Ральф все утро наблюдал за Мэрион. Она была единственной, на кого после смерти Владычицы жуков могли положиться последователи, которых стало заметно больше. Не то чтобы он был готов к точному подсчету, однако новички прибывали прямо сейчас, с трудом пробираясь по раскисшим полям, толкая детские коляски и волоча мешки с пожитками. Последователей скопилось достаточно, чтобы бросаться в глаза, но их бы точно не хватило – невзирая на все ружья и барабаны, – чтобы дать достойный отпор армиям Востока или Запада.

Чернильные тучи клубились, росли, менялись. Казалось, шествие будет вечно идти под проливным дождем. А потом впереди мелькнула сланцевая крыша, заросшая сорняками, которые неистово колыхались на ветру; сквозь завесу ливня проступила сторожка у ворот Инверкомба. Казалось, чьи-то огромные руки распахнули ворота и оставили их открытыми. Последователи приостановились: итак, они прибыли в то самое место, о котором говорила Владычица жуков. Врата в лето – в некий край за пределами Айнфеля, туда, где царит неописуемая красота, – как будто пролили на них ослепительное сияние истины. Тем временем ветер выл все громче, и последователи стонали и съеживались, когда их шляпы и зонтики улетали в бурлящее небо.

– Это просто смешно, – сказала Мэрион, наклоняясь к Ральфу, пока трясущееся шествие продолжало топтаться на месте. – Укрываться в Инверкомбе! Там опасно. Мой отец умер из-за того, что там случилось. Наверное, еще остался чистый эфир…

– Мэрион, никто не знает, как сейчас выглядит Инверкомб, – если Владычица жуков и впрямь здесь побывала, если она что-то видела, то унесла свое знание с собой…

Ральф потерял Мэрион из виду, когда последователи начали нетерпеливо проталкиваться мимо него через ворота Инверкомба. Была середина дня. Скоро опустится сырая тьма. Возможно, они действительно найдут лучшее укрытие в долине, размышлял он, тащась следом, замерзший и промокший насквозь. Но это казалось маловероятным. Ивы, растущие вдоль дороги к поместью, размахивали ветвями, исступленно жестикулируя. Ветер то и дело вздымал мокрые листья. Прищурившись, он попытался разглядеть метеоворот, но сквозь стекающую с бровей воду увидел лишь новые завитки крапчатой серости. Когда он впервые приехал в Инверкомб с матерью на машине из Бристоля, его чересчур одолела лихорадка, чтобы любоваться видами, а после было слишком много других дел. Прогремел раскат грома, и, хотя это казалось невероятным, ливень усилился.

Ральф уставился на свои посиневшие руки, на перепачканную одежду. Было по-прежнему невероятно холодно, хотя ветер теперь задувал реже, игриво нападая из засады, а потом улетая прочь со звуком, напоминающим смех. Несколько раз Ральф чуть не упал. По этим лужам было бы проще ползти. А еще лучше лечь в одну из них и остаться там. Но он знал, что в этом случае его затопчут последователи. Только эта мысль и вынуждала идти дальше. Наконец раскаты грома стихли, а с ними начали успокаиваться ветер и дождь. Ральф громко рассмеялся: надо же, они и впрямь могут найти здесь приют. Докторша Фут опять оказалась права. Деревья покачивались, сверкая. Вот и последний поворот дороги, спускающейся в долину; впереди на фоне прояснившегося закатного неба сиял метеоворот.

