Все казалось таким обыденным, и это было крайне странно. Мэрион полагала, что ведет себя так же, как и остальные: ищет убежища в старых привычках, возвращении к истокам, какими бы те ни были. Шел третий день после их прибытия в Инверкомб, и он по-прежнему был домом, о котором все мечтали, пусть даже мечта казалась слегка расплывчатой. Все часы были заведены, и все маятники отсчитывали ход времени – иными словами, особняк звенел, тренькал и дребезжал, а в дымоходах завывал ветер, поскольку буря никак не унималась.

Стрижка волос и обработка легких ран стали ее убежищем, в точности как другие нашли утешение в копошении с котлами или полировке фарфора, однако она провела всю войну, приказывая людям делать то-то и то-то, и она была Мэрион Прайс – ей подчинялись. Она смирилась с этой личиной как с чем-то неизбежным. Кто-то должен был руководить. И поскольку последователи каким-то образом поверили, что она, а не Владычица жуков привела их сюда, ее также считали хозяйкой дома. Они принимали из ее рук слабительное, очищающее внутренности от паразитов, но еще одной обязательной частью этого странного формального танца было то, что Мэрион Прайс ночевала одна в лучшей спальне особняка, еду ей подавали на серебряном подносе в западной гостиной, согласно заранее одобренному ею меню. В конце концов, думала она, смирившись с тем, что ее обувь чистили, а одежду раскладывали, дом был задуман именно для такого труда, и эти люди, вернувшись к старой гильдейской иерархии, не желали признавать иных правил. Но это не могло длиться вечно.

Ральфу также присвоили некий статус. Он его в каком-то смысле заслужил, и слухи о том, что когда-то они были вместе в этом особняке, просочились в новую мифологию. Однако бедного Клейда, которого трудно было отыскать – а если это удавалось, он частенько убегал, – не считали их общим ребенком. Он и сам об этом никому не говорил, и когда она и Ральф ужинали за противоположными концами длинного стола, казалось, что их разделяет пропасть с очертаниями Клейда. Женщины, одетые горничными, и мужчины, одетые лакеями, разносили супницы. От их неуклюжести и промахов кухарка и Сисси Даннинг закатили бы глаза, но все-таки они действовали с трепетной сосредоточенностью, которая была Мэрион по душе, и еда, как обычно в Инверкомбе, оказалась восхитительной.

В отдалении озаренный свечами Ральф вдумчиво ковырялся в тарелке. Было непонятно, ест он вообще. Когда он наконец-то поднес вилку ко рту, его рука так дрожала, что почти все набранное рассыпалось. Потом он резко отложил приборы, как будто пытаясь дребезжанием заглушить звук, с которым тотчас же закашлялся, прижимая ко рту один из множества скомканных носовых платков, рассованных по карманам. Мэрион захотелось пересечь нелепую пустыню из белого полотна, что их разделяло, и покормить его с ложечки, но она сдержалась. На самом деле ни она, ни кто-то другой не могли помочь Ральфу, им оставалось лишь беречь чувство собственного достоинства и целеустремленность, которые он как будто обрел в Инверкомбе. Под его исхудавшим лицом просматривались кости черепа. Серые рябые руки, которые то сжимали, то роняли столовые приборы, могли быть руками древнего старика. Но все-таки его глаза сияли, он улыбался и отвечал на ее реплики с живостью, иной раз напоминавшей прежнего Ральфа. Он мыслил здраво, пусть и проводил слишком много времени, сидя за вычислительной машиной или изучая книги в библиотеке.

Одно блюдо убрали. На смену принесли другое. Подали прекрасное вино из погребов особняка. Его, по крайней мере, Ральф употреблял – хотя нечто красное на его губах вполне могло быть кровью из гноящихся легких.

