Сигнал, который распространился по Востоку и Западу, пришел не в виде всплеска, а в виде изменения тональности. Всего лишь смена модуляции, и пусть речь шла об обычном звуке, волна тем не менее оглушила машины и системы, с которыми столкнулась, сделала невосприимчивыми к заклинаниям гильдейцев, пытавшихся ими управлять. Возник новый язык, удручающе близкий во всех аспектах синтаксиса к тому, который он заменил, но невероятно трудный для понимания и произношения.

Как и предсказывала Элис Мейнелл, из телефонных сетей сигнал устремился к вычислительным машинам, от них перекинулся в электрораспределительные сети и вскоре затронул все эфирированные устройства и материалы; по меркам промышленно развитого Века это означало практически всё. Даже многие аспекты современной жизни, не связанные с основными системами коммуникации, оказались неосуществимы. Пропали не только электричество, газ и вода в трубах; песня передавалась по воздуху, из рук в руки, из мыслей одного сбитого с толку гильдейца в разум другого. Вскоре другие страны столкнулись с такими же сбоями, и даже метеовороты на кораблях в отдаленных морях закапризничали, прежде чем с последним порывом ветра отключиться. Если точнее, они погрузились в спячку, ибо гильдейцы знали по непрерывному гулу и жужжанию своих машин, что те по-прежнему в рабочем состоянии и полны энергии. Они просто не желали подчиняться.

Были жертвы. Беспорядки. Обрушения зданий. Но песня была скорее упрямой, чем разрушительной. Халлам-Тауэр не рухнула, но ее фонарь застыл, повернувшись на запад, излучая то свет, то тьму. Зиккурат в Вестминстерском Большом парке также не пострадал. То же самое произошло с Севернским мостом и чертогами Гильдии заморских коммерсантов в Бристоле. Как и устройства, которые в них находились, они не разрушились; просто перестали общаться.

В таких обстоятельствах, когда приходилось передвигаться на лошадях и возовиках – и даже те были дергаными, – прошло два долгих дня, прежде чем главы Великих гильдий Запада и Востока вышли на связь. Письменное общение оставалось затруднительным, поэтому они встретились на полпути через Англию, в Меридене. Конечно, было много недоверия и неприязни. Но эти люди знали друг друга. В лучшие довоенные времена они были друг другу родней, любовниками и любовницами, соседями по купе и ресторанным столикам, делились сплетнями. Пока они дрожали в озаренном свечами полумраке заброшенного дома, который их солдаты, отказавшись от бесполезных винтовок, охраняли при помощи мечей, собранных в гильдейских музеях, обсуждение закономерно сосредоточилось не на том, как делить трофеи, а на том, осталось ли вообще то, что можно разделить.

Целую сменницу бушевали грозы, а потом на большей части Запада установилась не по сезону мягкая погода. В Инверкомбе замерзло водяное колесо, однако метеоворот продолжал вызывать волны тепла, такие сильные, что ненадолго наступило лето. Вопреки предсказаниям Ральфа, на деревьях и кустах проснулись почки, а трава зеленела на глазах. Стены потеплели. Низкое зимнее солнце ввиду некоей рефракции обзавелось тенью-двойником, висевшим в безоблачном небе выше и светившим ярче, чем положено.

Последователи утратили стремление к чистоте: окна в особняке распахнули, на лужайках разложили коврики для пикников, да там и оставили, втоптали в землю. Мебель со смехом вынесли на террасы. Вскоре над комодами распустились розы, а часы покачивали маятниками в зарослях мальв. По ночам мерцающие, полные очарования сады казались куда привлекательнее неосвещенного дома, и многие предпочли спать на улице. Конечно, если они вообще спали, ибо не только в Инверкомбе, но и почти по всей Англии наступило недолгое время, когда различие и вражда забылись и всех интересовали только бесстыдные плотские утехи. В ночном воздухе витали шепоты и пыльца, он то и дело оживал, когда трепетали лепестки или чья-та плоть, а еще вибрировал от криков и вздохов.