Это была южная плантация. Дальше простирались фруктовые сады и цитрусовая роща. Зима, конечно, пришла и сюда. К тому же приближалась ночь. Многое выглядело по-другому. И все же… это было то самое место. В окнах особняка не горел свет, но каким-то образом стало понятно, что их там ждут, и последователи, шедшие впереди него, серой рассеивающейся волной побрели по заросшим склонам к чаше долины. Ральф заковылял следом. На подступах к главному двору и конюшне было установлено еще больше знаков, предупреждающих об опасности и запретной территории; на посыпанном гравием пространстве виднелись какие-то сараи и торчал ржавый эфирный станок-качалка. В наступающих сумерках последователи толпились, тыкали пальцами, что-то восклицали. Ральф услышал голос Мэрион. Она стояла в дверях особняка, запертых на цепь, и говорила людям, что дальше идти нельзя, в Инверкомбе небезопасно, под фундаментом дома и в бухте за ним случилась огромная утечка эфира. Поначалу они с ней согласились, хоть и громко возроптали. Возможно, грядущую ночь и впрямь стоило провести в мрачных старых сараях. Однако постепенно толпой овладевали сомнения. Если это не место, которое обещала Владычица жуков, зачем они шли в такую даль? И с какой стати женщина, называющая себя Мэрион Прайс, заявляет им, что в этот прекрасный дом нельзя входить? Она точно та, за кого себя выдает? В наступающей тьме прозвучал выстрел. Прошел слух, что в садах обитают странные существа. Вероятно, монстры. Люди охали и ахали, хватали друг друга за руки. Ральф уже видел такое в беспокойные предвоенные времена: когда сталкивались надежда и разочарование, ситуация легко могла стать опасной.

– Мы не можем просто так позволить им войти туда, Ральф! – крикнула ему Мэрион, когда он протиснулся к ней. – Это символы твоей собственной гильдии. Вот ты и скажи…

– Они не станут меня слушать, Мэрион.

Она кивнула, но скорее в знак разочарования, чем согласия. Из вещей, собранных по двору, разожгли костры. По высоким стенам Инверкомба заплясали отблески пламени и силуэты.

– Я пойду внутрь, Ральф. Если я расскажу им, что там творится, возможно, они мне поверят. В конце концов, здесь столько трудились ради того, чтобы сделать особняк вновь пригодным для жилья, верно?

– Им было наплевать на дом – работы велись ради того, чтобы собрать сырой эфир. И никто не знает, сколько его там осталось. – Ральф заметил, что дверь под старинной перемычкой была уже приоткрыта. Кажется, на гравии и пыли даже остались чьи-то следы. – Мэрион, тебе нельзя идти. Ты же только что внушала толпе, что это опасно.

– Но кто пойдет?

Ральф медленно перевел дух.

– Дом принадлежит моей гильдии. И взгляни на меня – что я теряю?

В одном из сараев нашли фонарик с целой лампочкой и рабочими батарейками. Еще там были чертежи Инверкомба: поверх знакомых очертаний густо наслаивались завитки магии. Последователи услужливо притащили Ральфу бесполезные журналы учета, расписание нарядов на приготовление чая и довоенные календари, а он понятия не имел, что с этим делать. И все-таки чувствовал некое родство с покинувшими это место гильдейцами. Сколько же эфира осталось? Наверняка достаточно, мрачно подумал Ральф, когда возбужденная группа помощников принесла ему нечто черное и человекоподобное. Для работы в таких местах надевали прорезиненные костюмы. Роба воняла, как будто ее носили много смен, но у него, похоже, не было другого выбора, кроме как облачиться в нее, хотя бы для вида, а потом еще и смириться с дополнительной тяжестью – шлемом, похожим на аквариум. Опорный латунный воротник врезался в плечи. Сквозь косое стекло мир виделся разделенным на части. Старые фильтры делали воздух тяжелым и затхлым. Кто-то – возможно, гильдеец, которому доводилось пользоваться такими штуками, – нашел среди раскиданного оборудования эфирометр. Ральф изучил прибор, держа его руками в перчатках: прямоугольная рифленая штуковина со стеклянной передней стенкой, примерно вдвое больше пачки сигарет; указатель лениво покачивался в резервуаре с ртутью – уровень эфирного воздействия пока что был низкий и безопасный. Вряд ли он представлял себе возвращение в Инверкомб таким. Все это определенно походило на сон.

Ухватив фонарик неуклюжими пальцами, он кое-как снял последнюю цепь и толкнул дверь, за которой простирался холл Инверкомба. Пыльный паркет блеснул в тусклом свете фонарика. Потолок пострадал от сырости, но в общем уцелел. Ральф двинулся вперед. Когда луч фонаря задержался на картинах, он увидел, что многие висели вверх ногами, а на мраморных столешницах комодов вместо прекрасных катайских ваз стояли банки для солений и раковины моллюсков-черенков. Наверное, гильдейцы так развлекались. Дрожа то в горячке, то от холода в липких объятиях костюма, Ральф побрел дальше.