– Сегодня я показал Клейду то немногое, что осталось от эфира, – сказал он, снова промокнув губы. – Мы говорили о жизни, которая его, возможно, ждет, – или, по крайней мере, я говорил. Он, похоже… – Ральф издал смешок, сопровождавшийся влажным хрипом. – Думаю, он сделал мне одолжение. Я хотя бы отобрал у него нож, который он носил с собой. Сомневаюсь, что это было безопасно.

– Я тоже его видела. Он впервые пришел ко мне сам – думаю, это кое-что значит. И позволил себя подстричь и побрить.

– Он, должно быть, выглядит совсем по-другому.

– Очень похож на тебя.

Ральф склонился над тарелкой.

– Удивительно, не правда ли, – проговорил он через некоторое время, – как хорошо все сохранилось? В глубине души я по-прежнему сомневаюсь в показаниях прибора и думаю, что мы травим себя эфиром. – Он закашлялся. Консервированная спаржа упала с вилки. – Мэрион, Клейд меня тревожит.

– Я тоже беспокоюсь из-за него. То, как он смотрит… что говорит… всегда неожиданно. Но кто знает, что ему пришлось вынести? Он-то не рассказывает. А если и рассказывает, мы не понимаем…

– Наверное, этот разговор состоялся бы в любом случае.

– В смысле?

– Если бы мы с тобой… – Ральф опять схватил платок, и Мэрион подождала, пока приступ закончится. – Если бы мы с тобой… если бы… – Он никак не мог договорить.

– Кажется, я тебя понимаю, – сказала она в конце концов. – Клейд не в том возрасте, когда родители могут рассчитывать, что дети будут вести себя должным образом.

– Выходит… наши дети неизменно нас разочаровывают?

– У тебя есть другие дети, Ральф. Тебе виднее. – Она отодвинула тарелку и подумала, что была к нему чересчур строга. – Я хотела сказать…

– Не надо, Мэрион. – Ральф поднял худую руку, признавая капитуляцию. – Ты, в сущности, права. Хотя на деле все обстоит шиворот-навыворот. Несомненно, родители разочаровывают детей, но еще больше – самих себя. И это… – Подавив очередной приступ кашля, он поспешно глотнул вина. – Это труднее всего вынести.

Принесли еще еды. И вина. Благодаря ему Ральф повеселел. Даже через это обширное пространство, покрытое тканью, она почти ощущала исходящее от него тепло.

– Состояние равновесия, которое сохранилось в этом доме, просто поразительно, – говорил он. – Такое ощущение, что Владычица жуков была права и он действительно ждал нас. И врожденная адаптация. Знаешь, все, что мы внесли в ту вычислительную машину, до сих пор там. Даже мы с тобой. И Клейд. Все разрозненные кусочки нашей жизни здесь вновь стали единым целым. Тебе не кажется, что мы обязаны не упустить этот шанс?

Мэрион кивнула, хотя и гадая, какой именно шанс он имел в виду.

– Мэрион, я действительно сожалею о том, от чего отвернулся, когда покинул это место. Мои решения были неправильными. Теперь я это понимаю. Наверное, всегда понимал. Единственное, что у меня осталось, – эта теория. Данные никуда не делись. Мы поработали лучше, чем думали. Нам просто не хватило навыков, чтобы все расположить в нужном порядке. Но благодаря моей учебе – я, кстати говоря, ее ненавидел – теперь эти навыки у меня есть. Все было не зря. Знаешь, я уже перестал верить в судьбу. А теперь верю. И я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– И что же?

Она предположила, что речь пойдет о Клейде. Ральф воображал странные вещи по поводу сына, считая, что его судьба – стать гильдейцем, причем, если сложится, не рядовым, ведь по меньшей мере сам Ральф считал его членом клана Мейнеллов.

– Э-э… – Ральф, почувствовав ее настороженность, обнажил в понимающей улыбке расшатанные зубы с усохшими деснами. – Я просто хотел попросить, чтобы ты забрала с собой все, что сможешь, из моей… нашей… работы касательно врожденной адаптации, когда покинешь Инверкомб. Я не прошу тебя свернуть горы, Мэрион. Интуиция подсказывает, что после войны мир окажется более готовым принять эту теорию.