Старая кровать Ральфа, его прежняя комната – ничто уже не было таким, как раньше, и он уговорил двух последователей вынести его в сад, где до смешного прогревшийся воздух стал горяч во всех смыслах. Он выбрал место у бассейна с морской водой, куда уже притащили диван из павлиньей комнаты. Ральф прилег и взглянул на небо. Бабочки, пробужденные жарой раньше срока, устроились на подушках с вышитыми цветами, вьюнки устремились ввысь с оживающего травяного ковра, а тени колышущихся древесных ветвей скользили по его лицу. Вокруг него дышал Инверкомб, и он дышал с ним в такт. Потом раздались шаги. Они медленно приближались и удалялись, его усталый разум то пробуждался, то засыпал, и Ральф успел решить, что никаких шагов на самом деле нет, когда на него надвинулась чья-то дрожащая тень.

– Ральф…

Голос и лицо были почти неузнаваемы. Но он улыбнулся. Он знал, что настало время почтить бормочущую развалину, в которую превратилась мать, пусть даже он никогда не сумеет ее до конца простить. Скоро все в Инверкомбе привыкли к «старушке Элис», которая ходила туда-сюда с подносами еды для выздоравливающего сына или сидела рядом и разговаривала с ним, как делала во время их давних путешествий по Европе, – на самом деле, теперь это было почти все, о чем она помнила.

Посреди этого буйства зелени дом казался сырым и старым. Он потрескивал и поскрипывал, сдаваясь под натиском плюща, старые балки прогибались, а камни – смещались. Парадная лестница уже не взмывала стрелой, и под гобеленами, снятыми со стен, чтобы обустроить гнездышки для любовников в цитрусовой роще, обнаружилась вздувшаяся пузырями штукатурка. Мэрион изучала незнакомые, опустевшие комнаты или сидела часами в телефонной будке, где в зеркале по-прежнему ничего не отражалось. Она испытывала странное ощущение жизни, из которой исчезла манящая тьма, как будто что-то происходило слишком быстро или медленно, чтобы она могла это заметить. Сады ее не очень-то привлекали, пусть там маргаритки весело пробивались между плитами, которыми были вымощены террасы, а луноплющ успел обвить статуи; устав натыкаться на парочки, которые совокуплялись на вытащенных из дома постелях, она сворачивала к берегу. Там тоже ненадолго воцарилось лето, хотя стоило удалиться от знакомых камней, и вода вдруг стала необычайно холодной, и Уэльс растворился в тумане, которым затянуло все за пределами этого средоточия тепла. Возможно, Инверкомб терял свои дымоходы, но ее берег не изменился, и Мэрион бродила босиком, хотя продолжала чувствовать – особенно в сумерках или когда возвращалась через сады, – что кто-то по-прежнему за ней наблюдает.

На четвертое утро, когда лепестки ранних роз уже осыпались, а поздние желтушки цвели буйным цветом, она повстречала Ральфа. Он был на ногах и прогуливался по саду, опираясь на палку; выглядел лучше, пусть и постарел с почти такой же быстротой, что его все более слабая сенильная мать.

– Ах, Мэрион!

Словно два гостя на званом вечере, не сумевшие друг от друга спрятаться, они испытали мгновенную неловкость, стоя рядом в ярком и душистом свете дня, но она выдавила улыбку, пусть и заметила седину в его волосах, иссохшую, обвислую кожу на лице. Он уже не был прежним Ральфом, и со смутной печалью Мэрион осознала, что они стоят на тропинке сразу за клумбой с пламемаками, где когда-то исступленно занимались любовью. Они пустились в путь, шагая в ногу. Мир как будто затих, и оба согласились, что последователей стало меньше. Если, конечно, эти люди еще называли себя так.

