими мемориалами, лица и голоса тех, в память о ком они были воздвигнуты, больше не взывали к ней, и разбитые мраморные фрагменты, которыми вымостили белую дорожку, молчали. Заклинания, вложенные в камни, ослабли, и их воскрешение ни для кого не было приоритетом – меньше всего для Избранных и, возможно, даже для скорбящих семей, которые когда-то сильно на них потратились. Но ей казалось, пока внизу шумел и курился Бристоль, где кипела разнообразная жизнь, что в этом нет ничего плохого. Пришло время похоронить мертвых, а тем, кто еще жив, позволить жить.

Небольшой памятник стоял посреди поля, которое, также заброшенное, заросло высокой травой и цветами. Он был из простого черного мрамора и не отличался особым изяществом шлифовки или гравировки, поскольку каменотесам, как и представителям любой другой гильдии, пришлось заново осваивать свое ремесло. Но его грубая шероховатость казалась уместной, и ее пальцам, скользившим по кривоватой надписи, нравилась холодная завершенность камня.

Здесь покоятся тела

Салли Прайс,

которая жила и умерла до начала нынешнего Века,

и ее отца

Билла Прайса,

Папы – гордого прибрежного моряка.

Дальше была еще одна надпись, совсем мелкая и еще более грубая:

Здесь же нашла последний приют

Мэрион Прайс.

Едва заметная тропа, протоптанная среди колеблющихся колокольчиков и сухоцветов, подсказала, что сюда приходили и другие. Возможно, знакомые последователи, солдаты или речные жители, которых Мэрион Прайс когда-то выходила, или те, кто прочитал о ней в западных газетах и носил с собой дешевенький амулет с ее лицом. Но их было довольно немного, и Мэрион не слишком тревожилась при мысли, что ее могут застать, а еще меньше – что узнают и кому-то и впрямь будет не наплевать.

Выпрямившись, она окинула взглядом луг, в который превратилось кладбище. Она поняла, отчего здесь все так неистово росло и цвело: дело в том, сколько раз землю перекопали, чтобы похоронить погибших во время войны. Нолл мог бы сардонически подчеркнуть, что в последние годы английскую почву особенно хорошо удобрили; впрочем, это замечание уже не казалось ей печальным, колким или даже смешным. Оно просто отражало устройство мира.

Люди устали от Мэрион Прайс и недавней войны, с которой она всегда будет ассоциироваться, почти так же, как и она сама. Они были благодарны за возможность спрятать такие легенды вместе с прилагающимися к ним песнями куда-нибудь подальше и поверить, что она умерла во время перемен, которые и определили облик этого нового, до смерти уставшего мира. Даже ее собственные воспоминания о случившемся в Инверкомбе путались, хотя она знала, что никогда не забудет кровь двух мертвых телеграфистов или изменившуюся ноту песни. Теперь, когда люди говорили об окончании войны, внезапный коллапс электроснабжения и технологий казался частью неизбежного движения к миру. Поговаривали, что Великие гильдии Востока и Запада уже минувшей зимой начали осторожно изучать варианты, а державы континентальной Европы утратили интерес к войне, развернувшейся у них на заднем дворе, и перспектива еще нескольких лет боевых действий казалась невыносимой. Впрочем, напомнила Мэрион самой себе, она и тогда казалась невыносимой. Однако это не мешало продолжать воевать.

Отросшие волосы Мэрион, черные с проседью, были завязаны в хвост, свободная коричневая одежда трепетала на ветру. Она неторопливым шагом направилась по еле заметной тропе к городу, окутанному маревом. Этой весной дым Бристоля пах иначе, и его звуки тоже изменились. Бесполезные трамваи висели на ржавеющих подвесках, в то время как в Лондоне, сообщал Ральф в недавнем письме, они работали на конной тяге и выглядели еще нелепее. Тем не менее их движение и медленное возрождение мира вселяли надежду. Еда была скудной и неважного качества, но никто не голодал, а водопровод и канализация периодически работали, по крайней мере, в городах. Чтобы всего этого добиться, люди прилагали немыслимые по меркам прошлого усилия.