– Сделаю, что смогу. – Не было смысла твердить, что он справится и сам; ложь – негодная помощь умирающему. – Но, по правде говоря, я не знаю, с чем мы столкнемся там, за пределами Инверкомба. И как долго все это продлится.

Огоньки свечей наклонились. Неужели под сенью метеоворота только одна Мэрион чувствовала приближение неминуемой бури? Увы, Ральф в той же степени, что все эти как бы горничные и как бы лакеи в униформе не по фигуре, неуклюже звякающие бокалами и сбивающие края тарелок, увлекся фальшивой нормальностью.

– Я бы очень хотел, чтобы мне хватало сил исследовать сады и спуститься к берегу, но все данные здесь. Здесь есть библиотека и сведения о погоде, которые записывались автоматически все прошедшие годы, а еще – записи рабочих, которые сюда приезжали. Времена года в Инверкомбе, несомненно, чередуются очень причудливо. На протяжении последних сменниц, если тебе интересно знать, потеплело.

– Разве можно обратить времена года вспять?

– За осенью не следует лето, если ты это имеешь в виду.

Где-то в глубине особняка послышался мелодичный звон часов.

– Такая мощь, – проговорила Мэрион, – и столько эфира. Кто же за всем этим стоит?

Ральф пожал плечами, похожими на вешалку.

– Я не знаю. Впрочем…

– Что?

– Я просмотрел кое-какие записи. Они тоже фигурируют в памяти вычислительной машины, где-то на заднем плане. Эфирщики ушли отсюда не из-за войны. Они ушли раньше. А потом случился колоссальный выброс энергии. Почти весь эфир, который они извлекли, очистили и, судя по всему, никак не зарегистрировали, был израсходован одним махом. – Он замолчал.

– Ну? Что же случилось?

– Это… – Ральф не закашлялся, но сжал в кулаке последний носовой платок. – Это случилось в день Падения. В день, когда рухнула Доклендская станция.

– И никто не обнаружил след, ведущий сюда?

Ральф покачал головой.

– Инверкомб был частной собственностью моей гильдии. И к тому времени здесь уже никого не было. Никаких свидетелей. Попытки вернуть оставшийся эфир признали чересчур дорогостоящими и опасными.

– Кто признал?

– Моя мать всегда брала на себя ответственность за принятие важных решений по поводу управления имуществом Гильдии телеграфистов. – Его пальцы сжимались и разжимались на носовом платке. – Ее подпись – последняя в документах…

Когда трапеза закончилась, Ральф пробормотал что-то насчет желания проводить Мэрион; когда они шли по главной лестнице, он прислонился к изогнутым перилам, словно хотел передохнуть, да там и остался. Она знала, что он, скорее всего, допоздна просидит у вычислительной машины и в конце концов заснет. Если, конечно, он вообще спал по ночам. Спальня, в которой Ральф провел то безвозвратно утраченное лето, формально по-прежнему принадлежала ему, однако он ее сторонился, пусть комнату и привели в порядок, убрали морской мусор и проветрили.

Огонь в камине озарял теплым светом широкую, аккуратно заправленную кровать в ее собственной спальне. Шторы были задернуты, но не совсем ровно, и Мэрион поддалась желанию пересечь устланный ковром пол, чтобы их расправить; когда она это сделала, они колыхнулись в ее сторону, влекомые холодными пальцами ветра, пронесшегося над бухтой Кларенс. Ночью было видно тусклое свечение внизу. Инверкомб казался застрявшим во времени, как позолоченные, изукрашенные птичками часы, которые тикали, хотя их стрелки не двигались. Она бы с куда большим удовольствием поселилась в своей прежней спальне для прислуги, но ту комнату заняла одна из женщин, исполнявших ее прежние обязанности. А эта спальня, конечно, была прекрасна.