– Кто-то уходит из Инверкомба, кто-то приходит, – сказал Ральф. – В конце концов, кому сейчас есть дело до гильдейских предупреждающих знаков? Новички приносят поразительные слухи. Говорят, что все главные вычислительные машины еще работают, но ими никто не управляет. А ты знала, что между Лондоном и Бристолем заработала примитивная почтовая система? Всадники, пешие гонцы, телеги. Подумать только… мы откатились на триста лет!

– Нельзя же только танцевать и заниматься любовью.

– Ну да, конечно. А знаешь, я так до сих пор и не понял, стоит ли сожалеть о таком повороте. Как бы то ни было… – Он замедлил шаги среди зеленых теней пинария. – Как бы то ни было, Мэрион, я отправил письмо своей жене в Лондон. Только Старейшина знает, дойдет ли оно когда-нибудь до нее, но я буду продолжать писать и отправлять их, пока сам не приеду туда и не спрошу Хелен, хочет ли она, чтобы я вернулся.

– Теперь тебя здесь мало что удерживает, Ральф. Если не считать твоей матери, но, полагаю, ее место тоже на Востоке, если оно у нее вообще есть.

– Я не это имел в виду, Мэрион. Я просто хотел сказать… Я просто хотел сказать тебе, как сильно я тебя любил. – Он засмеялся. – Вот так! – Остановился и повернулся, указывая на деревья, озаренные зеленым светом. – Я это сказал! И взгляни-ка, в мире ничего не изменилось.

– Это неправда, – сказала Мэрион. – Я тоже тебя любила. Просто…

– Просто мы не сумели подобрать нужных слов?

Не задумываясь, не вынуждая друг друга, но разделив некое общее побуждение, они обнялись. Мэрион положила голову Ральфу на плечо. Она ощутила очертания его тела и проблеск плотского желания, а не былую отстраненность сиделки у постели больного. Они поцеловались, и Ральф положил руку ей на правую грудь. Но даже в сияющем саду это был всего лишь призрак былой страсти, и вскоре они отстранились.

– Итак… Ты уезжаешь?

– Нет. – Ральф пожал плечами. – Или еще нет. Та моя ипостась, что остается гильдмастером, мужем и отцом, хочет как можно скорее попасть в Лондон. Но в глубине души я чувствую, что здесь, в Инверкомбе, все еще есть какое-то незаконченное дело. В конце концов, именно отсюда было отправлено заклинание. И, как я уже сказал, ходят очень странные слухи. Так что, думаю, я просто подожду здесь еще несколько дней, буду набираться сил.

– Ты видел Клейда?

На лице Ральфа проступила серая тень былой тревоги, и он покачал головой.

Мэрион было трудно найти Клейда, потому что обычно он был где-то рядом, наблюдал за ней и следовал по пятам. Пока полуголые последователи резвились среди зеленых зарослей, он стремился к вожделенному спокойствию, обретая его на границе тихих местечек, в которых она бывала, в тишине и далеком сиянии ее силуэта, идущего по берегу, и в растерянном, отрешенном выражении, появившемся на ее лице, когда он споткнулся, бредя за ней к дому по озаренным цветами тропам в сумерках.

Иногда он наблюдал и за другими последователями, был свидетелем того, как они возились, хрипло дыша, слушал их мелодичные стоны. Пока его отец, мать и чахлое существо, называвшее себя его бабушкой, были поблизости, Клейд твердил себе, что больше не одинок. Но он чувствовал себя одиноким, и это ощущение усиливалось по мере того, как Инвер-как-его-там все больше напоминал Айнфель – те же запахи, тот же хаос. Он скучал по Иде. Он скучал по Большому Дому и Кузнецам. Он скучал по Осененным. Ему не хватало их песни. На самом деле, Мэрион Прайс стала его единственным утешением, потому что Клейд, следуя за ней по пятам, решил: они во многом похожи. Они были одинаково склонны бродить, глядя на мир широко открытыми любопытными глазами. Каждый предпочитал быть наедине с самим собой, и Клейд эту потребность уважал.

