Клейд бежал по мерцающим ночным просторам следом за Мэрион Прайс и другими Потусторонними. С неба донесся жуткий грохот. Деревья, раскрашенные бесконечной осенью в безумные цвета, вспыхнули. Разъяренный ветер бил его по лицу. Но он был Клейдом, Милым Мальчиком, и это было поле битвы. Ничто не могло его остановить.

Небо вновь рассекла белая рана. Тени распластались на умирающей земле. Что-то вспыхнуло, повалил дым, посыпались камни. Клейд оглянулся на Инвер-как-его-там. Он превратился в центр земли и неба, которые соединялись через колонны света и тьмы. Особняк был войной и бурей, и земля вращалась под ногами Клейда, и воздух на бегу казался ему плотным, неподвижным. Опять вспыхнул свет, на этот раз в отдалении; пролился сверкающим потоком. Клейд нашел Потусторонних, которые прятались в кустах. Его встретили ругательствами и ружейными щелчками.

– Не стреляйте! – Голос Мэрион Прайс. – Клейд… – Ее лицо в полной тишине между громовыми залпами казалось бледнее обычного. Ее сердце. Ее маска. – Ты должен вернуться.

Он покачал головой.

– Здесь небезопасно. – Ее рука на его щеке. На этот раз он не вздрогнул, просто спросил:

– А где безопасно?

Кто-то из Потусторонних хмыкнул. Мэрион Прайс улыбнулась.

– Тогда держись поблизости от меня. Нам надо двигаться дальше.

Клейд понятия не имел, куда они направляются, хотя знал, что нечто жизненно важное следует совершить как можно скорее и тайком – и тогда война закончится. Еще он понимал – как будто такое вообще можно было не понять, когда орудия со всех сторону рокотали свое гулкое «Мэ-ри-он!», – что надо любой ценой защитить Мэрион Прайс. И вот впереди на небольшом холме показались блистающие хрустальные башенки с радужными переливами, похожие на чью-то манящую ладонь.

Странное сооружение из блестящего, как стекло, камня как будто двигалось к ним по разрушенной земле. Почти на месте. Другие Потусторонние вглядывались в наступившую тишину холодными черными глазами своих ружей. Несмотря на причудливый сверкающий облик, это строение с декоративными башенками не было миражом, ибо к нему вела тропа. И упиралась в дверь, к которой побежала Мэрион Прайс, вырвавшись из-под защиты Потусторонних. Клейд побежал следом, и именно в этот миг темноту заполнили вспышки выстрелов.

Элис Мейнелл запустила руку поглубже в свой саквояж и, вдыхая его утраченные чары, сама почти такая же легкая, как вздох, собрала прозрачными пальцами страницы, излучающие дивотьму. Символы – белые завихрения эфирированных чернил, кометы, вращающиеся планеты, звезды на своих орбитах – пели ей песню. Это была та же самая песня, которую слышал обычный точильщик, затачивая нож, – ощущение, подсказывающее, что сотворенное тобой давно ждало своего часа и ты всего лишь протаскиваешь нечто совершенное через крошечную дырочку, проделанную твоим желанием в ткани бытия, – но еще никогда она не звучала так громко. Даже в замковом камне величайшего здания, даже в узах, сковавших Луну с Землей. И даже в момент величайшего из всех творений, когда сам Господь Старейшина повелел вселенной возникнуть. Впрочем, подумала Элис, управляя опадающими хлопьями ночи при помощи чувств, которые больше не могла описать, почти наверняка Он чувствовал себя именно так.

Ее никогда особенно не мучили сомнения, однако все прошлые смелые предприятия казались форменной ерундой по сравнению с тем, что происходило сейчас. Телефон включен? Да, разумеется. Телефоны, как приливы и отливы, времена года и ее неуемное стремление к совершенству, не знали покоя. Зеркало перед нею – установленное, если верить глазам, в старом и сыром кирпичном домике, странно украшенном и освещенном единственной электрической лампочкой, – вспыхивало и искрилось. Голоса мужчин, которыми она командовала и которые теперь слишком ее боялись, чтобы обращаться напрямую, смахивали на крики далеких птиц, и то, что осталось от прежней Элис Мейнелл, отвечало на их вопросы деловым тоном, который восхитил бы ее когда-то. Западные орудия обстреливали территорию. Это было не полномасштабное наступление, но проверка боем, настройка, и она приказала им вести ответный огонь с обманных позиций, не задействовать и не демонстрировать главные пушки – несомненно, враг придерживался той же тактики. Строго говоря, в битве обе стороны были равны друг другу. Единственным, что когда-либо имело значение, была способность одной из сторон поверить в свою победу – и даже это вскоре окажется неважным.