Мэрион покинула нижнюю часть Свалки костей и вышла на улицы Бристоля. Они, во всяком случае, были еще громче и оживленнее, чем раньше, хотя во многом из-за ремонта, которым занимались несколько залатанных дребезжащих машин, приведенных в рабочее состояние без умасливания эфиром. Многие здания, разобранные чуть ли не до замковых пластин, были окружены шаткими строительными лесами, изнутри таскали ведрами щебень, вокруг горели костры, и утро казалось туманным из-за дыма и пыли. Всюду развернулась кипучая деятельность. Не хватало лишь знакомых протяжных гильдейских напевов – и Мэрион по-прежнему считала, что сама навлекла эту перемену, потянув за рубильник в той бутафорской крепости в Инверкомбе.

Она миновала Дингс, а чайки все еще кружили над Эйвоном, и на рынке Апмит все как обычно бурлило и воняло. Это тоже был Бристоль: лица всевозможных оттенков, говоры и акценты всех разновидностей, недоверчивые ругательства на десятках диалектов в ответ на озвученные нелепые цены. На многих красивых бутылках вина, как заметила Мэрион, когда продавец улыбнулся ей и постучал себя по носу, не было этикеток. Оставалось лишь гадать, каким образом не слишком влиятельные государственные службы получали свою долю от этой частной торговли – впрочем, подумала Мэрион, так уж устроен Запад. А вот и медвежья яма, где, если верить плакатам, в качестве главного аттракциона этим вечером выставляли стервятника-ветерана. Несколько ранних пташек легкого поведения расхаживали туда-сюда по Стай, выставив напоказ свой товар на витрине низкого декольте, а за ними над набережной Святой Марии высился лес мачт: корабли, чьи метеовороты теперь были бесполезны, ждали прилива и благоприятного ветра. Сохранившееся со времен жизни на побережье чутье подсказывало Мэрион, что собирающиеся на небе редкие облака предвещали усиление ветра во второй половине дня.

Нолл по-прежнему работал в Бристольской больнице, и она знала, что должна его навестить. Но, как и с Ральфом, предпочитала обмениваться письмами, а не встречаться лицом к лицу. Ей нравились губчатая мягкость переработанной бумаги, чернила из сажи, неторопливость странствий каждого конверта и смутные мысли о том, что он может и не добраться до адресата. Как ни странно, после безудержной непредсказуемости войны ей и другим гражданам Англии пришлось свыкнуться с неопределенностью, свойственной этому причудливому новому миру. О да, именно с неопределенностью воевал Нолл, бросив все силы на то, чтобы представить широкой публике забытую и вновь обретенную теорию врожденной адаптации. Мэрион считала, что рано или поздно найдутся нужные слова, которые позволят описать довольно любопытный феномен языком, понятным Новому веку. Еще она помнила, что Элис Мейнелл сказала про любовь в их последнем связном разговоре. Ее не покидала тревожная мысль о том, что вельграндмистрис стала безупречным воплощением того, во что могли превратиться люди, покорившись исключительно тем силам, которые они с Ральфом когда-то тщились описать. Чего-то не хватало, какой-то фрагмент уравнения был утрачен, и разверзшийся темный провал пожрал все, кроме алчности. Вероятно, Элис считала неизбежным тот последний прыжок навстречу чистой энергии и разуму вычислительных машин, но Мэрион считала еще более неотвратимым тот фатальный шаг с хрустального балкона безумного, разваливающегося гильдейского дома, который вельграндмистрис совершила минувшей зимой.

Чего не хватало Элис Мейнелл, подумала Мэрион, сворачивая к прекрасным зданиям на Бореал-авеню, так это человеческого духа, который питал город, пусть даже на многоярусном фасаде Чертогов колесных мастеров больше не работали фонтаны. Это был тот же дух, благодаря которому Ральфу и Ноллу доставляла удовольствие переписка о теории, не способной полностью объяснить их зарождающуюся дружбу. Для Нолла, претендовавшего на должность старшего профессора в Бристольском университете, где кое-как наводили порядок, изучение жизни было карьерой, в то время как для Ральфа оно оставалось хобби, которому он, как и прежде, не мог уделять столько времени, сколько ему хотелось бы. Но это тоже казалось Мэрион правильным, ведь Ральф, которого теперь часто восхваляли как первого высокопоставленного гильдейца, который заговорил о мире, оставался во главе того, что по-прежнему звалось Великой гильдией телеграфистов, хотя телефонные сети не работали. Несомненно, поддержание связи между частями Англии, которые внезапно оказались отрезаны друг от друга, было важной работой, чем-то сродни жонглированию. Он часто писал о том, что хотел бы приехать в Бристоль, но теперь путешествие занимало почти два дня, и он не спешил рисковать здоровьем или расставаться с семьей. Мэрион в ответ писала, что ему надо отдохнуть и что Флора и Гасси – самое важное из всех дел.