Множество прекрасных английских особняков подверглись разграблению во время войны. Сама Мэрион с деловитым ликованием, которое теперь понимала намного лучше, шла по их коридорам, требуя немедленно убрать гобелены и нагромождения ненужной мебели, поскольку они не соответствовали требованиям санитарии. Здесь, однако, она чувствовала себя как дома. Она подняла лакированную крышку патефона. У нее никогда раньше не было такой штуковины, а ведь наверняка приятно послушать музыку в конце трудного дня. Мэрион улыбнулась, наблюдая, как тонарм[25] поднимается и опускается по направлению к диску, двигаясь с изяществом хорошего механизма. Она уже напевала какой-то мотив себе под нос, хотя не имела ни малейшего представления о мелодии, записанной на пластинке, однако стоило игле скользнуть в канавку, раздался трескучий вой. По непонятной причине диск крутился в обратную сторону. Мэрион быстро выключила устройство.

Она разделась, подбросила дров в камин и легла. Шторы колыхались. Звук патефона все еще отдавался эхом у нее в голове, но, когда наконец пробили позолоченные часы, их звон безупречно влился в сновидения.

На следующее утро ее разбудили, принеся завтрак на подносе. Шторы были раздвинуты, в окна барабанил дождь, пришедший со стороны моря, а солнечный свет то появлялся, то исчезал. Было уже девять часов. Мэрион редко спала допоздна, хотя, наливая себе третью чашку чая и размышляя, не съесть ли еще один тост, она не могла не задаться вопросом почему.

Инверкомб мог существовать сам по себе, и мелкие дилеммы, с которыми она столкнулась, обходя особняк, были всего лишь частью ритуала. Она одобрила обед из меню, которое составил гильдеец, ранее державший чайную в Бате. Похвалила мастера-прачку из Сент-Остелла за белизну простынь. Сказала себе, что надо бы заняться учетом припасов и организовать что-нибудь попрактичнее этого вялого маскарада. Но ничего такого не сделала. «Мэ-ри-он». Теперь ее имя звучало тише, это был скорее шепот, чем крик во все горло, и звуки с шелестом проносились по суетливым коридорам, где вышитые и обрамленные изречения кухарки выцвели под стеклом так неравномерно, что их смутные очертания теперь напоминали какие-то загадочные заклинания.

Стричь было некого, и Мэрион почувствовала себя не у дел. Громкий стук распахнутого ветром окна привлек ее в павлинью комнату. Закрыв створку, Мэрион заметила, что одна из расположенных рядком катайских тарелок стоит неправильно, если судить по рисунку. Она ее поправила, и другая тарелка тотчас же перевернулась вверх тормашками. Она попробовала еще раз. Повернулась третья тарелка, каким-то невидимым образом связанная со второй. Покачав головой, куда менее озадаченная, чем следовало бы, Мэрион вернулась в холл, где под парадной лестницей темнела телефонная будка, и поймала себя на том, что смотрит на ее колокольчик. Похоже, он был единственным в Инверкомбе, который еще ни разу не звонил.

Натянув свою поношенную шинель, Мэрион вышла на улицу. Действительно потеплело. Хотя в небе по-прежнему клубились тучи, солнечные лучи скользили россыпью по верхней террасе, где статуи застыли в таких небрежных позах, словно только что запрыгнули на свои постаменты. Дребезжали огромные семенные коробочки. Колыхались на ветру сухие заросли желтушки и лаванды. Она подумала о бедном Ральфе: мальчишка, который когда-то жаждал логики, превратился в мужчину, говорившего о том, что ему судьбой предначертано доказать теорию, опровергающую существование предназначения. Прогремел гром. Синеватая вспышка, волна солнечного света, затем раскатистый грохот. Фруктовые сады по одну сторону, по другую – огороды и партерные цветники. Она надеялась, что, блуждая и не ища Клейда осознанно, может наткнуться на сына случайно, однако вокруг не было ни души, и пруды на мгновение сделались совершенно плоскими, наполнились небом, а затем подернулись рябью, когда снова подул ветер. В тенистых ложбинах мелькали яркие краски: вечнозеленые кусты робко производили на свет молодые листья и плоды.