Всюду были маленькие перестановки. Опять посветив фонариком на потолок, он увидел, что все лампочки аккуратно выкручены. Но, может быть, это тоже дело рук эфирщиков – и, конечно, лучше сосредоточиться на практических соображениях, а не тревожиться из-за призраков и сомнений. В той стороне библиотека; ковер устилали гнилые водоросли, как будто море невероятным образом поднялось на такую высоту. В другой стороне – западная гостиная и павлинья комната. Все выглядело на удивление целым. Он проверил эфирометр. По-прежнему никаких признаков опасности. Возможно, это место действительно могло стать убежищем для последователей.

Он посветил фонариком в каждую из комнат на первом этаже, увидел прекрасные стулья, на которых когда-то сидел, и ему захотелось посидеть на них снова; всюду валялась галька и другие приметы побережья. Дальше надо было выбирать, вверх идти или вниз. Он обдумал маршруты и вероятности. Голова болела, он дышал с трудом – то ли легкие подвели, то ли фильтры защитного костюма, но ощущение в любом случае было очень знакомое… Ральфу не слишком хотелось исследовать сырые недра Инверкомба, но если здесь и притаилась опасность, то, несомненно, внизу. Заодно он сможет проверить генераторы. Очень логично.

Слева от лавандовой комнаты была зеленая служебная дверь с прибитым красным треугольником, предупреждающим об опасности. Двигаясь вслед за пляшущим по полу и ступенькам овалом света от фонарика, Ральф спустился по винтовой лестнице, а потом, чтобы перевести дыхание, прислонился к стене длинного коридора со сводчатым потолком. По одну сторону от него располагался старый кабинет экономки Даннинг (внутренний голос, к которому он не хотел прислушиваться, пробормотал: «А вдруг она все еще там?»), по другую – различные кладовые и еще одна лестница. Она была намного уже. Дальше появились следы сырости или, быть может, машинного льда, хотя их по-прежнему было недостаточно, чтобы вызвать тревогу. Забавно: по логике вещей Ральфу следовало желать, чтобы вокруг него по-прежнему царила безопасная тьма, но что-то в нем жаждало света. Он осмотрел фонарик. Не потускнел ли луч? На последних ступеньках он споткнулся и растянулся на полу.

Это был технический этаж. Ральф, неуклюже выпрямляясь, даже сквозь кокон шлема слышал, что генераторы по-прежнему работают. Их гул пронизывал его до костей, а фонарик, как будто ободренный их присутствием, стал светить ярче, озаряя бронированные кабели и красные бока. «Да, да, да, да…» Он почти слышал песню генераторов сквозь собственное прерывистое дыхание. Потом раздалось какое-то пощелкивание. Ральфу померещились шаги, и он оцепенел, затаив дыхание. Но и этот звук был ему знаком. Там, за последними выцветающими наставлениями, вышитыми крестиком, – «Кто рано встает, тому Бог дает», – стояла вычислительная машина, которая по-прежнему что-то высчитывала, питаемая остатками электричества. Он уставился на нее в изумлении. Она как будто ответила таким же прямым, но куда менее изумленным взглядом. Он двинулся дальше. Новые красные треугольники. Ральф никогда не проникал так глубоко в недра Инверкомба; решетчатые металлические ворота, ведущие к морским пещерам, оказались взломаны, уходящий вниз туннель как будто поглотил луч его фонарика, при этом излучая отчетливое собственное свечение, становившееся все ярче по мере спуска. Эфирометр сообщал, что магическое излучение значительно усилилось, хотя и осталось пока что в безопасных пределах. Он поскользнулся и с трудом сохранил равновесие. По мере того, как он спускался, цепляясь за веревки, свисавшие с ржавых скоб, вбитых в стены, потолок становился то выше, то ниже, блестел и сочился влагой, а через некоторое время пространство раздалось. Несомненно, Ральф добрался до пещер, сотворенных морем. В свете его фонарика клубился туман. Показания эфирометра росли. Кто знает, какие приливы и разрушения обрушились на бухту Кларенс? Несомненно, дальше идти не стоило, ведь ступеньки были покрыты ярко-зеленым скользким налетом. Но он забыл про усталость в этом странном месте, пропитанном морским духом.

