В последующие дни и ночи гильдейцы и гильдейки вернулись к своим прежним занятиям. В Инверкомбе хватало работы для целого батальона блудных ремесленников. Электрик и каменщик, кухарка и посудомойка – почти каждому нашлось дело по плечу. Возникали споры о разграничении гильдейских обязанностей, которые могла решить только Мэрион Прайс, а она не успевала со всем справляться, как ни старалась. Тем не менее работа продолжалась, и они, как раньше, продолжали петь ее имя.

Расчистили дымоходы. Развели огонь в каминах. Заполнили котлы, которые тотчас же дали течь. Дом звенел, скрипел и дымился; разыскали лампочки, которые теперь неистово сияли посреди тусклого полудня, ибо генераторы заработали в полную силу. На ветвях сочилась влагой постиранная, отбеленная одежда. И всюду, где развернулась эта кипучая деятельность, люди пели, пока стирали, мыли, вытирали пыль, и запотевшие окна обретали перламутровый блеск. Клейд искал утешения в одичалых садах, в кислом вкусе разбросанных по земле яблок и лимонов, гниющих под дождем. Роскошный, шумный дом сиял, и в нем Потусторонние ели, разговаривали, суетились, расхаживали рука об руку и соединялись ртами – он больше не был тем убежищем, которое когда-то так гостеприимно открылось Клейду. Когда последователи прибыли в Инверкомб, Осененные сбежали в отдаленные пещеры, куда он не мог добраться. Они прикасались друг к другу, кричали, готовили, танцевали, убирали, полировали, ломали, надоедали и ели – это продолжалось днем и ночью, и Клейд чувствовал себя совершенно одиноким. Он бы заткнул уши, но это не помогало от песни Потусторонних.

На третий вечер должны были состояться Танцы. Они называли это Танцами, хотя, насколько мог судить Клейд, эти Потусторонние с тех пор, как объявились здесь, не переставали приплясывать, танцевать и петь под дудку женщины, которая называла себя Мэрион Прайс. Это было уже слишком, и ему снова пришлось выйти наружу, в гостеприимную темноту, через большую главную дверь, где на него зарычал злопс, который теперь стоял на страже. Клейд зарычал в ответ. Инвер-как-его-там был всем, о чем он мечтал, тихой гаванью Сладости и Домом, но теперь ничто не будет как прежде…

Голоса. Лица в ярком свете, льющемся из окон. Поддавшись давним инстинктам, Клейд съежился и спрятался.

– Вдохни этот воздух.

– Как же здесь тепло. Кажется, вот-вот снова наступит весна.

– Самый вкусный сидр, который я когда-либо пробовал.

– Ты бы выпил мочу своей бабушки, чтобы опьянеть.

– О да.

– А знаешь, говорят, что раньше здесь жила не она, а ее сестра.

– Ну, значит, она тоже здесь жила, м-м?

– Вот уж нет. Мэрион Прайс вырастили гоблины в Айнфеле. Вот почему они здесь, прячутся в стенах…

Долгая пауза.

– Говорят, к Рождеству все закончится.

– Выходит, недолго осталось? – Женский смех, тихий и мелодичный.

Клейд понаблюдал, как Потусторонние сплетаются друг с другом. Тем временем Пение и Танцы продолжались, и от них было не скрыться даже снаружи, где он наткнулся на стервятника, которого двое молодых Потусторонних уговаривали выкатить бочку из подвала. Они на мгновение перестали смеяться, когда заметили Клейда. Он побрел дальше. Когда начался дождь, нашел местечко потише и присел там на корточки, слушая, как капает вода, а поющий дом сиял впереди сквозь сверкающее колыхание листьев. По крайней мере, Клейд переставал его слышать, если напевал себе под нос или открывал рот и кричал, глотая барабанивший по голове дождь, холодный и с резким привкусом, и позволяя другой, истинной песне струиться по телу леденящими струйками.