По мере того, как Мэрион взбиралась на Дернок-Хед через посадки плюсовых деревьев, все больше садов расстилались перед ней; чаша долины полнилась зеленью, как углубление на скалистом берегу – морской водой во время прилива. Неужели Элис Мейнелл действительно воспользовалась невостребованным эфиром Инверкомба, чтобы сотворить заклинание, разрушившее главное здание ее собственной гильдии? Разве она сама не оказалась там во время Падения и выжила лишь чудом? И все-таки она выжила, а ее гильдия стала сильнее… к тому же эту войну можно было определенным образом связать с последствиями Падения. Невзирая на все слухи, думала Мэрион, поднимаясь по ступенькам к храму, никто никогда не поверит, что гильдия, которая пострадала сильнее прочих, могла все это организовать…

Ветер гудел под куполообразной белой крышей храма, и колонны были для него струнами арфы. Потом небо внезапно прояснилось, и Бристольский залив сделался отчетливо виден. Уэльс раскинул свой гористый пейзаж. Куда-то шли несколько кораблей. Севернский мост горделиво протянулся над водой всеми пролетами, озаренный солнцем. Хоть Мэрион не слишком волновали гильдейские инженерные чудеса, ее сердце сжалось при мысли о том, что это изящное сооружение почти наверняка будет разрушено той или иной стороной в ходе заключительного наступления.

Бум-бум-бум! Ветер, низкий и пронзительный, мощный и громкий, тихий и медленный, звал Мэрион, пока она спускалась из храма. Она знала, что приближается время обеда, но ее неудержимо тянуло к берегу. В пруду с морской водой шумно плескались волны, когда Мэрион прошла через ворота, а затем направилась по гладкому мокрому песку туда, где прилив разливался по обширному пространству, источавшему яркий и безупречный серебристый свет. В последний раз она шла этим путем еще до войны, и сейчас, как и тогда, неизменно переменчивый берег дразнил ее, притворяясь все тем же. Эти камни, запахи, груды фукусов… Не задумываясь, Мэрион сняла туфли. Босые пальцы утопали в холодном песке, пока она шла мимо кучек, выброшенных червями-пескожилами, и пустых раковин морских черенков. Креветки метнулись в укрытие в приливной луже, когда Мэрион наклонилась, и что-то кольнуло в пояснице, но было так приятно запустить пальцы в песок и найти ребристую раковину сердцевидки. Устрицы тоже попадались. Она пальцами раскрыла одну, и существо внутри судорожно сглотнуло, задышало. Мэрион расстроилась из-за своего необдуманного поступка, но тут заметила под блестящим язычком что-то красное и вытащила находку. Ей попалась Cardium glycymeris, бусинковая устрица, внутри которой была кровавая жемчужина. Когда-то она притворялась, что эти штуковины – деньги или настоящие драгоценности, а если рядом была Дениз – конфеты.

Врожденная адаптация – действительно корявое название для чего-то столь сурового и прекрасного, как процесс, который Ральф пытался описать. Процесс был основан на смерти и не заботился ни о чем, кроме размножения и выживания, но все же смог создать этот берег, дом, мир. Ни одно слово, ни одна фраза не могли сравниться с чем-то столь необузданным и всеобъемлющим. Мэрион огляделась по сторонам и в усиливающемся приливе вжала пальцы ног в песок. Внезапно она увидела чей-то силуэт. По коже пробежал холодок. Все происходящее показалось ей повторением знакомства с Элис Мейнелл. Однако силуэт был меньше, проворнее и легче. А еще смеялся. Мэрион побежала навстречу, но в вихре теней и солнечного света мираж в облике ее сестры Салли исчез.