Идя по ее следу – она шла к берегу каким-то непостижимым маршрутом, – пробуя на вкус покрытую росой траву, на которой остались впадины от ее босых ног, Клейд оказался свидетелем того, как Мэрион и мужчина, называвший себя его отцом, повстречались и поговорили. Вздыхающие деревья заглушили их речи, но Клейд не сомневался, что скоро они призовут его из тени, где он притаился. Втроем они будут Смеяться, Обниматься и Танцевать в лучах солнца. Но вместо этого они перестали разговаривать и соединились губами, в точности как все остальные. Клейд разочарованно наблюдал за ними, и все-таки опечалился, когда они отошли друг от друга. В отчаянии Клейд так и остался сидеть на корточках на прежнем месте, и Мэрион Прайс, вынырнув из-за поворота тропинки, увидела его.

– А-а… Клейд. – Когда он выпрямился, на ее лице появилось странное выражение. – Я хочу, чтобы ты мне кое с чем помог. – Она улыбнулась ему, как улыбалась Потусторонним и последователям, когда хотела, чтобы они выполнили какую-нибудь работу. – Немного мрачная история, но надо выкопать могилы для солдат, погибших у фолли. Тебе не придется иметь дело с трупами… – Можно подумать, Клейд ни разу в жизни их не видел. – Мне просто нужно, чтобы кто-то помог вырыть ямы.

Он последовал за ней через заросли травы и цветов к пропахшему плесенью сараю, где она нашла две лопаты. Когда плоское острое лезвие вонзилось в землю Инверкомба, Клейду показалось, что они готовятся похоронить саму войну. Полдень миновал. День выдался не таким жарким, как предыдущий, но от работы стало жарко. Когда яма сделалась достаточно глубокой, Мэрион Прайс, чьи руки были теплыми и скользкими от пота и земли, помогла ему выбраться, и Клейд сделал то же самое для нее. Он обнял ее за талию, когда она прижалась к нему, – и шум деревьев, небесная синева стали отчетливее. В золотистом полуденном свете, когда на лужайке образовались восемь полос тени, словно восемь червяков, он заметил, что цветы позднего лета уже отцвели и скоро завянут. Опершись на лопату, он стал наблюдать, как Мэрион режет дерн, намечая следующую могилу.

– Я рада, что мы сделали это вместе, Клейд. Это не награда, но что-то всегда лучше, чем ничего… – Пели деревья. Ее блузка от пота прилипла к телу и потемнела. К этому времени Клейд уже достаточно хорошо знал, чем отличается женское тело от его собственного, и был озадачен своим бездумным желанием выяснить точную природу тела своей матери. – И я… ужасно об этом говорить, но у меня была сестра, которая заболела и умерла очень быстро, когда я была молода. И когда я смотрю на Ральфа… ну, я удивляюсь, почему его пощадили, а ее нет. – Она рассмеялась. Почувствовав на себе его пристальный взгляд, заново застегнула пуговицы на блузке. – Как будто я все еще надеюсь найти в этом мире какой-то смысл.

– Его нет.

Она напряглась.

– Не обращай внимания на мою болтовню, Клейд. Ты молод и здоров, у тебя прорва времени. Ральф поможет тебе начать новую жизнь, когда уедет из Инверкомба, – у него это получится гораздо лучше, чем могло бы получиться у меня. Просто помни, что та старуха вовсе не милая пожилая дама, какой она кажется. Она…

– Почему ты меня боишься?

Она откинула назад волосы.

– Но я не боюсь.

Запах обнаженной земли становился все сильнее, пока он шел к ней вдоль ряда могил.