Холод и голод заставили Клейда вернуться в дом, когда ночь уже подходила к концу. Он ожидал беспорядка и вони, но те Потусторонние, кто не Танцевал допоздна, встали пораньше и весело и шумно убирали, мыли, подметали, полировали и раскладывали вещи по местам, пока первые лучи солнца, пробившись сквозь тучи, заглядывали в окна. По коже Клейда пробежали мурашки. У него зачесался нос так глубоко, что не дотянуться. По крайней мере, Потусторонние немного притихли, когда увидели его. Но пауза была недолгой, и Инвер-как-его-там засиял, загудел, словно мотив, который ненавидишь, но не можешь от него избавиться, и от блеска коридоров и поверхностей заболели голова и глаза.

– Передай тряпку.

– Уютненько, совсем как дома, ага?

Но Клейд еще никогда не чувствовал себя в большей степени Не-Дома, чем в Инвер-как-его-таме прямо сейчас: все еще насквозь промокший от дождя, ловя на себе косые взгляды Потусторонних, которые продолжали выпевать имя его предполагаемой матери, он шаркал, чихая, по мягким коврам, с которых убрали милую россыпь ракушек и водорослей. Он терял это место кусок за куском по мере того, как его приводили в порядок. Действительно ли Потусторонние когда-то здесь жили? Какого роста должен быть человек, чтобы ему понадобились такие потолки? И столько комнат для разговоров, еды, сна. Учебная комната для Учения, Рисовальная для Рисования. Тут он чуть не попал под гудящую машину, за которой точно хвост коброкрысы волочился провод, а управляла этой штуковиной женщина в шарфе и фартуке, напевая в унисон. Гудящее нечто всасывало с пола последние остатки драгоценной пыли. Клейд сбежал.

Огромный темный стол в пустой комнате поблескивал, словно озеро в безветренный день. Бывал ли он здесь раньше? Сложно сказать, все чересчур изменилось, однако Клейд заметил внутри сияющей древесины свое подобие. Другие подобия – может, не его, а какого-то угрюмого оборванца, который двигался одновременно с ним, – виднелись в стекле множества картин в рамках, что висели на стенах. Даже окна, с которых стерли туман, бросали ему вызов, сверкая. Он чихнул. Взял нож с полки, где тот лежал и блестел среди множества других ножей – они были словно рыбки, пойманные в сеть, – и кончиком провел по столу, гася сияние. Вот так. Ему понравился скрежет; и, как будто призванная шумом, часть сверкающей комнаты высвободилась откуда-то из-за стула с причудливыми завитушками и зашагала к нему на неполных ногах. Частично она состояла из плоти, да. Частично была настоящей. Но не во всем остальном; впрочем, когда Фэй приблизилась, Клейд почувствовал, что от нее по-прежнему исходил приятный аромат, напоминающий о камнях, воде и тумане. Он заставил себя улыбнуться, хотя и знал, что она не поймет.

– Я сомневался, что ты еще здесь.

«Ты не искал нас, Клейд».

Он пожал плечами. Искать Осененных, которые не хотели, чтобы их нашли, было все равно что ловить листья в бурю. Его взгляд скользнул по Фэй – по тому, что осталось от Фэй. Она была бликами на воде, пролитой серой краской. Присмотревшись, он почти мог вообразить, что видит то недавно преображенное создание, с которым познакомился жарким летом на опушке леса в Айнфеле, но с первой же встречи здесь стало ясно, что те мгновения, хорошие и плохие, сгинули, как будто их вовсе не было. Такова была особенность Осененных. Каждый их миг был бесконечным побегом. Для них ничто не длилось, не оставалось прежним. Конечно, у них еще имелись измененные останки прежних тел, но они не заботились о пропитании, не боялись боли и с радостью исчезали. Первое время, бегая с ними наперегонки в конце осени, которая никак не покидала Инвер-как-его-там, и набивая рот шипучей падалицей, сперва радовавшей, а потом вызывавшей головную боль, Клейд чувствовал то же самое. Ибо он был Клейдом, а песня напоминала песню Айнфеля, которую он услышал, едва открыл глаза впервые в жизни. Но в здешних ощущениях было больше горечи, хотя и сладости тоже, и Осененные всегда ускользали, как бы он за ними ни гнался. Только по ночам, когда многообразная тьма холодала и Клейд искал убежище в доме, который украсил сам себя гирляндами знаков и цепями, они приближались, чтобы насытиться его снами. Море с его все еще незнакомыми запахами и вздохами накатывало вместе с их певучим приливом, и комната с кроватью, которую он чаще всего посещал, облачалась в тленную красу. Теперь он понимал, почему Сайлус всегда предостерегал от общества Осененных. Не из-за того, кем они были, а из-за того, во что они превращали его самого. И дом перешептывался с ними в принесенной течением темной тишине, и поблизости раздавались их шаги, но лишь после того, как его руки и ноги делались вялыми и непослушными. Иногда соприкасался не с чем-то, пребывающим во власти чередования дней и ночей, сменниц или даже времен года, а с чем-то вечным, слишком медленным, чтобы считаться временем как таковым, и он сам, а также измененные и неизменные ползали по этому непостижимому чему-то, как муравьи, которых Клейд когда-то давил или ел, просто чтобы ощутить на языке жгучий привкус, и исчезали они так же быстро.