В дальнем конце Бореал-авеню над дымом и копотью высилось огромное здание, когда-то именуемое Чертогами заморских коммерсантов. Оно всегда было необычным, но теперь сделалось еще необычнее. Кораллит, который шестьдесят лет назад обзавелся последними витиеватыми фрагментами, снова пошел в рост. Теперь чертоги были увенчаны «шапкой», из которой как грибы торчали шпили и башенки, и все это покрывали колоссальные полупрозрачные жилы – ночью они светились и пульсировали над городом, озаренным фонарями, словно огромное живое сердце. Кое-кто считал этот дворец, ныне именуемый Домом Избранных, зловещим из-за головокружительно переменчивого внешнего вида, но Мэрион находила его прекрасным. Он напоминал ей скалу, густо покрытую ракушками. В Лондоне старый зеленый зиккурат Большого Вестминстерского парка претерпел в чем-то схожую, хотя на самом деле совершенно иную трансформацию под руководством Сайлуса, и Ральф считал результат еще более поразительным. Но он был лондонцем, что еще он мог сказать?

То, что когда-то было широкой улицей, перегородили заборами, и те, кто охранял этом место, имели при себе раритет Нового века: рабочее огнестрельное оружие. В Бристоле, как и во многих других городах, случались беспорядки и дурно организованные попытки штурма, ближайшие стены были исписаны ругательствами про фейри, гоблинов и дьяволов, но Мэрион заметила, что мерцающие стены самого Дома Избранных остались нетронутыми, и ощутила проблеск сомнений, которые могли бы помешать ей приблизиться к этому зданию, даже если бы рядом не было охранника с винтовкой наготове.

– Родня? – спросил он, бросив взгляд на листок бумаги, который она показала.

Мэрион покачала головой.

– Есть множество Прайсов.

Те, кто проходил мимо по Бореал-авеню, ускорили шаг или осенили себя старыми гильдейскими знаками, увидев, как охранник пожал плечами и пропустил ее в Дом Избранных. Главная арка, частично сохранившаяся от старого здания – Мэрион посещала его однажды, пытаясь разобраться с очередной задержкой в поставке медицинских припасов, – превратилась в каменную радугу, бросающую вызов силе тяжести. Ей пришло на ум, что Избранные знали, как произвести впечатление на людей. Они точно не были глупыми или наивными.

Свет изменился. Город померк. Это что, огромная хрустальная птица пролетела над головой? Нет, всего лишь старый бристольский трамвай на монорельсе, уходящем внутрь здания, – или, точнее, блистающее украшение, в которое превратился этот самый трамвай. И он снова двигался, плавно и целеустремленно, хотя Мэрион понятия не имела, как, почему и куда.

Она уже бывала в этих преображенных чертогах. Но с каждым новым визитом все выглядело по-другому. Огни, формы и цвета двигались столь же неутомимо, как и здешние обитатели, и Дом Избранных действительно казался ей бьющимся сердцем теперь, когда она была внутри него, неслась по чудесным артериям. Она видела чьи-то силуэты или намеки на них. Вокруг было слишком много стекла или каких-то иных завес, чтобы сказать наверняка. Один раз на Мэрион ринулось нечто чудовищное и замерло в тот же миг, что и она; оказалось, это было ее искаженное отражение. Миновав достойные ярмарочного аттракциона подъемы и повороты, пещеры, неотличимые от настоящих, и редкие проблески старой обстановки – бюсты, портреты, тележка носильщика, – она внезапно оказалась в помещении, которое, несомненно, было одним из старых залов заседаний Гильдии заморских коммерсантов. Она вспомнила эти обшитые деревянными панелями стены и собственное бессильное разочарование, когда сидящие за столом мужчины мягко отказались принять ее планы. За окном виднелся почти тот же старый Бристоль, хотя главная башня собора немного накренилась; длинный стол перед нею стоял пустой и пыльный; панели на стенах покоробились от сырости, а расшатавшийся паркет гремел под ногами, пока она шла к сгорбившемуся силуэту сына. Мэрион предположила, что Клейд выбрал это место отчасти чтобы подбодрить, еще – чтобы отдать должное прошлому, а может, подчеркнуть смену ролей и, не исключено, шутки ради; несомненно, причин было множество, ибо Избранными движет совсем не то, что движет обычными людьми.