И вот перед ним раскинулась во всю ширь естественная пещера, откуда можно было попасть в бухту. На показания эфирометра не было смысла смотреть. Волны колыхались, источая темное сияние. Соленый воздух светился. Ральф выключил фонарик, который теперь рождал лишь бесполезный конус мрака. Пропитанное эфиром море мерцающей черноты с грохотом билось о камень, вздымалось и опадало, и Ральф дышал в унисон с ним, а оно – в унисон с Ральфом. Морская пена изобиловала клочьями водорослей, щепками и прочим. Накатила и рухнула волна, неся с собой цепи, кости, тела странных рыб, обломки затонувшего корабля и осколки терракоты. С судорожным вздохом море подступило еще ближе. На фоне простиравшейся снаружи тусклой ночи виднелись сооружения, с помощью которых эфирщики пытались укротить это место: какие-то строительные леса, буйки и понтоны, прикованные цепями, уводящие вверх по камням бетонные дорожки с перилами, словно чьи-то неудавшиеся попытки побега. Эфирщики не преуспели, и на руинах их труда словно в насмешку взошла кукушечья поросль. Море смеялось зазубренными пурпурными пастями гигантских мидий, помахивало светящимися побегами фукуса. Наконец-то возблагодарив судьбу за свой неудобный костюм, Ральф повернул обратно к лестнице, и тут в отдаленной части пещеры что-то шевельнулось. Глаза или блики на куполе медузы? Фосфоресцирующие волосы или просто гниющие водоросли? И да, кого последователи видели в садах Инверкомба? Наверное, все дело в том, что стекла в его шлеме запотели, а может, пещера вскружила ему голову.

Направив вниз луч фонарика, который постепенно становился ярче, Ральф пустился в обратный путь через катакомбы под особняком. Подъем продлился куда дольше спуска. Он кашлял, хрипел. Ему хотелось сорвать проклятый шлем и вдохнуть полной грудью, но в то же самое время было глупо так подставляться под воздействие эфира сейчас, когда в доме осталось осмотреть всего ничего. Он необъяснимым образом продолжал слышать гул генераторов и пощелкивание счетной машины и видеть то промелькнувшее на краю поля зрения лицо, когда поднимался по служебной лестнице, вваливался в зеленую дверь и ковылял к парадной лестнице, что текла навстречу ковровым водопадом. Он закашлялся, и брызги крови испещрили внутреннюю сторону иллюминатора.

Все как в старые добрые времена, и даже хуже. В конце концов, ползя на четвереньках – его сознание дрейфовало на тускнеющем луче фонарика, – Ральф добрался до лестничной площадки. Захотел проверить эфирометр и понял, что оставил его у далекого подножия лестницы, куда вряд ли хватило бы сил вернуться. Оставалось лишь сдержать слово, которое он дал самому себе и последователям, доказать, что в Инверкомбе безопасно. А потом можно и отдохнуть. Шлем Ральфа со звоном ударился о стену, когда он брел по главной лестничной площадке. Он помедлил, покачиваясь от тяжести. Все забытые ужасы давних лихорадок, размытая абсурдная логика, жгучие коллизии, которые он один мог разрешить, возвращались. Затем впереди что-то шевельнулось, и на этот раз он был уверен в том, что видел, как не сомневался в боли, сопровождавшей каждый вдох.

Тот же коридор с теми же картинами. Пыли, конечно, стало больше. И все выглядело искаженным из-за пятнышек крови на иллюминаторах шлема. Так или иначе, это были те же самые картины с изображением цветов в позолоченных рамах, пусть теперь то увитые водорослями, то украшенные старыми спиральками лимонной цедры – с какой стати? – то висящие вверх ногами. Да, то самое место, каким оно было когда-то, и, вне всяких сомнений, что-то двигалось впереди Ральфа. Какой-то силуэт, удаляясь, свернул в ту же сторону, куда намеревался свернуть и он, чтобы попасть в свою старую комнату, которую много раз навещал во сне. Ничего не изменилось. Даже он сам не изменился. Ральф снова двинулся вперед. Фонарик почти погас, и эфира здесь не было, однако ночное небо снаружи прояснилось, и взошла луна, которая словно плясала, прыгая из одного арочного окна в другое. Блеснул комод. Тень Ральфа ползла по стенам, и дом как будто двигался вместе с ним. Как тем вечером перед ужином, когда он отправился бродить по садам. Тогда-то он и понял главное про призраков: встречу с ними осознаешь потом. А в тот момент, когда все происходит, оно кажется всего-навсего реальностью.