– Клейд… я не понимаю…

Но она понимала. В конце концов, если его отец и прочие последователи могли этим заниматься, почему не мог Клейд? И он любил Мэрион Прайс. В этом не было никаких сомнений. Конечно, она, как мать, тоже должна была его любить? Он потянулся к ней, она попятилась, споткнулась об упавшую лопату, и Клейд тоже упал, осознавая ее сопротивление, но еще и то, что он был большим, а она – маленькой, и стоит ему схватить ее за руки, прижать к ароматному осеннему дерну, она не сможет сбежать, пока он не совершит все, что захочет. Но, конечно же, любовь не должна была быть такой, ведь она кричала, чтобы он ее отпустил, и одновременно уворачивалась от его алчущих губ, а потом еще и ударила локтем в висок. Клейд тряхнул головой, у него из глаз посыпались искры. Когда все прояснилось, он увидел перед собой женщину с вытаращенными глазами и распахнутым от ужаса ртом; это заставило его ослабить хватку. Пинаясь и извиваясь, сопротивляясь всеми возможными способами, Мэрион Прайс отползла от него.

Опечаленный и измученный, он лежал, прижимаясь лицом к ароматной земле, и слушал тихий звук ее удаляющихся шагов. Его рука свесилась с луговой травы в одну из могил, и казалось логичным, что ему следует и самому в нее заползти. Он же Милый Мальчик, ему положено упокоиться в мягкой земле. Клейд свернулся калачиком, и воздух остыл, стало совсем темно. Потом начался дождь.

Опавшие листья плотным ковром устилали тропинки, через канавы попадали в бассейны, где вместе с лепестками, семенами, гнилыми плодами и насекомыми – всем, что скопилось из-за быстрой смены времен года в Инверкомбе, – вызвали переполнения и засоры, превратившиеся в россыпь луж, в которых вздувались от сырости шкафы на львиных лапах и истекали радугой красок драгоценные гобелены.

Мэрион провела ночь, скорчившись и дрожа, на железной наружной платформе метеоворота, глядя в беззвездную тьму. Время от времени, когда ветер усиливался и дождь хлестал яростнее обычного, она чувствовала, как конструкция угрожающе покачивается. Погода наконец-то стала обычной, и в Инверкомб ее принесли абсолютно заурядные преобладающие ветра. Она спросила себя, чего же Ральф ждет здесь, а потом предположила, что он мог уже отправиться навстречу прежней жизни и семье, не попрощавшись. Еще Мэрион гадала, зачем она сама задержалась в этом месте так надолго. Но мир за пределами высокой скрипучей платформы, с которой сочилась вода, оставался пустым и бесформенным, даже когда река Риддл с ликующим ревом и грохотом прорвала дамбу далеко внизу. Выйти в этот мир было все равно что шагнуть в зеркало или броситься с края платформы в пустоту.

Ночь была долгой, но на заре оказалось, что Мэрион все еще сидит, скорчившись, на голом мокром железе, и руки у нее посинели, а зубы стучали. Сквозь завесу ливня проглядывал зимний послевоенный Сомерсет: голые деревья, голые серые поля… Сперва показалось, что пейзаж абсолютно безлюдный, но потом Мэрион увидела, как за черной живой изгородью мелькнуло что-то желтое. Два огонька. Желтых, бестрепетных. Она поднялась на ноги, не в силах отвести взгляд от фар единственного в Англии исправного автомобиля, который приближался к Инверкомбу.

Колеса с серебряными спицами прошуршали по мокрому гравию, и машина остановилась у парадной двери Инверкомба. Дворники остановились, фары погасли, и двое мужчин с военной выправкой – пусть на них и не было узнаваемой военной формы – поспешно вышли. Они с подозрением оглядели фасад Инверкомба с плачущими водосточными желобами и голые деревья. Обменявшись кивками, открыли заднюю дверь машины, и оттуда появился некто в темно-зеленом плаще. Выпрямившись во весь рост, он откинул капюшон и огляделся вокруг бездонными серыми глазами.