– Сегодня прекрасное утро. Весна действительно пришла…

«…пришла…»

Мэрион помедлила. Каждый раз, приходя сюда, она говорила себе, что привыкла к тому, что почти не изменившийся голос сына звучит вслух и вместе с тем прямо у нее в голове. Чувство было одновременно интимным и странным, и каждый раз к нему надо было приноровиться заново.

– Забавно, – сказала она, – что каждый год мы наблюдаем одни и те же перемены и все равно удивляемся им.

«Это часть того, кто мы есть».

– Да. – Она улыбнулась, немного расслабившись. – И мы, выходит, в этом смысле одинаковы? Все мы.

Ее глаза привыкли к тусклому свету в комнате, и она увидела Клейда, который все еще был немного похож на прежнего юношу. Это, как она полагала, всегда было самым трудным для семей, которые когда-то храбро приезжали в место, которое они привыкли называть Айнфель, чтобы навестить изменившихся родственников. Это и еще тот факт, что они знали, что ты видишь, и понимали, о чем ты думаешь. Насколько Сайлус был светлым, настолько тело Клейда выглядело темным, его плоть отчасти напоминала влажный прибрежный камень, отчасти – посеревшую кожу того опасливого парнишки, с которым она впервые повстречалась у костров последователей. Его глаза ввалились, углубились и расширились, но все еще напоминали ей о Ральфе.

– И чем же ты занималась?

«…занималась?»

– Всякой ерундой, – сказала она. – Писала письма.

«Выясняла имена тех двух погибших телеграфистов?..»

– И это тоже.

Их семьи теперь владели большей частью денег, которые скопились на счетах Мэрион благодаря брошюрам, некогда изданным от ее имени, но никто из родственников убитых не должен был узнать, откуда эти деньги взялись.

Мэрион и Клейд немного поговорили о семье Прайс. Оуэн, как всегда смелый и непредвзятый, пришел в Дом Избранных на прошлой сменнице, прежде чем отплыть в Испанию. Как и Дениз, после долгих колебаний и сомнений. Она даже заявила, что ей здесь нравится, – в конце концов, она привыкла бродить по чужим грезам. Но мама, которая теперь жила в маленьком прибрежном коттедже в Латтрелле, который Мэрион для нее купила, побывала в Бристоле всего один раз, когда на Свалку костей привезли останки Билла Прайса. С учетом хрупкого здоровья вряд ли она осилила бы еще одну поездку.

– А что насчет тебя?

«…тебя?»

Мэрион пожала плечами. Клейд испустил прохладный вздох и медленно склонил каменное лицо. Одним из многих новых приятных свойств общения с сыном было отсутствие необходимости объяснять, что она чувствует. Он всегда знал. И впервые в жизни она ничего не делала – в этом был весь смысл. Но, даже подумав об этом, она почувствовала отголоски былых угрызений совести.

– Возможно, это из-за весны.

– До чего же вы, люди, беспокойные создания. – «Только взгляни на город снаружи…» – Но именно об этом я и хотел поговорить с тобой, Мэрион. Столько всего произошло за столь короткое время. Мы по-прежнему получаем бесконечные просьбы от гильдий исправить то да се, с угрозами катастрофических или жутких последствий, если ничего не будет сделано. Только вчера мне сказали, что из-за неминуемого прорыва Клифтонской дамбы погибнут пять тысяч человек.

– Тогда их следует перевезти.

– Я именно так и сказал. И людям вполне по силам осушить долину, однако они жаждут всего и сразу, любым доступным способом. Они хотят, чтобы их заклинания вновь заработали, и они хотят электричество – как будто это мы его отняли и можем вернуть. Оно природная сила и существует от начала времен. Я хотел, чтобы они это поняли. Если бы они на самом деле знали, как работают их собственные генераторы, если бы они озаботились тем, чтобы их восстановить или переделать, получили бы столько электричества, сколько душе угодно. Они бы забыли дорогу к Избранным…

– Но они все равно придут к тебе, Клейд, и к твоим сородичам.