Он знал, что Осененные могут сделать так, что ты увидишь в них лишь то, что, по их мнению, тебе хочется видеть. Потому на Фэй было лишь подобие одежды, зыбкая дымка, и она казалась насквозь промокшей. Образ Фэй, которую он когда-то знал, а также той юной девушки из Бристоля, о которой мечтал, были для Клейда по-прежнему сильнее, чем все Потусторонние, пришедшие в Инвер-как-его-там, чтобы уничтожить его своей чистотой и шумом. Он увидел, как ее рука, облаченная в серовато-белую сеть, серебристая, как рыбья чешуя в лунном свете, потянулась к столу и длинному шраму, оставленному ножом Клейда. Прошептав сладчайший потаенный фрагмент песни, Фэй заставила след исчезнуть.

«Так лучше».

– Прости, Фэй.

«За что? – Она склонила голову в лучах света, бдительно прислушиваясь, но, похоже, не к нему. – Это не считается. Это просто стол».

– За тот день. Когда я пытался…

– А-а-а-а. – То ли настоящий звук, то ли ветер ударился в стекло. «Я забыла…»

– Я тогда был молод. Я не знал… – Он помолчал, облизывая губы, гадая, чего же не знал.

«Это не имеет значения, Клейд. Ничто не имеет того значения, которое ему придаешь ты. Я удивлена, что ты этого до сих пор не понял».

– Знаешь, здесь сейчас полно Потусторонних, – сообщил ей Клейд, как будто такие новости могли ее встревожить.

«Ты сказал, тот день, Клейд. Тот жаркий день. Да, теперь я припоминаю. Дело в том, Клейд, что я всегда была той, какова я сейчас. Раньше я не понимала, что Бристоль – всего лишь прекрасный сон».

Такие разговоры уже случались. Они терзали его, как чувство, которое возникает, если съешь червивое яблоко, чья мякоть превратилась в кашу. Но от новой попытки, как от яблока, было трудно отказаться.

– Я же тебе говорил! Я побывал в Бристоле – на оружейных фабриках. Он совсем не такой, как ты мне показывала!

Смех Фэй был звонким, как хрусталь.

«Но это не значит, что он не настоящий, Клейд! Чем дальше я ухожу от Бристоля, тем реальнее он становится. Этот дом мне помогает – он слушает. И мне нравится песня его ветреных морей».

Снаружи пылесос еще фырчал по коврам, а крошечное, смутно пахнущее морем и отдаленно напоминающее рептилию существо, в которое превратилась Фэй, протянуло к нему перламутровую конечность, служившую рукой.

«Помнишь, Клейд, как мы прикасались друг к другу…»

Хотя Клейд был уверен, что Фэй ничего не помнит, он видел ее черные как смоль волосы, сияющие в той спальне во сне о Бристоле, среди видов Египта и звуков ночного уличного движения. И она их расчесывала, снова и снова. Искры, мерцание света. Но абажур лампы на ее туалетном столике был украшен перьями чаек, а вместо баночек перед ней громоздились пустые яйцевые капсулы[24], и свет роился и колыхался, пока пылесос продолжал приглушенно стонать.