Сайлус никогда раньше не был в Инверкомбе, но чувствовал, что знает это место слишком хорошо. В неумелой попытке навести порядок в холле расставили несколько ведер там, где сильнее всего текло и капало с потолка, но многие из них переполнились; незапертые ставни хлопали; отчетливо пахло мокрой штукатуркой и испорченными коврами. Это весьма напоминало Айнфель, вплоть до тех задач, которые требовали внимания, но, скорее всего, так и остались бы невыполненными. Сайлус понимал, что особняк не просто болеет, а умирает. От песни – от чар, лежащих в основе, – остался лишь тихий шепот, и его почти не было слышно за плеском набегающих волн, доносившимся из глубоких туннелей. Давнее противоборство приближалось к концу. И Осененные ушли.

Сайлусу почудилось, что эти лица он тоже знает. Да, этот мужчина когда-то едва не умер здесь, потом принял командование большей частью восточных войск во время недавней бессмысленной войны, а затем вновь едва не умер. Теперь он выглядел довольно бодрым, хотя Сайлус видел, что болезнь его ослабила и долго он не протянет. А это, несомненно, та самая женщина, которую он когда-то любил, – мать Клейда, знаменитая Мэрион Прайс, ставшая настолько легендарной, что было трудно поверить своим глазам, особенно если учесть, что она выглядела бледной, насквозь промокшей, настороженной и смятенной. Однако было ясно, что здешние события соответствовали сценарию, восходящему к тем временам, когда третья персона, ныне приближавшаяся к ним, – сутулое нечто с тростью, грохочущей по полу; Сайлус понимал, что должен узнать это существо, но подобное оказалось выше его сил, – властвовала над ним и его желаниями до того безграничным образом, что теперь в это было невозможно поверить. Сайлусу хотелось расспросить Элис, Ральфа и Мэрион про Клейда, который, несомненно, обретался где-то недалеко, но ощущение притаившейся тьмы, головокружительной бездны вынуждало медлить. В последнее время было чересчур много плохих новостей. И боли. Кроме того, он никуда не спешил.

Предложили устроить в плавно разрушающейся западной гостиной Инверкомба то, что должно было стать последним званым ужином в особняке. После недолгих споров два надзирателя Сайлуса – одного назначили бристольские заморские коммерсанты, другого – лондонские Великие гильдии, – не доверявших друг другу гораздо сильнее, чем ему, согласились. Щели в окнах заткнули набухшими от сырости подушками, свечи разместили в том конце стола, где еще не осыпалась штукатурка. Разложили по разномастным тарелкам холодное содержимое консервных банок, для питья принесли кувшины с дождевой водой из переполнившихся бочек. Сайлус не возражал – когда-то они с бедняжкой Идой именно так и жили.

Под стук дождя и столового серебра он попытался объяснить цель своего визита. Выступать перед человеческой аудиторией всегда было трудно, хоть на самом-то деле долго говорить не пришлось, пусть даже вслух. Его, как многих других, призвали и принудили к труду на нужды Западной армии. Последовали годы утомительных путешествий и работы. Далее он попал в плен к восточникам. Сайлус приподнял рукава, чтобы показать посеребренные шрамы от электродов, которые к нему применили на допросе. «Видите, у меня теперь тоже есть Отметина». Шутка всегда казалась Сайлусу хорошей, по-настоящему смешной, но никто ни разу не улыбнулся – ни прежде, ни теперь. Наверное, подумал он, его просто боялись.

– После этого меня увезли на восток. Там были месяцы скуки. Я сидел в крошечной камере с единственной лампочкой, только ей и мог петь. Затем наступила ночь, когда песня изменилась и в один миг все погрузилось во тьму. Люди кричали. Замки отказались повиноваться охранникам. Мне все это казалось такой мелочью…