– Поэтому я и хотел поговорить с тобой. Буду откровенен. Мне нужна помощь того, кто сможет выступить в качестве надлежащего посредника. Кого-то, кто привык иметь дело с гильдиями. Кто-то, кого они будут уважать и разговаривать, не глотая ругательства. Кого-то, кто, насколько это в человеческих силах, понимает, каково быть по обе стороны баррикад.

«Я?..»

– Кого же еще я мог иметь в виду? Я знаю, я знаю, что Мэрион Прайс, как предполагается, умерла. Но ее можно воскресить. Это добавило бы твоему образу… очарования. Люди прислушались бы к тебе, Мэрион, так, как никогда не прислушались бы к подобным мне.

«Я не Мэрион».

«Тогда кто ты?»

Было слишком легко придумать какой-нибудь расплывчатый ответ, который Клейд понял бы гораздо лучше, чем она сама. Мэрион откашлялась.

– Это единственное, чего я не рассчитываю узнать.

От рокочущего хохота внутри у нее все затрепетало.

– Ты права. – «Ну разве я могу не согласиться…» – И, возможно, эта работа не предназначена для тебя. Возможно, надо дать шанс кому-то еще.

«Какая жалость, что у нас больше нет Владычицы жуков…»

«Или стервятника…»

«Или злопса…»

«Или Иды, которая когда-то была мне так дорога…»

– Я люблю тебя, Клейд. Ты ведь знаешь это?

Каменная голова слегка шевельнулась. Огромные каменные руки легли поверх ее собственных, и прикосновение было призрачно-легким. Ее Милый Мальчик действительно вырос.

«Я тоже тебя люблю».

– Но эта фраза мне никогда не надоест.

– И мне.

Мэрион огляделась по сторонам. В комнате стоял сырой домашний запах. Это немного напомнило ей старый коттедж в Клисте, а также о днях угасания Инверкомба.

– Итак… Что ты теперь собираешься делать?

Настала очередь Клейда колебаться.

– Полагаю, сперва мы должны окопаться. Ненавижу военные термины, но, боюсь, в мире людей они всегда будут уместны. Люди не станут нам доверять, мы всегда будем для них наполовину пугалом, наполовину нежеланным ответом на молитвы. Не мы уничтожили старые гильдии. Они сами себя уничтожили, разделившись по территориальному признаку во время Гражданской войны. Как только люди поняли, что город и семья превыше гильдии, обратного пути не было. Но, по крайней мере, теперь мы, Избранные, можем жить по своему усмотрению. Я тут покопался в архивах. В конце прошлой эпохи одна Избранная также сыграла ключевую роль в развернувшихся событиях. Ее звали Анна Уинтерс, и она основала место, известное как Айнфель, где я вырос. Но она могла сделать намного больше. Были моменты, когда в ее руках оказалась безграничная мощь, однако Анна предпочла ее упустить. Она отказалась от собственной сути, и я не верю, что такой выбор может кого-нибудь осчастливить. По крайней мере, я сам сделал осознанный выбор и рад, что так вышло. Что касается Айнфеля, он не имеет ничего общего с той старой деревней или даже с мифом про фейри. Владычица жуков была права. Место, которое мы искали, превосходит даже Инверкомб, а теперь его тоже нет…

– Кое-кто говорит, что Айнфель находится здесь.

– Это просто еще одно здание. Истина всегда кроется где-то еще. И подлинный Айнфель – не то место, куда можно прийти. – «По крайней мере, не в твоем теле из плоти и крови, мама. Он находится там…»

Клейд махнул рукой, и Мэрион увидела зеркало, висевшее там, где раньше был самый дальний и темный угол этой длинной комнаты. Оно и само ненадолго осталось темным, а затем посветлело и продемонстрировало отражение красивой юной девушки, почти ребенка, которая улыбнулась им, расчесывая свои блестящие волосы цвета воронова крыла.

– Каково это, быть там?

«Я не знаю. Это тот шаг, который даже я пока не в силах осуществить в полной мере».