Продолжая продвигаться к своей старой комнате, Ральф спросил себя, почему он так долго цеплялся за здравый смысл. После всего, что произошло, с какой стати особняк должен был подчиняться той или иной логике? И дело не в опасности или отсутствии таковой. Не в толпах последователей, Владычице жуков, этой войне или даже Мэрион Прайс… Дверь в комнату Ральфа захлопнулась прямо перед ним. Это было уже чересчур, но, с другой стороны, этого следовало ожидать. Время текло вспять, и было произнесено столько заклинаний, и столько раз нахлынули моря, что он, взявшись за дверную ручку затянутыми в резину пальцами и повернув ее, ничуть бы не удивился, обнаружив самого себя в юности лежащим в кровати, в тисках той самой лихорадки, которая не покидала его на протяжении минувших лет. Мимолетное ощущение осмысленности происходящего, безжалостный горячечный жар, неуемное стремление к некоей цели, все казалось абсолютно верным. Возможно, в самом сердце абсурда и впрямь существовала определенная логика. Не исключено, что он ее постиг.

В лунном свете старая спальня больше, чем когда-либо, отражала увлеченность Ральфа морской живностью, которую, как он вдруг подумал с улыбкой, до него никто сюда не приносил. Камней и образцов с побережья стало больше, однако они были разбросаны как попало и вернулись к своему естественному состоянию. Даже сквозь шлем он почувствовал запах гниющих водорослей. Из его горла вырвался свистящий стон. Он уронил бесполезный фонарик. Перед ним в тусклом свете маячило мертвенно-бледное лицо с посиневшими губами.

– Кто ты? – Ральф услышал себя со стороны.

Лицо наклонилось. Губы изогнулись в странной улыбке. Оно странным образом напомнило ему то ли Мэрион, то ли собственное отражение в зеркале. По крайней мере, это было не лицо из гальки и рыбьей чешуи, но потом Ральф увидел, что множество других существ, одновременно нагих и отчасти сотворенных из опавшей листвы, ржавого металла или голых костей, копошились в дальних углах его утраченной комнаты и в тусклых закутках шлема.

– Я тебя знаю.

«Тебя знаю… тебя… знаю…» Отголоски слов заметались в сознании Ральфа. Он закашлялся и тряхнул головой. Комната кружилась и вертелась. Одно дело существа, что кишели среди тьмы и лунного света, и совсем другое – этот шепелявый незнакомец; он, невзирая на свои лохмотья, увешанные морской дребеденью, несомненно был человеком. Он протянул руку. Ральф смутно почувствовал, как палец коснулся прорезиненной ткани на груди.

– Ты один из нас. Ты Ныряльщик. – Шепелявый голос и красноречивый шелест, звучавший будто эхо, придавали каждому слову дополнительный вес. – А это Осененные. Здесь теперь наш дом.

Спорить с этим заявлением казалось бессмысленным, и Ральф внезапно осознал, что несмотря на облик юного дикаря и причудливых существ, наводнивших каждую тень в спальне, – он уже догадывался, что это были подменыши, – его собственный защитный костюм и шлем с окровавленным стеклом, прячущим лицо, почти наверняка производили столь же странное и пугающее впечатление. Он сорвал перчатки и расстегнул застежки шлема. Его обдало спертым, вонючим, благословенным воздухом.

– А ты кто? – прохрипел он, почти потеряв голос.

– Я Клейд, – ответил парнишка. – Я Милый Мальчик. Я тот, кого сотворила Мэрион Прайс. Я побывал в Айнфеле, но теперь там стало пусто, и я пришел сюда. Я трудился на Нужды Фронта.