У Элис не было причин лгать Мэрион Прайс. Она действительно в точности просчитала последствия разрушительного заклинания. Восток и Запад, а также земли за их пределами, настигнет паралич. Прекращение военных действий не заставит себя долго ждать. Англия, скорее всего, воссоединится. Даже по меркам, отличным от ее собственных, установившийся по воле Элис мир окажется весьма далеким от идеала. Но такие вещи ее обычно не интересовали; она умела притворяться, что имеет на руках карты, позволяющие направить игру в нужное русло. Ее действия всегда подчинялись логике. Стоило признать, иной раз они приводили к упадку и печали – к этой войне, например, или к чувствам, которые она испытала при виде потерянного и больного сына, – но Элис предпочитала верить, что в этом отношении не отличается от прочих людей. А вот что ее на самом деле выделяло, служило ей маяком, личным маленьким Инверкомбом, так это способность видеть сквозь ворох мелочей скрытые за ними великие истины.

«Теперь, – подумала она, глядя в ждущие глубины зеркала, – я вижу насквозь даже себя». Хоть ситуация и выглядела странно, впереди не было ничего, кроме ясного и продуманного до мелочей пути. Когда заклинание, которое она скоро продиктует Ральфу, подействует, сбудется все, обещанное Мэрион. И еще кое-что. Элис – или то, во что она превратится, – станет частью заклинания и совершит ликующий прыжок в сети, системы и вычислительные машины, от которых будет зависеть Новый век и тот, что последует за ним. Она станет бессмертной. Чистейшей мощью. По сути – и да, новая Элис Мейнелл должна была ею стать – вся страна окажется в ее власти. Перспектива, конечно, открывалась головокружительная. Элис убеждала себя, что ничего не упустила. Она осторожно заглянула в саквояж в последний раз и нанесла немного крема и пудры, добавила толику румян на выцветающее лицо. Потом вспомнила о зеленой бархатной коробочке, в которой долго хранила трофеи, полученные в своих маленьких битвах. Пуговицы, броши, шляпные булавки, подвески – Элис уже не помнила, что кому принадлежало, но все равно их надела. «Это, – подумала она с торжествующим содроганием, поправляя серебряную цепочку с подвеской в виде слезы, – оковы, которые я скоро сброшу».

Затем зазвонил телефон, и Элис по одному только тону поняла, что звонят из Инверкомба и что это Ральф. Она улыбнулась, обрадованная, как обрадовалась бы любая мать, чей сын позвонил, не дожидаясь, пока она сделает это сама.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел мать? Ральфу пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить, как он сидел с ней в застекленном саду ее лондонского дома, где задержалось последнее летнее тепло, и от этих мысленных усилий он совсем обессилел. Он спросил себя, много ли от него осталось и что она подумает о призраке, которым он стал.

– Ральф. – Она, как всегда, видела его насквозь. И, как в старые добрые времена, он почувствовал, что одолевавшие его сомнения и боль начинают рассеиваться. – Мой дорогой. Мы почти у цели.

– Я… – Он замолчал, осознав, что уже не может кашлять. Он с трудом расслышал собственный голос, но знал, что она слышит все. – Я уже не тот, каким был.

– Кто мог бы ожидать иного после такой войны?

Он вяло пожал плечами. Слова им были не нужны в большей степени, чем когда-то. Еще он обнаружил, что может придать существу, которое видит в зеркале перед собой, любую форму, какую захочет. Да, он понимал, какие чувства испытывала Мэрион к Элис Мейнелл. Он даже мог смутно вообразить вестницу возмездия и хаоса – возможно, многие считали его мать именно ею. Но она была не такая. Он-то знал. Он ее любил – как и отец, в чем теперь не было сомнений. Это была самая простая и естественная вещь на свете.

– Как дела у Хелен? Гасси? Флоры?

– С ними все хорошо, Ральфи. По крайней мере, было – но я думаю, что и есть. А будет еще лучше, когда мы покончим с этим делом…

«Но я волнуюсь. Меня надолго не хватит…»

«Ральф, ты не должен так думать. Вспомни все наши долгие путешествия по Европе…»

«Экипажи, фойе, ужины на подносах…»

Ее рука протянулась сквозь зеркало, коснулась его. Он вдохнул исходящий от нее аромат свежего белья, и боль сгинула без остатка. Осененные также были рядом с Ральфом. Как листы бесконечной книги, как солнечные лучи, падающие на побережье. Шепча заклинания, регулируя технические параметры, настраивая входы и степени доступа, Ральф расширил пропускную способность соединения между Инверкомбом и Айнфелем, а также открытыми телефонными системами всего Востока, чувствуя, как им вновь овладевает давным-давно утраченное чувство общности с матерью, а заодно – как крепнут связи с этим домом и всеми его замыслами. Он бы с радостью продлил эти ощущения до бесконечности. Но часть его – та самая часть, которая когда-то лежала в постели и боролась с лихорадкой, в то время как остальное путешествовало по континентам, – почувствовала, как будка содрогнулась от нового снаряда. А потом с настойчивостью, которая взволновала его даже в этом отрешенном и блаженном состоянии, все часы Инверкомба начали бить.