То, что это была не мелочь, Сайлус понял, когда вывел своих тюремщиков и других узников в хаотичную лондонскую ночь, где не горело ни одно окно и ни один фонарь. Он и теперь понимал масштаб событий. Пусть даже он и другие измененные, Избранные – их теперь называли как угодно или не называли вообще, – которые выбрались, моргая и вопя от страха из своих убежищ, из камер с испорченными замками и бесполезных оков, взялись за дело, чтобы разобраться в новой песне, считая это своим неотложным долгом, работа обещала затянуться на годы. Но Сайлус, который когда-то был человеком, наделенным властью, все еще осознавал ее суть и не намеревался выпускать из своих преображенных рук, поэтому в последующие дни, пока город все сильнее охватывали беспорядки, он шаг за шагом, ранг за рангом восходил к вершинам гильдейских советов. Он снова и снова объяснял, что изменившаяся модуляция – то, что он и другие Избранные могут насвистывать, мурлыкать, петь и вытанцовывать с той же легкостью, что и какую-нибудь трактирную песенку. Ему показали заклинившие оси. Он заставил их вращаться. В качестве более осторожной проверки из какого-то гильдейского дома притащили небольшой электрический генератор. Он тоже ожил. С еще большей опаской Сайлуса доставили к небольшой вычислительной машине в релейном щите некоей младшей гильдии; машина была куда важнее, чем признавали те, кто его туда привел. Он отказался выполнять это задание до той поры, пока не будут выполнены различные условия, касающиеся обращения с другими Избранными. Конечно, гильдейцы могли его убить или заковать в дешевые, неэфирированные цепи, но что бы они делали дальше? А он уже установил контакт с Осененными, которые каким-то образом больше не существовали во плоти, но поселились глубоко внутри сетей, оплетающих всю страну. Постепенно Избранные сплачивались, и на этот раз отказывались от всех условий, кроме тех, которые выдвинули сами. Все упиралось в умение терпеливо ждать. Ну и еще в несколько просьб.

– На этот раз, Элис, я был безжалостен в том смысле, который ты бы одобрила и оценила. Но сам я абсолютно доволен тем, что поступил правильно и сделал то, что было необходимо…

Старуха непонимающе глядела на него через стол, и Сайлус понял, что у нее слабое зрение, и еще, вероятно, ей трудно расслышать его шепелявый голос сквозь шум, который она производила за едой. Из них двоих Элис изменилась намного больше. Она была как этот гниющий дом с дырявой крышей; утраченное и умирающее заклинание. Он знал, что скоро ему придется собраться с силами и заняться расшифровкой застывшей песни Англии, как он пообещал гильдиям Лондона и Бристоля. Но даже когда колеса наконец-то начнут снова вращаться, а генераторы – гудеть, заклинания окажутся не теми, которые их старые хозяева могли бы узнать или вызубрить. В одном, как признался Сайлус со всей искренностью, он был полон решимости. Отныне управлять эфиром будут те, кто от него сильнее всех пострадал и чувствовал его. Это, сообщил он усталым людям за столом, справедливая сделка.

Клейд поднялся из могилы, словно оживший ком грязи, и с первыми лучами зимнего рассвета приполз к особняку. Он пообещал себе, что в последний раз взглянет на дом и уйдет. Тот уже выглядел опустевшим. Большинство последователей ушли, испуганные плохой погодой и слухами об изменившемся мире, и все дымоходы Инвер-как-его-тама упали. К своему немалому удивлению, Клейд увидел перед парадной дверью красивый и величавый длинный автомобиль. Он потрогал хромированные поверхности, покрытые капельками, и кожаную обшивку, вдохнул теплый солоноватый аромат двигателя и прислушался к странной тусклой песне. Как же эта машина сюда приехала, если ничего не работало?

Клейд увидел на террасе отблески света, горевшего в окнах западной гостиной. Сквозь шум ливня услышал голоса и почувствовал кое-что еще. Кое-что утраченное. И знакомое. Присутствие и голос, чье звучание наводило на мысли о плюющемся водосточном желобе, и все-таки этот голос заставил Клейда вытереть лицо грязными руками. Он пересек лужайку, где от воды под ногами хлюпало, и скорчился под мертвыми черными листьями зонтичника, по которым барабанил дождь. Из укрытия он мог заглянуть во французские окна с треснувшими стеклами, но те, кто находился внутри, его не видели и не чувствовали – даже Сайлус, который сидел во главе стола и жестикулировал. Клейд теперь понимал, что так ведут себя наделенные властью.