«Я могла бы стать твоей подводной возлюбленной, Клейд. Я могла бы стать твоей русалкой…»

Клейд, отпрянув, так неистово тряхнул головой, что закружилась вся комната.

Фэй, теперь спокойнее, чем прежде, больше похожая на ту, какой она была, просто смотрела на него.

«Ты становишься тише, Клейд. Я тебя почти не слышу. Ты действительно изменился с тех пор, как появились эти Потусторонние. Когда дом был в нашем распоряжении, мы думали, что ты один из нас. Увы, но теперь ты свою песню утратил…»

Клейд знал, что Избранные – вот такие, настоящие Избранные – давно избавились от способности в чем-то разочаровываться или сожалеть. И все-таки он почувствовал печаль; возможно, свою собственную.

– Только не говори, что сожалеешь, Фэй.

«Я не знаю жалости».

– Сожаление и жалость – разные слова.

«Но всего лишь слова. Ты ими чересчур увлекся…»

– Я не…

Но было слишком поздно поправлять ее, потому что она уже пересекла роскошную сияющую комнату, спряталась за стулом и вжалась в панель на стене. В любом случае, какая разница, что о нем думает Фэй или кто-то другой? Избранный, не Избранный, Потусторонний – он был Клейдом, и это самое важное.

Деловитая суета не унималась. Даже сады приводили в порядок, и костры весело пылали красным, пока дикость Инвер-как-его-тама предавали огню.

– Клянусь Старейшиной! Мне не сказали, что ты здесь.

– Я думал, мы потеряли тебя в Кливе…

Люди все время что-нибудь друг у друга трогали. Руки, плечи, губы.

– Клейд?

Клейд вздрогнул, ожидая увидеть кого-то другого из Осененных. Но это был мужчина, назвавшийся его отцом; он хромал, пошатываясь, по чистым мокрым плиткам, которыми была вымощена терраса.

– А-а, это. – Он коротко взмахнул тростью. – Я состарился раньше времени. Послушай, Клейд, я хочу тебе кое-что показать. Ну, вообще-то, много что…

Дом сиял. Его внутренний свет бил в глаза Клейду.

– Тебе ведь это здесь не нужно? – Одной рукой отчаянно цепляясь за трость, мужчина потянулся другой – почти такой же прозрачной, как у Фэй, – к ножу, который, как понял Клайд, он все еще держал в руке. Чувствуя, как в горле что-то заклокотало, он отпрянул.

– Дело в том, Клейд… – Без бороды лицо мужчины казалось более суровым, худым и серым. – Мы установили несколько правил. И одно из них – никаких ружей или ножей в доме. Ты же понимаешь, что это логично?.. – Клейд уступил холодным безжалостным пальцам и выпустил нож. В конце концов, ему ли судить?

Мужчина двигался медленно. Клейда это не волновало, он привык путешествовать с бедняжкой Идой. Вниз, вниз по ступенькам. Пока они углублялись в туннели и ниши, где висели гирлянды лампочек и воодушевляюще пахло сыростью, мужчина то и дело останавливался, чтобы подышать со свистом, а в перерывах, постукивая тростью, рассказывал Клейду о том, как «это старое место возвращают к жизни»…

В нише рядом с тем местом, где рычали генераторы, притаилась большая машина. Мужчина сказал, она называется «вычислительной», и такими машинами гордятся гильдии, его собственная и прочая – ты, Клейд, должен об этом знать. Это была старая модель, но все-таки очень умная. Она могла думать о тысяче вещей разом быстрее, чем человек – об одной-единственной, хотя и не умела думать сама по себе; такое заявление показалось Клейду, рассматривавшему оскал машинных керамических колес, чепухой, которую мог сказать только Потусторонний или Осененный. Так или иначе, он имел некоторое представление о вычислительных машинах. Он же читал газеты! Наблюдая за мужчиной, бродившим вокруг жужжащего аппарата, еле дыша, Клейд гадал: действительно ли это его отец и действительно ли роль отца в том, чтобы сообщать и без того известные факты.