– Вот что покончит с войной, Ральф.

Темные листы с заклинаниями из недр ее саквояжа засияли. Они были похожи на ночное небо или блестящую поверхность воды в летний день, когда солнце светит так ярко, что углубления в сверкающей ряби кажутся абсолютно черными. Он услышал, как они поют. Почувствовал набегающую прохладу. Вдохнул их соленый запах. Под ним притаились невообразимые глубины, и его легкие болели.

«То, что мы делаем…»

На миг проснулись сомнения, и бескрайний океан скукожился до мелкого светлого бассейна для детей в Кайт-Хиллз. Он ощутил горьковато-сладкий привкус хлора и соли.

«Получится ли? Честно говоря, Ральф, понятия не имею. Но…»

Улыбка. Тихий смех. Руки. Защищающие. Поднимающие.

– Мы скоро узнаем.

Они спели заклинание вместе, и Осененные присоединились к ним.

Мэрион Прайс инстинктивно пригнулась, и Клейд, явно привыкший к свисту пуль, тоже пригнулся. Она отползла на несколько ярдов, к углублению в траве. Даже стервятник, покорившись какому-то сохранившемуся воспоминанию или инстинкту, припал к земле. Впереди раздавались звуки глухих ударов, перемежаемые визгом: пули рвали на части злополучного безобидного злопса. Воздух звенел и пел. Потом наступила тишина.

Судорожно втянув воздух, Мэрион поняла, что лежит в луже грязи. Комок земли и травы у самого лица – вот и все, что защитило ее от ружей, которые еще недавно озаряли дульными вспышками тьму, а хотелось бы иметь укрытие понадежнее. Остаться здесь и переждать? Когда тишина затянулась, она спросила себя, притаились ли вражеские разведчики на прежнем месте или бесшумно подбираются все ближе. Возможно, Ральф был прав – заметив чужаков, они отступили. Но разве дезертирам не полагалось первым делом открыть ответный огонь? Она даже не догадывалась, как много неопределенности возникает в тот миг, когда кто-то начинает в тебя стрелять.

Громыхнуло. Опять нахлынула волна света, и бутафорская крепость, высившаяся примерно в восьмидесяти ярдах, озарилась льдистым сиянием, отовсюду с шумом полетели комья земли. Со звоном сыпались гильзы, но Мэрион не шевелилась. Ею завладел страх. Вот так просто. Подобное не происходит осознанно. Тело действует само по себе; ощущение поднимается откуда-то изнутри. Но страх не был ею. В конце концов, она была Мэрион Прайс. И пока рядом с тем местом, где лежали они с Клейдом, сыпались пули, разбрасывая камни и землю, Мэрион вдыхала знакомую вонь страха, дыма и грязи, которую за годы войны много раз смывала с чужих тел. Вонь была знакомая, но в изменившихся обстоятельствах казалась чем-то совершенно иным. Гром как будто стих, и противник перестал стрелять. Зрение Мэрион обострилось почти до сверхъестественной степени. Она теперь видела Клейда куда отчетливее, чем до сих пор. Она коснулась его руки, и он улыбнулся ей в ответ. Он и дезертиры были готовы на все ради нее. И бутафорская крепость ждала впереди. Осталось лишь навести порядок в собственной голове, чтобы вновь начать мыслить разумно.

Тьма вспыхнула, когда обе стороны начали стрелять. Изменившееся восприятие демонстрировало Мэрион траектории пуль как тонкие полосы дивосвета, а еще она различала отдельные ружейные стволы и осознавала силу и целеустремленность, с которой действовали западные пехотинцы, занявшие позиции между ними и крепостью. Кто-то что-то крикнул, взметнулась сигнальная ракета, и все вокруг залил белый свет, куда более яркий, чем недолговечное сияние снарядов. С особым рвением огонь направили на ближайшего дезертира, которому повезло меньше, чем ей и Клейду, припавшим ко дну ложбины. Он задергался, словно марионетка, повернулся, поднялся, побелел, покраснел, а затем рухнул неузнаваемой грудой мяса, из которой торчали осколки костей. Отбрасывая растущие тени, сигнальная ракета с шипением упала на землю. Мэрион осознала, что ситуация абсолютно безнадежная. Вскоре противник должен был запустить еще одну ракету.