Спрятав незнакомку в невообразимых матрицах вычислительных машин, зеркало потемнело. Снаружи краски тоже поблекли, и Мэрион увидела, что свежий ветерок гонит тучи над Бристолем.

– Мне нужно идти. Жаль…

«Ни о чем не жалей. И ни за что не извиняйся».

Она улыбнулась.

– Ладно, не стану.

– И куда ты направляешься?

– Точно не знаю. Но скоро пойму.

– Это хорошо. И ты будешь поддерживать со мной связь?

Клейд протянул пальцы – всю тяжелую руку, и Мэрион сжала ее, поднесла к лицу, погладила, поцеловала, почувствовала вкус скалы, омываемой приливом, и соли.

«Всегда».

Затем греза сменилась, она оказалась на улице и быстрым шагом направилась к своему жилищу. Старые силосные башни и сахарные склады все еще были частично заброшены, но из их руин начали подниматься крошечные ростки новых зданий поменьше, винокурен и дробильных цехов. Цены на небольшие партии сахара, которые начали поступать с Блаженных островов, по-прежнему оставались непомерными, особенно с учетом того, что любимый на Востоке гореслад оказалось невозможно вырастить без бесконечного применения заклинаний. Некоторые говорили, что спрос не восстановится – в конце концов, люди годами жили без сладкого, – но, думая о Дениз, Мэрион не сомневалась в обратном.

«Саншайн Лодж» по-прежнему пах и ощущался почти так же, как и раньше. Там, в номере 12А, она сложила свои немногочисленные пожитки в старую холщовую сумку и расписалась в книге, которую ей вручила женщина в сеточке для волос. «М. Прайс» с кляксой на «М», способной превратить ее в «Ж», «Н» или «У»… а может быть, даже «И». Ведь Мэрион была мертва, а Прайс – достаточно распространенная фамилия. Да и кому хотелось думать о прошлом? Направляясь к докам, она решила, что то, как она отныне будет жить, станет гораздо лучшим памятником ее утраченной жизнерадостной сестре, чем все, что когда-либо смог бы создать каменщик. Потому что Салли любила и смеялась бездумно и бескорыстно, и старая, увядающая Мэрион решила, что постарается прожить свою жизнь так же. Захочет поспать – заснет, и проснется, когда захочет, а если потянет всплакнуть, не будет сдерживать слезы. Она тоже научится смеяться. От одной только этой мысли она ускорила шаг, улыбнулась небу, громко хихикнула и чуть не упала, споткнувшись о какой-то канат.

– Ого… это же девчушка из семьи Прайс!

Обернувшись, Мэрион увидела, что крупная чернокожая женщина сидит на скамейке рядом с парой чаек. Теперь ее волосы превратились в белый узел, а черты лица немного обмякли и осунулись, но в ней все еще можно было узнать Сисси Даннинг. Мэрион села рядом с ней, прогнав птиц, которые тотчас же начали жаловаться.

– Девушка из семьи Прайс, – сказала Мэрион. – Вы действительно так обо мне думаете?

Сисси улыбнулась.

– Ты не поверишь, сколько всего я узнала о тебе с тех пор. Мысль о том, что ты все такая же, какой была тем летом в Инверкомбе, помогала мне оставаться в здравом уме.

– Вы хорошо выглядите.

– Ты имеешь в виду, что я старая… валяй, можешь не стесняться.

– В таком случае, Сисси, вы можете сказать это и обо мне…

Две женщины рассмеялись, и те, кто шел мимо, отнеслись бы к их манере держать себя и беседе, принимая во внимание лишь то, что видели: две женщины, черная и белая, одна вступала в средний возраст, другая оставила его позади, и обе вспоминали старые добрые времена, чем теперь часто занимались бристольцы. По крайней мере, Сисси была жива, и дела у нее после Инверкомба шли неплохо. Элис Мейнелл сдержала слово и позволила экономке снова устроиться на работу, а потом началась война, и ее навыки в организации питания и проживания оказались еще более востребованными.

– До того я думала, что моя работа – присматривать за домами. Но я обнаружила, что всегда заботилась о людях, хотя учиться на собственной шкуре сложновато. Дома рушатся… – Она кивнула в сторону необычных новых шпилей Дома Избранных. – Даже величайшие.