– Это спинет, разновидность клавиатуры, с помощью него вводят данные. А сюда вставляются перфокарты. Может, попробуешь, Клейд? Я проводил здесь долгие часы, когда был моложе тебя. У нас с Мэрион была теория о том, как устроен мир. И я надеялся, что эта машина сможет хранить и обрабатывать данные…

– Владычица жуков мне рассказала.

– Владычица жуков? Но ты же не был с ней знаком, Клейд. Наверное, ты что-то услышал после того, как мы сюда добрались…

Они двинулись дальше. Шум генераторов утих, и вокруг одновременно стало тише и громче.

– Слышишь, да? Туннель спускается прямо к морю… Я прошел этим путем… – мужчина взмахнул тростью, – когда впервые проник в особняк после возвращения. Ты видел… э-э… существ, которые явились сюда из Айнфеля? Они, похоже, до сих пор прячутся где-то в доме. В полостях за деревянной обшивкой стен и в этих пещерах. Наверное, есть и какие-то проходы. Интересно, что их никто не боится. Все просто с ними смирились. Как с злопсом и стервятником, видимо. Хотя я понимаю, что сравнивать нельзя. Это не кажется тебе удивительным, Клейд? То, как люди научились принимать их?

Клейд кивнул. До сих пор он избегал этих глубин и с морем почти не сталкивался, но теперь слушал, как оно вдыхает громадные валы пены в гулкие полости.

– Внизу находится бухта Кларенс. Но мы туда не спустимся, потому что у нас нет костюмов вроде того, который был на мне в прошлый раз. – Прислонившись к влажному камню, мужчина откашлялся. – Дальше показания эфирометра слишком высоки с точки зрения безопасности.

– Фиру-метра?

– Ладно, забудь… это просто такой прибор. Сейчас увидишь, куда ведет путь… – Мужчина заковылял вперед, потолок туннеля опустился, и стало темно. Потом посветлело. Они оказались в маленькой пещере, освещенной благодаря дыре, за которой простиралось небо. В грубо вытесанной нише стояли две сияющие бутылки – Клейд видел такие в разграбленных храмах.

– Итак, перед тобой… – Мужчина взял одну; воздух выходил из его груди со свистом, как из пробитого шара. – Сосуды с дистиллированным эфиром. Вероятно, их оставили здесь эфирщики, после того как извлекли из бардака внизу и очистили… думаю, просто забыли, хотя они стоят очень дорого… Что тебе известно о деньгах, Клейд?

Клейд покачал головой. Несколько найденных пенни понравились ему на вкус, но он понимал, что мужчина, называвший себя его отцом, имеет в виду что-то другое. А эфир он уже видел – на фабриках, куда их с Идой привозили, где ее заставляли петь машинам, когда те делали неправильные бомбы, этого вещества было предостаточно. В светящейся штуке, называемой сосудом, заключалась песня, но она была суровой, резкой. Словно проволока скреблась по сланцу. Единственная стальная нота. Одновременно целеустремленная и неконтролируемая.

– В общем, они действительно стоят очень дорого. – Свет сосуда отразился в глазах мужчины, его грудь трепетала, словно птичья. – Даже странно, что их здесь оставили. Смотри, как сияет. Итак. Взгляни-ка… – Он протянул руку с сосудом к дыре в стене пещеры. На миг причудливые завихрения эфира сделали его похожим на Осененного. Потом свет изменился и перестал быть светом. Вокруг них разлился мрак. – Это называется дивотьма. Кстати, никогда, ни в коем случае не пытайся открыть такой сосуд и вообще приближаться к емкости с чистым эфиром. Потому-то здесь и повесили столько предупреждающих знаков. Если он попадет на тебя или внутрь тебя в слишком большом количестве, э-э… он может… Короче, это чрезвычайно опасно, Клейд. Опаснее ножа или ружья. Понимаешь? Но вот что я хотел сказать… – Мужчина благоговейно вернул сосуд в нишу из мокрого камня. – Что я на самом деле хотел сказать, Клейд, так это пообещать, что, когда ты выйдешь отсюда… когда эта война закончится, что рано или поздно случится… для тебя найдется место. Когда я говорю «место», я имею в виду хорошую работу с достойной оплатой. Неважно, что случится со мной, – ты, Клейд, не обязан жить так, как жил до сих пор.