Внезапно она вскочила, крикнув Клейду оставаться на месте. Бросилась бежать по кочкам и грязи, поскальзываясь, – и ощущение было удивительное, сродни полету. Бросилась ничком туда, где прикорнул мертвый дезертир. Роясь во влажном и скользком месиве, в которое превратилась его плоть, нащупала его пистолет. Вот-вот должна была случиться еще одна вспышка, но Мэрион уже нацелилась туда, где стоял на коленях стервятник. Она опять побежала и врезалась в мохнатого гиганта, который вздрогнул и зарычал. Даже в полной тьме она отчетливо видела его красные глаза и загнутые черные когти. Снова полыхнула ракета, мир побелел и покрылся черными траекториями пуль, словно шрамами. Кто-то начал кричать, и Мэрион погладила грязную бугорчатую спину стервятника и шепотом, вдыхая зловоние, велела сидеть тихо и не шевелиться. Теперь она не сомневалась, что солдатам Запада приказали охранять фолли. Она потрогала свой пистолет, ощущая каждую борозду и каждый выступ. Как только ракета погасла, ткнула стервятника дулом в бок. Существо взревело, поднялось во весь рост и, пошатываясь, ринулось прямиком к фолли. Мэрион тоже побежала по изрытой земле, поскальзываясь, уклоняясь влево, опять испытывая ощущение полета, в то время как стрелки сосредоточили огонь на стервятнике. Брызги крови летели во все стороны, и все-таки гигант ковылял вперед. Мэрион продвигалась зигзагом. Бутафорская крепость, которую она видела теперь сбоку, становилась все ближе.

Очертаниями архитектурный каприз напоминал замок, но зубчатые стены были всего лишь украшением, бойницы для лучников пустовали – строение совершенно не годилось для той цели, которую имитировало. Вот почему солдатам пришлось окопаться снаружи. Но в этом было их слабое место, ведь они оказались на виду и фактически неподвижны. Обращали внимание только на то, что находилось впереди. По крайней мере, Мэрион надеялась, что ее умозаключения соответствуют истине. Стервятник рухнул замертво. Град пуль перешел в кратковременный дождь.

Солдаты-западники были уже совсем близко, слева от Мэрион. Она слышала, как они что-то шепчут своим винтовкам. Потом вспыхнула еще одна сигнальная ракета, и ей осталось лишь побежать. Она ударилась о стену подстанции, ошеломляюще реальную. Крошки цемента сыпались из-под пальцев, пока она ощупью пробиралась вдоль стены сквозь ослепительно белый свет. Потом, к вящему изумлению, перед Мэрион оказался дверной проем, и она в него рухнула, ударилась коленями о залитый бетоном пол. Внутри было темнее, но не совсем темно – даже когда ракета погасла. Впереди была лестница. Подняв пистолет, тяжело дыша, с трудом веря, что добралась, Мэрион начала подниматься.

С каждым витком узкой спирали свет становился ярче. Послышались голоса, появилось изменчивое желтое свечение. Голоса были мужские, настойчивые, но она не смогла разобрать ни единого слова и не сомневалась, что они начнут стрелять, едва увидят чужачку, если не удастся застать их врасплох. Ее пальцы вновь пробежались по рукояти пистолета. Она беззвучно шептала все те многочисленные молитвы и заклинания, которые услышала когда-то в виде шепотов и заклинаний в палатах для душевнобольных, а кирпичная колонна в центре лестницы завивалась, как будто стремясь отдалиться от непрошеной гостьи, приблизиться к свету наверху. Еще один дюйм, еще одна ступенька, и она точно их увидит. Но этот миг никак не наступал.

Внезапно Мэрион оказалась на краю комнаты, освещенной фонарями, и двое мужчин, присевших над чем-то, повернулись к ней. На их лицах проступило изумление, но Мэрион уже подняла пистолет. Штуковина рявкнула и подпрыгнула в ее руках – шум был просто немыслимый. Мужчин отбросило на стену, которая покрылась красными каракулями, а когда двое сползли на пол, каракули превратились в длинные мазки. Пистолет Мэрион умолк. Комната опять стала маленькой. Вспомнив о необходимости дышать, она двинулась вперед. Странное дело, убитые не носили униформу и, похоже, были безоружны. Осмотрев их, Мэрион нашла талисманы Западного крыла Великой гильдии телеграфистов, а предмет, подле которого они сидели на корточках, был ящиком с инструментами. Так вот кого защищали солдаты Запада, окопавшиеся снаружи, – этих двоих, пытавшихся отключить подстанцию. Что говорил Ральф? Полностью отключить подстанцию было куда сложнее, чем включить, как-то так. Надеясь, что не ошибается, Мэрион попыталась сориентироваться.