Сисси сказала, что уже давно вышла бы на пенсию, если бы гильдия выплачивала ей таковую. В сложившихся обстоятельствах ей приходилось работать. И она часто думала об Инверкомбе. Да, она побывала там – поглядела на бушующее море, ведь больше почти ничего не осталось. Она даже слышала истории, которые рассказывали моряки и жители побережья, и посмеялась над их дикостью. Инверкомб никогда не был волшебным дворцом. Единственными призраками, которые когда-либо посещали его, были те, кого люди вообразили сами. Нет, чего ей не хватало, так это настоящего особняка, прохлады его коридоров, сияния окон, мягкого тепла садов и смеха деловитых горничных. И метеовед Эйрс… она скучала по нему и по той жизни, которую они планировали вести, хотя при первых признаках войны он уплыл бы на каком-нибудь западном фрегате, таким уж он был упрямцем. Скорее всего, она бы до сих пор сидела на этой самой скамейке, по-прежнему не имея приличной пенсии, все еще горевала по нему и гадала, как долго ей удастся продержаться, с такими-то суставами.

– Вы никогда не думали о возвращении на Блаженные острова?

Сисси сморщила нос.

– В мыслях я посещаю другое место. Мы с метеоведом Эйрсом часто гуляем там по белым пескам. Но, насколько я слышала, на настоящих островах такой же беспорядок, как и здесь. Конечно, отменили то, что на Востоке все еще называют рабством. Но стало меньше работы и платят меньше, что, с точки зрения банальной арифметики, усложняет жизнь. Люди на островах говорят об Англии так же, как мы привыкли говорить о них. Те корабли, которые ты видишь уходящими, вернутся не просто с тростником. Все больше и больше людей с таким цветом кожи, как у меня, будут приезжать в Англию и не удовлетворятся тем, чтобы просто подметать улицы, проверяя, действительно ли они вымощены золотом.

– Это пойдет на пользу стране.

– Ха! Попробуй объяснить это обычному гильдейцу. Кража рабочих мест – я это уже где-то слышала. А еще есть эта новая дурацкая теория – если читаешь газеты, то, возможно, слышала о ней, – что все мы произошли от обезьян, нас не сотворил Старейшина, и вся жизнь сводится к тому, кто сильнее ударит. И на собраниях рассказывают, что такие, как мы, африканцы, гораздо более близкие родственники обезьян, чем вы, белые.

– Это не…

– Нет, нет, – перебила Сисси, то ли из упрямства, то ли намеренно неверно истолковав возражение. – Это правда. Плакаты повсюду. Посмотри. – Она кивнула на стену позади них. – Вон там есть один.

Обе женщины замолчали. Как ни крути, они слишком долго не виделись.

– Ну что ж… – Сисси поерзала, собираясь встать. – Пора мне вернуться к работе.

Мэрион ей помогла, взяв за руки, и Сисси, покачнувшись, перевела дыхание.

– Знаешь, из тебя вышла бы хорошая экономка. Такое расточительство… – Усмехнувшись про себя, покачав головой, она повернулась и заковыляла прочь.

Был ранний полдень, и в доках царило оживление, отправляющиеся и загружающиеся спешили воспользоваться благоприятными ветрами и приливом. Паруса гудели, канаты скользили, грузы перекатывались, но все равно было на удивление тихо без дымного гула многочисленных двигателей. Корабли, которые храбро отказались от парусов, теперь разбирались на металлолом на судоразделочных заводах, хотя Мэрион заметила, пока шла мимо, несколько шумных и дырявых посудин, снабженных моторами без эфирного усиления. Клейд был прав; чем меньше Избранные будут помогать, тем лучше для человечества.

Не было никаких сомнений в том, что торговля сократилась. Объявления о поиске матросов, которые когда-то писали мелом на досках рядом со сходнями, теперь были редкостью. Койки также были редкостью, потому что большие пассажирские суда, приползя обратно в порт, как правило, больше в море не выходили, и люди, что бы ни говорила Сисси, по-прежнему стремились покинуть Англию. За погрузочными площадками и эллингами, где все еще витал застарелый запах трюмной воды и патоки, стояло множество никому не нужных и зачастую совершенно непригодных к плаванию судов, и на корпусах некоторых как будто в тщетной надежде были намалеваны предложения о продаже. Ее внимание привлекло одно суденышко. Оно было небольшим и, казалось, нетерпеливо выписывало восьмерки верхушкой своей единственной высокой мачты, пока вокруг него змеился прилив.