– Как Потусторонний, как последователь?

– И до этого тоже. Ни Мэрион, ни я не бросили бы тебя, если бы знали, что ты жив.

– У меня была песня получше.

В отблесках дивосвета на лице мужчины промелькнуло чувство, похожее на то, что Потусторонние называли «озлоблением».

– Это неважно, Клейд. Важно то, что ты больше не будешь одинок. Люди важны друг для друга, Клейд, и ты важен для меня.

Клейд его выслушал. Клейд кивнул. Клейд удивился, почему люди чаще всего повторяют «Клейд», когда сердятся или раздражены. Даже Сайлус так делал во времена Большого Дома, когда он никогда не чувствовал себя одиноким. И все же ему было жаль этого человека, который явно был нездоров. Поэтому он решил сделать то, что, по его наблюдениям, делали многие другие Потусторонние: раскрыл объятия и двинулся навстречу, чтобы они могли Обняться-Спеть-Потанцевать.

– Нет-нет-нет… – Мужчина по имени Ральф так поспешно отпрянул, что едва не выронил свою трость. – Прости, Клейд, – проговорил он, рухнув на одно колено. – Я болен. Ты не должен ко мне приближаться… – Потом он согнулся пополам, закашлялся до рвоты, и дивосвет озарил красную рябь слюны.

Клейд в одиночестве отыскал путь назад, в особняк. Как обычно, там кричали и пели. Из кухни пахло едой. Из прачечной – паром. Еще даже не наступил полдень, а люди уже вовсю пели-танцевали-обнимались-работали. Он раньше и не догадывался, до чего неуемные эти Потусторонние. Потом Клейд учуял еще один запах, и его потянуло к источнику.

– Она ко мне прикоснулась. А к тебе прикасалась?

– Конечно. А как же иначе она могла это сделать?

– Она просто нашла себе занятие, как и все остальные…

– Малый, тебе бы тоже подстричься не помешало… – Чья-то рука хлопнула Клейда по плечу, пока он плелся по коридору. Клейд зарычал и попятился.

Мэрион Прайс подметала пол в комнатке с единственным стулом и большим ярко полыхающим камином. Она медленно, с сосредоточенным выражением лица взмахивала метлой. Долгое время не замечала Клейда, который стоял и наблюдал, а когда наконец заметила, то попыталась скрыть потрясение.

– Вот ты где…

– Меня увел мужчина.

– Мужчина… а-а, Ральф. Рада, что он тебя нашел. Он занят?

– Все заняты.

– Полагаю, так оно и есть. – Мэрион Прайс оперлась подбородком на руки, которыми удерживала метлу в вертикальном положении, и посмотрела на Клейда загадочными синими глазами. Вокруг нее на полу шелестели сугробы черных с сединой волос, словно озаренных дивосветом, и пахло в комнате жженым волосом. Ее собственные волосы тоже изменились: они теперь были прямыми, ровными, а еще достаточно чистыми, чтобы переливаться в отблесках пламени, и достаточно длинными, чтобы скользнуть по щекам, когда она наклонилась за совком для мусора. Он подумал про Фэй. Мэрион бросила собранные волосы в камин, и они там вспыхнули, затрещали. – А чем еще ты занимался?

Он пожал плечами, все еще глядя на нее.

– Что ж… можешь сесть на этот стул. Тебе нужно подстричься не меньше, чем всем остальным, кого я сегодня видела.

Клейд, словно во сне, подчинился. Кажется, ей нравилось, когда он сидел на стуле или в кресле. Этот конкретный стул был не слишком удобным, но он решил, что может потерпеть. И даже не слишком испугался, когда почувствовал, как она ходит сзади. Наверное, начал лучше понимать, отчего Потусторонние так разговаривали и вели себя в присутствии Мэрион Прайс.