Даже когда снаружи гремели выстрелы, внутри бутафорской крепости раздавался лишь приглушенный деловитый гул. Она как будто угодила внутрь тесной копии метеоворота. В опасной близости от того места, где рикошетящие пули повредили стену, находились главные проводники. Словно грибы из анодированной латуни вырастали регистры октав и пространственных измерений. Нашлось даже маленькое кормило, ведь эта древняя подстанция была единственной в своем роде. Множество особенностей отличали реальное устройство от гипотетического, описанного Ральфом, и все-таки Мэрион, касаясь кончиками пальцев проводов и металла, поняла, что суть одна и та же. Когда она приступила к работе, не было слышно ничего, кроме деловитого гула, а потом внезапно нахлынуло ощущение близости Инверкомба. Нет, его подлинного присутствия. Ибо он был рядом, он сложился из кувыркающихся блестящих осколков зеркала, как узор в калейдоскопе, и Мэрион убедилась, что Ральф установил соединение. Она улыбнулась; сдержать улыбку было невозможно. Она помнила заклинание, повороты, действия. И они помнили ее. В тот миг, когда следовало бы тревожиться, она ощущала совершенно неуместное спокойствие. Паника подступила, лишь когда оказалось, что отсутствует предохранитель, последний ключевой фрагмент, замыкающий соединение между Западом и Востоком. Она огляделась по сторонам, сосредоточившись на безликой реальности этого реального места, на пальбе снаружи, которая все еще продолжалась, и на истекающих красным телах телеграфистов-западников, от которых уже попахивало смертью. Мэрион присела на корточки, перевернула их, ощупала промокшие карманы, отбросила бумажник, зажигалку, наткнулась на металлический предмет со знакомыми очертаниями, вытащила его и вставила штырь в розетку, соединила «папу» и «маму». Звук внутри подстанции стал громче. Она почти выполнила свою миссию.

Последний рубильник – большой, т-образный, с керамической ручкой – торчал из прорези в стене под углом сорок пять градусов, и когда она взялась за него обеими руками, возникло ощущение тяжести, явно механического свойства и вместе с тем поразительно волшебное. Мэрион надавила, но окровавленные пальцы соскользнули с белой ручки, покрытой трещинами. Штуковина оказалась упрямее, чем она рассчитывала. Вытерев ладони о шинель, Мэрион навалилась всем весом. Рубильник еще мгновение сопротивлялся, а потом как будто сдвинулось с места нечто огромное, но безупречно сбалансированное. Раздался механический щелчок. Тональность шума, наполнявшего подстанцию, сделалась выше. Мэрион отступила. Что-то изменилось, нет сомнений, но она понятия не имела, что именно. Снаружи тоже наступили перемены. Перестрелка прекратилась.

Мэрион предположила, что сделала все необходимое, и к тому же в комнатке все сильнее воняло смертью. Она машинально, как поступила бы с любым другим трупом, уложила тела мужчин на спину. Поправила их гильдейские значки, прикрыла одеждой глубокие раны. Закрыла им глаза. Они были намного моложе, чем ей показалось поначалу, – наверное, занялись гильдейским трудом уже после начала войны. Один отращивал жиденькие усы, другой грыз ногти, и Мэрион не понимала, что чувствует по поводу содеянного. Снаружи было тихо: дезертиры утратили боевой дух, который помог им выстоять ради нее, а Клейд… нет, Мэрион была не в силах думать о таких вещах. Она опять взяла в руки пистолет. Теперь он вызывал отвращение. Но если бы она здесь задержалась еще на какое-то время, солдаты-западники наверняка поднялись бы и покончили с нею. Мэрион охватило нетерпение. Подняв пистолет, она начала спускаться по узкой винтовой лестнице.

Снаружи все еще была ночь, и ее глаза медленно привыкали к темноте. Неуклюже ступив на скользкую землю, она повернулась, прицелилась во что-то и нажала на спусковой крючок, но пистолет лишь щелкнул впустую. Из тьмы к ней скользнул силуэт, похожий на стервятника. Она съежилась, а потом узнала эти сутулые плечи.

– Мы победили, – шепеляво известил Клейд.

Во время того, что позже стали называть Сражением при фолли, погибло четверо дезертиров, а также злопс и стервятник. Не выжил никто из западников, сбитых с толку отсутствием какой бы то ни было организации нападения и бешеным пылом нападавших; Мэрион, пока они молча плелись во тьме, оставив позади холм с воздетой в запретительном жесте ладонью крепости, решила не спрашивать, что именно случилось с ее защитниками.