Она нашла безработного моряка, который представился владельцем, играющим в карты в старом сарае неподалеку. Переговоры прошли быстро. Мэрион была уверена, что сделка невыгодная, и даже подумала, не участвует ли в воровстве, но, по крайней мере, она знала достаточно морских выражений, чтобы держать старика в рамках. Они договорились. Поплевали на ладони и пожали друг другу руки. Возвращаясь на свое судно после покупки воды и припасов, Мэрион обнаружила, что он проверяет веревки и ржавые крепления и бормочет заклинания, которые больше не действовали. Но маленькое суденышко казалось вполне годным, и они оба сошлись во мнении, что его главной обузой был метеоворот, покрытый пятнами кислоты, ржавчины и машинного льда, бесполезно торчавший посреди палубы. Повозившись с гаечным ключом, напрягая мышцы и заставляя доски трещать, они сняли эту штуку с креплений и покатили к борту. Перевалившись через него, метеоворот сгинул в воде с громким всплеском.

Мэрион отчалила в середине дня вместе с несколькими последними судами, которые торопились миновать Эйвон-Кат, пока не закончился прилив. Зазвенели колокола. Моряки что-то прокричали друг другу. Затем через открытые шлюзы, и более глубокие течения за Эйвонмутом, и более сильный ветер, и весь Бристоль съежился. Она чувствовала, как киль ищет направление, она чувствовала, как руль жмется к руке. Это было место, где Северн и приливы в Бристольском заливе встречались среди изменчивых запахов и ряби на воде. Море или река? Но это судно было гораздо более маневренным, чем та лодочка, на которой она когда-то плыла из Бьюдли, и она позволила ему повернуть носом на юго-запад, к расширяющемуся устью реки. С одной стороны лежал Уэльс, чьи города и горы она так и не посетила, а с другой раскинулись зеленые холмы Запада, озаренные солнечным светом. Севернский мост по-прежнему нависал в целости и сохранности над ускоряющимся течением, словно застывшее заклинание, хотя по ночам он больше не светился. Поговаривали, что к лету он будет вновь открыт, хотя людям придется научиться взбираться на его опоры и красить их вместо горгулий, которых не смогла создать бедствующая Гильдия звероделов. Как и многие другие подобные сооружения, он оказался гораздо прочнее, чем могли себе представить его проектировщики. До чего же странно, подумала Мэрион, что многое в жизни, ныне зависящей от неумолимой физики, по-прежнему остается вопросом веры.

Дальше, хоть вокруг было немало отмелей и буйков, облегчающих навигацию, и на горизонте Бристольского залива все еще виднелась суша, Мэрион безошибочно поняла, что вышла под парусом в море. Она поменяла курс, и нос качнулся, а гик развернулся над растущей глубиной. От штормов минувшей зимы, природных и рукотворных, осталось много плавучего мусора, и огромные острова коричневых водорослей, разлагаясь, излучали жуткое свечение, не имевшее ничего общего с магией. Мэрион чувствовала, чуяла нутром, что это будет хороший год для жителей побережья.

Теперь, когда течения усилились, и как раз в тот момент, когда береговая линия слева должна была стать наиболее знакомой, все сделалось странным. Бухта Кларенс расширилась, а от Дернок-Хед остались только разбивающиеся о берег волны, увенчанные белой пеной. Налегая на руль, Мэрион подвела суденышко так близко, как только осмелилась. Огромные новые утесы были более грубыми и отвесными, но от того места, где когда-то стоял Инверкомб, почти ничего не осталось – даже дальние границы поместья обвалились и изменились. И все же, глядя вниз через борт, проверяя, нет ли препятствий, пока ее судно танцевало на волнах, она на миг уверилась, что видит внизу, среди колыхания морской жизни, тропинки и жестикулирующие статуи, золотое сияние метеоворота и сверкающие высокие окна дома, который она еще часто навещала во сне. Но морские птицы, кормящие свое потомство новой добычей этого сезона, с возбужденными криками носились вокруг нее, и эти воды не были нанесены на карты, здесь не было буйков, предупреждающих об опасности. Повернув руль и ослабив парус, она направилась обратно к более глубоким водам. А после – на юго-запад.