День пролетел необъяснимо, как это всегда случалось в Инверкомбе, и солнце уже садилось, когда Мэрион вернулась в долину. Наверху, в доме, скоро остынет приготовленный чай, а она даже не видела Клейда. Тем не менее Мэрион отвернулась от освещенных окон и пошла по тропинке, которая вилась между вздыхающими пихтами к метеовороту. Тот поначалу слабо светился, а затем, когда погасли отблески заката, стал пепельно-серым.

Повернув кованую ручку двери, она нащупала выключатель. Одна за другой озарились светом платформы, огибающие уходящую ввысь колонну – огромное, полное энергии сердце устройства. Раздавался деловитый гул, похожий на шум генераторов и вычислительных машин, на вздохи телефонных линий и жужжание лампочек, но звучащий иначе, более утонченно; это была песня нынешнего или, быть может, грядущего Века. На приборных панелях подергивались стрелки, вращались цифры, и пока она поднималась на верхний уровень, было очень трудно не поддаться искушению, не потрогать хоть какую-то ручку или рычаг. Вообрази, Мэрион: обуздать такую мощь, обратить ветер против всех глупостей этой войны…

Она огляделась по сторонам. Это еще что такое? Наверное, всего-навсего ее отражение в наклонном стекле дисплея. А может, кто-то из Осененных. Она обхватила пальцами теплую, покрытую изящным узором ручку, но та не поддалась. Как и соседняя. Они все были заблокированы, заклинены; потом Мэрион увидела, как один из больших рычагов – как ей было известно, контролирующий атмосферное давление, – плавно скользнул вверх. Другой, словно партнер в неспешном танце, двинулся вниз. Метеоворот гудел. Свет спускался по латуни. Мэрион с опаской, но по-прежнему во власти чар забралась внутрь шепчущей латунной раковины.

Когда она вышла на наружную платформу метеоворота, ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть, хотя снаружи еще не совсем стемнело. Бристольский залив все еще сиял. Западный пейзаж, в долине и за ее пределами, раскинулся во всю ширь. Трудно было поверить, что почти наступила середина зимы, потому что ветер, который овевал ее и свистел в перилах, был влажно-теплым. Небо мерцало. Возможно, надвигался более сильный шторм, хотя разве метеовед Эйрс однажды не сказал ей, что это самое безопасное место в целом мире? Она окинула взглядом окрестности, поражаясь тому, как далеко может видеть. По одну сторону лежали руины Клиста, огни Латтрелла, а за ними Хоктон. Мэрион показалось, что она летит. А вон там Айнфель… впрочем, нет – было какое-то другое, освещенное и живое место. Моргая, Мэрион повернулась на северо-восток в надежде, что глаза наконец-то привыкнут, но и там увидела движение. Походные костры, короткие блистающие ожерелья поездов, тусклые фонари в палатках. Несомненно, это были огни и очертания двух собирающихся армий. И еще звуки. Барабаны, проблески орудий, которым с радостью подражал гром.

Она ринулась домой сквозь метеоворот. Что бы ни случилось во время предстоящего окружения, Мэрион не сомневалась, что обитатели Инверкомба будут ждать от нее указаний. Но она не имела ни малейшего представления, как быть. Советоваться с Ральфом, таким больным и заплутавшим в собственных понятиях о лояльности, казалось нелепым, и все-таки Мэрион, пересекая холл, намеревалась его отыскать, как вдруг колокол над телефонной будкой в тени парадной лестницы зазвенел.

Затаив дыхание, не веря своим ушам, так и не сняв грубую старую шинель, Мэрион остановилась и повернулась. Ей очень не нравились эти устройства, и все же она знала, что обязана ответить тому, кто звонит в Инверкомб. Она открыла дверь будки и села.

– Мэрион. Так и думала, что это будешь ты.

По ту сторону зеркала ей улыбалась безапелляционно красивая и совершенно не изменившаяся Элис Мейнелл.