Этот звук, его изменившаяся тональность по-прежнему не давали ей покоя, как и убитые. Иной раз такая перемена случается в той части какой-нибудь песни, что сильнее всего берет за душу, и выразить ее словами невозможно. Неужели война действительно окончена? Неужели они сделали хоть что-то из того, что должны были? Она не имела понятия. В тот миг предполагаемой победы Клейд привлек ее к своему большому, поразительно мужественному телу, а она отбросила оружие и, кажется, обняла его в ответ. Но в голове у нее было пусто. Не считая отголосков того ощущения, с которым поддался рубильник. И долгого, бесконечного звука… Так или иначе, пальба прекратилась, и небо над устьем посветлело от первых проблесков зари. Смутно проступали очертания Дернок-Хед, особняка и метеоворота. Инверкомб воссоздавал себя, как и каждое утро на протяжении своей долгой жизни.

Когда они достигли садов и последователи, которых внезапная тишина заставила покинуть безопасные помещения для прислуги, хлынули навстречу вернувшемуся отряду, посыпались вопросы. Мэрион держалась позади и в кои-то веки ее не искали. Этот звук, эта песня… что-то изменилось, какой-то узел, который она долго пыталась развязать, поддался ей. А потом ей вспомнились слова Элис Мейнелл, которая обещала, что послание, разрушительное заклинание, прозвучит в виде трех тактов, выпевающих ее имя. Ну какая нелепость, поверить в такое. И к тому же безмерное тщеславие. «Мэрион». Как же это звучало? Но бесконечный звук, запущенный ею в телефонную сеть, заглушил воспоминания. «Что бы еще ни погибло этой ночью, – подумала она, из последних сил ковыляя по террасе к холлу, – Мэрион Прайс умерла».

Дом казался пустым. Не временно покинутым, а заброшенным. Часы не тикали и не звенели, пока она плелась по коврам, оставляя следы из грязи и кое-чего похуже. Даже когда посветлело за окнами, чьи шторы в суматохе минувшего вечера никто не задернул, в комнатах не шелохнулась ни одна тень. Дверь телефонной будки под парадной лестницей была приоткрыта, внутри сидел всеми забытый Ральф. После стольких смертей было почти странно обнаружить его живым, пусть он и рухнул без сознания прямиком на наборную ручку. Мэрион, за чьей спиной столпился народ, покосилась на зеркало. Оно было совершенно пустым.

Ральф был горячим, слабым и легким.

– Кажется, пушки перестали стрелять, – сообщила она ему, пока вытаскивала из будки, думая о младших членах его гильдии, которых убила.

Ощущая, как Ральф дрожит, она подумала, что они еще ни разу не были так близки за все годы, минувшие после расставания в «Саншайн Лодж», и теперь она в глубине души понимала, что виновна в разлуке не меньше, чем он, и что истинной жертвой случившегося был только Клейд. Но преступления, промахи, войны и убийства, будучи совершенными, исправлению не подлежали. Оставалось лишь предаваться самобичеванию, чем она и занималась.

Пренебрегая вялыми протестами Ральфа, она велела отнести его в старую спальню, а сама, не в силах выносить молчаливые выжидающие взгляды окружающих, вышла на улицу. В партерных садах становилось все светлее. В цепи прудов журчала вода. Плюсовые деревья трепетали ветвями, просыпаясь. Она пустилась в путь по тропинкам, пересекла упругий газон и присела у бассейна с морской водой. Прохладная вода всколыхнулась от прикосновения, и внезапное любопытство заставило Мэрион замереть, чтобы дождаться, пока поверхность успокоится и на ней проступит отражение. Восходящее солнце раскинуло по небу алые знамена, и весь бассейн, впитав кровь, которую она смыла, ненадолго сделался алым. Ее лицо, отраженное в воде, было совершенно неузнаваемым. Мэрион направилась к берегу.

Как бы Ральф ни убеждал ее в обратном, время могло течь вспять, ибо Мэрион всей своей сутью безошибочно чувствовала приход весны; она знала, чем пахнет и дышит весна, она чувствовала, каким неистовым сделался солнечный свет, и видела движенья птичьих стай, похожих на поднятые хлопья пены. Как же просто было бы взять и остаться здесь. Или уйти, сбежать, держа путь вдоль берега, а то и свернуть прямиком навстречу забвению, что надвигалось вместе с приливом. Что, в конце концов, ее сдерживало? Она теперь понимала, что даже к собственному сыну Клейду испытывает лишь смутную привязанность пополам с еще более смутным сожалением. Она не принадлежала ему, а он не принадлежал ей, и сегодня на водах канала не было ни единого корабля, зато Севернский мост висел на прежнем месте серебристой тенью чуть плотнее окружающего воздуха.