– Я знаю, что наши жизни были совсем другими, Клейд. Но что прошло, то прошло.

– Ида пела песни. – Он раздвинул, а потом сомкнул указательный и средний пальцы. – Когда стригла мне волосы.

– Песня заменяла Иде речь? Это она была под… той, кто присматривал за тобой в Айнфеле? Той, с кем ты провел начало войны, – и потом она умерла. Ох, Клейд, мне так жаль…

«…не жаль, совсем не жаль, никакой жалости…»

– Ты, должно быть, скучаешь по ней.

– Я скучаю по «Черносмородиновой мечте». Я скучаю по «Вишневому восторгу».

– Но это всего лишь напитки, не так ли, Клейд? – Он вздрогнул, услышав жужжание. – Не волнуйся. Это всего лишь машинка для стрижки волос, так что сиди спокойно…

Жужжание стало громче, и он успел заметить маленькую, черную и злобно выглядевшую машинку, прежде чем она зарылась в его волосы в тревожной близости от уха.

– Некоторые приходят во второй раз. Подумать только, как будто волосы можно состричь дважды!

– Они думают, что ты Мэрион Прайс.

Она усмехнулась.

– Знаешь, Клейд, я теперь не очень-то и возражаю. По крайней мере, я делаю что-то полезное или притворяюсь – так с какой стати волноваться?

Жужжание становилось то громче, то тише, как будто вокруг него летало какое-то громадное летнее насекомое, и Мэрион Прайс то появлялась, то исчезала. Он видел ее руки с закатанными до локтя рукавами, и ее кожа была белой, но иной, и голубоватые вены на одном запястье пролегали ровно, а на другом – огибали струп, имевшийся у каждого Потустороннего, так называемую Отметину.

– Знаешь, Клейд, я рада, что вы с Ральфом смогли узнать друг друга получше. Все эти годы мы с ним даже не подозревали…

– Он тоже так говорит.

Жужжание прекратилось. Затем, но уже в слегка изменившемся ритме, оно возобновилось, когда Мэрион Прайс наклонилась ближе, а затем отстранилась от него, и он уловил сладковато-горький запах, исходивший у нее из подмышек.

– Он плохо себя чувствует, Клейд. Мы… между нами все осложнилось еще до твоего рождения. Трудно объяснить, но я хочу, чтобы ты знал: мы когда-то очень много значили друг для друга.

– А теперь?

– Мы изменились, Клейд. – Машинка с небывалым усердием прильнула к его затылку. – Нельзя исправить то, что случилось. Но разве не чудо, что мы все повстречались здесь?

Клейд подумал о паузе, которая случалась всякий раз, когда мужчина по имени Ральф и женщина по имени Мэрион Прайс упоминали друг друга. И они не Любили-Танцевали-Обнимались, как другие Потусторонние, что бы она ни говорила о чувствах былых времен, до того, как Клейда бросили. Но машинка продолжала жужжать, волосы падали ему на плечи и медленно дрейфовали к ладоням. Да, этого ему не хватало. Ведь в машинке звучала песня, и Мэрион Прайс также была этой песней, пока она и ее машинка продолжали жужжать в унисон. Звук был чистым и тихим, он таился где-то глубоко внутри, но все-таки вырывался наружу – Клейд это замечал по мимолетным переменам в уголках ее рта. Когда она наклонялась ближе, он часто видел лишь отдельные ее части. Ладонь, щека, быстрый взмах свободной руки, которой она убирала за ухо собственные волосы. Прикосновение белой мягкой блузы в тот момент, когда она прижалась к нему всем телом. Клейд вспомнил, как щелкали ножницы Иды в Большом доме, как она думала про золотые кудри, падавшие на пол в другой жизни. Голова кружилась. Он не хотел, чтобы это заканчивалось.