Он мог сидеть под зонтичником вечно или постучаться в окно и попросить, чтобы его впустили. Сайлус улыбнулся бы ему по-змеиному, и Избранный наконец-то воссоединился бы с Милым Мальчиком, который и впрямь вырос; впрочем, теперь Клейд понимал, что с парнишкой в песне случилось не это. Ибо Милый Мальчик вырос, потому что его закопали в яме вроде тех, которые они с Мэрион копали вчера, и чтобы с Клейдом произошло то же самое, надо было дождаться, пока корни и черви им насытятся. Бывали вещи и похуже, чем превратиться в цветы и листья. Например, нечто, проскальзывающее во взгляде людей в тот момент, когда Клейд попадался им на глаза. Или вопли и сопротивление перепуганной Мэрион Прайс, когда вчера он навалился на нее. Или то, что он никогда не мог по-настоящему быть вместе с Сайлусом. А также с Идой, Фэй или даже Кузнецами, когда они ударяли своими железными руками и пели веселые песни. То, что он так и не нашел своих и свое ни в Айнфеле, ни за его пределами.

Деревья, дождь, голоса, отблески свечей – в саду все шумело и переливалось. Клейд выбрался из своего укрытия, обогнул дом и вышел на лужайку, где вода струилась по забытой стирке. Он вошел в дом через помещения для прислуги, пробрался мимо вышивок в рамках, покрывшихся цветущей плесенью, наощупь отыскал лестницу и устремился вниз.

Темнота сгущалась. В ушах у него уже не шумела гроза, а гулко стонала неутомимая соленая вода, которая колыхалась под Инвер-как-его-тамом с незапамятных времен. На четвереньках, а потом на брюхе он полз во влажной тьме среди рокочущих камней, будто червь. Это было нелегко. Даже опасно. Не то чтобы его тревожила опасность, но эти тоннели были на грани обрушения, а с ними сгинул бы весь мыс с садами и особняком. Еще день, еще несколько часов, и было бы слишком поздно. Однако впереди мелькнул свет, разросся до бесформенного пятна. Насколько мог судить Клейд, он продвигался тем же маршрутом, какой показал отец несколько дней назад, пусть камни и накренились, а в непостижимо изменившемся пространстве поселилось эхо. На миг давление скользкого потолка впереди и сзади Клейда сделалось невыносимым, и он поверил, что и впрямь окажется погребен, но потом его как будто сама земля толкнула в сторону – и оказалось, что он стоит в каком-то коридоре, почти выпрямившись во весь рост. Свет, шум волн и колыхание соленого воздуха указали ему путь.

В маленькой каморке внутри утеса ничего не изменилось. Клейд, с которого трудный путь через хваткие камни смыл грязь и содрал истлевшую одежду, уставился на нишу. Там по-прежнему стояли два сосуда, источающих мерцание. Они пульсировали в такт дыханию моря. Отец, демонстрируя ему эти штуки, говорил о власти и деньгах. И еще что-то про какую-то фиру-метру и новую жизнь для Клейда, который уже тогда понял, что ни за что не сможет так жить. Он взял один из сосудов. Почувствовал энергию его света, услышал ревущую песнь. Это был эфир, доставленный сюда из дальних краев еще до его рождения, когда Мэрион Прайс и Ральф Мейнелл ненадолго вообразили, что любят друг друга, а старое существо по имени Старушка Элис сделала то, за что ее никто так и не смог простить. Ибо это был эфир, и теперь Клейд все решал сам.

Пробка с трудом, но все-таки поддалась, и открытый сосуд до краев наполнился тьмой, запел Клейду, когда тот поднес его к губам. Рука дрогнула в последний момент, когда нахлынула неуверенность, знакомая всем людям. А потом Клейд выпил, и увидел свет, и услышал песню – больше не было ничего.