Мэрион слишком устала, чтобы наклоняться за ракушками или даже снять свои испорченные ботинки. Но свет вновь померк и сгустился в силуэт среди знакомых камней. Вновь кто-то шел навстречу, и Мэрион спокойно наблюдала, потому что привыкла к призракам. Не Салли, нет. Не Дениз, не Оуэн, не отец или мама и даже не отражение самой Мэрион, хотя в болезненной позе ей померещилось что-то знакомое. Пока нечто пробиралось среди сверкающих приливных луж, оно показалось ей скорее морским созданием, нежели обитателем суши. Ожившая куча водорослей. Принесенный волнами мусор. Обломок рангоута, обрывок парусины. Возможно, умирающая олуша.

– Так и думала, что найду тебя здесь, – пробормотало существо.

Дрожащая рука напряженно сжимала подобранную на берегу палку, под дряблой и рябой кожей проглядывали очертания костей, сплетения жил. Щеки обвисли по обе стороны от усохших губ, но глаза на дне сизых мешочков век глядели с прежним спокойствием, сбивающим с толку. Это была все та же Элис Мейнелл, пусть она и выглядела старухой-береговушкой, способной лишь собирать уголь на границе прилива.

– Вы изменились… – ошарашенно пробормотала Мэрион.

Элис рассмеялась. На ее черепе всколыхнулись остатки волос.

– Да что ты говоришь…

– То заклинание… минувшей ночью… Вы знаете, что произошло?

Вельграндмистрис взмахнула дрожащей свободной рукой.

– А ты не слышишь? Где пушки? Где корабли? Почему мы тут стоим? Я думала, ты умнее прочих береговушек и сможешь должным образом оценить то, о чем говорят твои собственные чувства. Ральф выжил, да? Так и думала, что дом не позволит ему умереть…

– По-вашему, война закончилась?

– Все не так однозначно… и все же я полагаю, что в Лондоне и Бристоле уже идут процессы, нацеленные на это. – Еще один смешок. – Мое собственное войско, несомненно, в смятении. – Хриплый вздох. – Ты получила то, что хотела. И даже не осознаешь этого, не знаешь, что с этим делать. До чего же типично для… – Пока Элис подыскивала нужное слово, на кончике ее крючковатого носа образовалась капля, которую подхватил и унес ветер. Она поглубже воткнула в песок свой костыль. – Для людей. Мы, люди, все одинаковые.

– Вы знали, что фолли будет под защитой. Там погибли люди. Я убила… – Мэрион вытерла лицо. Берег покрылся соленой паутиной. – Я убила двух человек. Западников из вашей собственной гильдии. Они даже не были вооружены. И я…

Тощие пальцы схватили ее за руку и сжали.

– Ты сделала то, что было необходимо. Разве ты могла поступить иначе? Неужели ты думала, что мы можем положить конец войне, не пролив еще немного крови? По-твоему, сейчас люди не умирают в городах, где отключилось электричество? Если мы не слышим пушек, это не значит, что они больше не стреляют. Ради высшего блага надо быть готовым к худшему – и ты, Мэрион Прайс, этого не понимаешь, когда твоя собственная жизнь об этом и вопиет?

– Я всегда старалась поступать наилучшим образом.

– Наилучшим образом! – Элис фыркнула. Ее взгляд блуждал по блестящим залежам фукуса. – Однако ты помогала исцелиться бойцам, вернувшимся с фронта, а кто-то другой изготавливал для них пули, выращивал пищу, чтобы они набили животы, вернулись и опять вступили в битву. Ты разве не понимаешь, что виновна не меньше тех, кто стрелял из пушек? По крайней мере, прошлой ночью ты на время прекратила всю эту белиберду с самооправданиями и хоть раз в жизни сделала что-то от собственного имени. Иначе зачем ты вернулась в этот дом? И почему позволила этим людям идти за тобой? Потому что тебе так хотелось, Мэрион Прайс. Кстати, прошу прощения, что твое имя не прозвучало под конец этой истории, как ты ожидала, но заклинание оказалось еще сильнее, чем я думала. Но ты… ты хотела узнать, каково это – обладать властью, командовать людьми. Жизнь и смерть – вот что бередит твою так называемую душу. А прочее всего-навсего антураж. Ты вообще способна любить, м-м? Думаю, не так, как тебе хотелось бы. Не так, как в твоем разумении ощущает любовь кто-то другой, вроде моего бедного Ральфа. Ах, Мэрион, любовь… Давай-ка я расскажу тебе о любви…