– Ну вот. – Мэрион Прайс отступила на шаг и склонила голову набок, и в свете каминного пламени он увидел ее лицо целиком, красиво обрамленное локонами. В них, как он теперь заметил, притаились крошечные серебристые Осененные. – Впрочем, это еще не конец. – Она положила руки ему на плечи, когда он попытался встать. – Еще кое-что… – Она погладила его пальцами по лицу. – Я так понимаю, ты ни разу в жизни не брился, м-м?

Клейд услышал звонкое журчание – что-то наполняли водой, – а потом ощутил на плечах тяжесть полотенца, прохладного и пахнущего чистотой. И вновь она оказалась перед ним, неся эмалированную миску с голубой каемкой. Над миской клубился пар.

– Подержи-ка. Постарайся не дрожать. – Она подтащила табурет, села перед Клейдом, взбила большой кистью облака белой пены и стала переносить их ему на лицо. Пахло свежей краской и цветами. Пощипывало; края поля зрения затянуло белизной. – Наклони голову. – Она коснулась его подбородка кончиками пальцев, кисть прошлась вверх-вниз. – А теперь не вздумай шелохнуться…

Клейд начал понимать эту недавно обнаруженную одержимость чистотой, свойственную Потусторонним. Ведь Мэрион Прайс делала с ним то же самое, что делали со всем особняком: полировали, чистили, подметали, пели, жужжали, трогали. Неудивительно, что дом так ожил. Неудивительно, что он испытал то же самое. А потом она достала длинный острый нож, и это его испугало.

– Нельзя. Мужчина по имени Ральф сказал…

– Пожалуйста, замри…

Нож завис в воздухе, поблескивая, и в нем отразились рот и нос Клейда.

– Не напрягайся так сильно. Просто выдохни как следует…

Нежно надавила, потянула. Звякнула эмалированная миска. Затем нож вернулся, и прикосновение воздуха к лицу сделалось прохладнее. Воздух был пронизан искрами, что плясали над дровами в камине, и дыханием Мэрион Прайс.

– Всегда думала, что именно так высекают статую из камня. Да, я любила заниматься такими вещами раньше… – Ее язык мелькнул между приоткрытыми губами. Она взмахнула бритвой в последний раз. – Когда люди позволяли мне быть заурядной медсестрой. Такие мгновения драгоценны, Клейд. Здесь и сейчас. Война не закончилась. Ничего на самом деле не изменилось. А я не та, за кого меня принимают эти люди, пусть иногда мне и хочется ею быть…

По необычному новому ощущению, которое разлилось по лицу, Клейд понял, что дело сделано, и вместе с тем пауза, на протяжении которой они с Мэрион Прайс смотрели друг на друга, подсказывала, что обоим хотелось бы продолжить. Она подняла и опустила плечи, перевела дыхание.

– Итак… – Голос звучал отрывисто. – Сполосни лицо как следует и вытрись.

Клейд умылся пенной водой, затем вытер полотенцем лицо, казавшееся чужим.

– Клейд, тебе в самом деле нужно как следует помыться. Можешь воспользоваться любой из множества ванных комнат. А потом сожги всю старую одежду. Ее бессмысленно стирать, у нас достаточно вещей получше. И я хочу, чтобы ты воспользовался вот этим. – Она сунула ему в руки упругую резиновую бутылку. – Посыпь порошком везде, особенно в тех местах, где растут волосы. – Она опять наклонилась довольно близко, однако взгляд ее был таким же суровым и отстраненным, как у мужчины по имени Ральф, когда тот говорил о запрете на ножи и ружья. – Клейд, ты меня понял? Припудрись везде. Иначе так и будешь вшивый и в коростах. – Ее рука вновь легла ему на плечо. – И последнее…

Она что-то поднесла к его лицу. Картину в раме и под стеклом – нет, настоящее зеркало, каких Клейд обычно избегал; однако изображение оказалось таким блеклым, что на миг он принял самого себя за Осененного.

– Этот пар…

Мэрион Прайс со скрипом протерла стекло пальцами, и отражение в зеркале прояснилось. На Клейда уставилось отчетливое до боли, худое и потрясенное, похожее отчасти на мужчину по имени Ральф, отчасти на Мэрион Прайс заемное лицо, принадлежавшее Потустороннему.