Любовь – чувство, которое движет этим берегом. Любовь – причина, по которой вон те морские птицы кружат и зовут друг друга. Любовь – солдат-насильник или муж, который отправляется на войну, чтобы убивать других мужей. Любовь – это пчела, любовь – это цветок. Любовь – добыча, которую мать приносит в гнездо. Любовь – то, что привело тех печальных женщин в приют святого Альфеджа. Также любовь удержала твоего сына в Айнфеле. Рискну предположить, из-за любви он сейчас чувствует себя таким одиноким. Ибо любовь – то, чем мы пользуемся, чтобы придать нашей жизни видимость смысла, или то, что оплакиваем, когда смысл найти не можем. Любовь привела нас на войну, Мэрион. Любовь к месту, к человеку, к себе, к порядку вещей. Любовь, Мэрион, – слепой инстинкт. Хитрый ход природы, которая тем самым вынудила свои творения совокупляться и защищать потомство. И ты, и я, Мэрион, по какой-то причине – мы чувствуем ее, но не можем выразить – вообразили, что неподвластны ей. Но, позволь заметить, это не так.

Ах, до чего же здорово было бы обретаться в горних высях, в обители чистой энергии и духа! О да, мне это желание знакомо, Мэрион. Совладать с тупой силой, которую вы с Ральфом тщились определить тем летом. Почему врожденная – как бишь вы ее назвали, судьбина?.. – должна управлять нашими жизнями? Мы же разумные существа, мы должны быть выше этого! И да, прошлая ночь. Прошлая ночь… – В набегающей волне прилива песок заблестел и поплыл; Элис, вздрогнув всем телом, чуть не упала. – Я искренне верила, что могу стать чем-то другим. Я тщательно спланировала прошлую ночь. Те смутные силуэты, с которыми ты столкнулась в особняке, – самые тусклые из подменышей, сильнее прочих приблизившиеся к тому, чтобы превратиться в истинные чары. Этим утром их нигде нет, верно?

Мэрион ждала. Карга опять содрогнулась, пошатнулась; обнажила редкие зубы в гримасе – возможно, в улыбке.

– Это могла – должна! – была быть я, Мэрион. Вчера я не сказала тебе об одном: я тоже должна была стать частью заклинания. Я планировала пройти через зеркало, сбросив оболочку, которую ты видишь перед собой. Но вместо этого… вместо этого… я по-прежнему здесь. О, невелика тайна! Я всего лишь старуха, и я бы выглядела еще более нелепо, наштукатурив лицо и залившись духами. Так почему бы не выглядеть такой, какая я на самом деле? Все шансы, какие у меня были прошлой ночью, я по глупости потеряла. Они сбежали от меня в зеркало, а я осталась – такая, какой ты меня видишь на этом берегу. А самое забавное, Мэрион, заключается в том, что я ужасно устала – и теперь мне на все наплевать.

– Вы были такой же, как Осененные?

– Я, безусловно, изменилась. Я считала, что изменилась достаточно. – Она поколебалась, о чем-то размышляя, потом кивнула. Прилив подбирался все ближе, сияя. – Нет, меня остановило не это. Ты вообще слушаешь? Я же пытаюсь объяснить! Я сидела перед зеркалом, готовая к прыжку в тот самый миг, когда ты потянула тот рубильник на подстанции. Мне помешала моя собственная слабость. Мой Ральф. Все дело в… – Она замолчала. Ее лицо болезненно сморщилось. Она выплюнула слово: – Любви! Прошлой ночью я слишком долго колебалась, Мэрион. Боже, помоги мне, я не хотела покидать своего сына… много лет назад, когда ему становилось совсем плохо, у меня была собственная, особая молитва. Я мысленно кричала: «Пусть это буду я!» И прошлой ночью те же слова, та же мысль вернулась ко мне, а потом было уже слишком поздно…

Блестящий мусор, который Мэрион приняла за хлопья пены или кусочки ракушек, прилипшие к одежде Элис, к ее дряблой шее и обвисшим мочкам ушей, были, как теперь стало ясно, дорогими украшениями, бусинами, пуговицами…

– Возможно, Мэрион, мы с тобой могли бы пойти навстречу приливу вместе. Или просто остаться здесь. В любом случае вода скоро нас заберет. Ты же слышишь, как шумит прилив! И ты меня утопишь, Мэрион, или я тебя, и какая разница, кто из нас выживет…

Элис все еще сжимала руку Мэрион, но теперь с мольбой. Несмотря на все прочие эмоции, было трудно не пожалеть эту старуху, настолько непохожую на то поразительное создание, которым она когда-то была.

Мэрион покачала головой.

– Достаточно смертей.

– Смертей никогда не будет достаточно, Мэрион. В этом-то все и дело…

Когда Элис, опираясь одной дрожащей рукой на палку, а другой держась за локоть Мэрион, заковыляла вверх по берегу, сперва показалось, что женщин вот-вот накроет приливом, но их отражения медленно растворились в набежавшей и растаявшей волне, а потом обе добрались до калитки и исчезли в цветущих садах Инверкомба.