Шествие, сонмище, вереница сгорбленных спин, шляп и голов, к которым теперь добавились разнообразные повозки и тачки, а также возовики и пони разной степени истощения, вновь змеились по землям Запада. Источая дым и вонь, она то разбивалась на ссорящиеся группы, то прирастала фрагментами, которые приветствовали друг друга. Флаги и знамена, куски брезента и шесты, даже зонтики плясали над ней. Кто-то мог внезапно зарыдать, кто-то запеть. Обычно Владычица жуков бегала впереди, звала и манила с растущим волнением, дескать, да, сюда, прислушайтесь, мы на правильном пути. Что-то внутри нее – та женщина, которой она когда-то была, – действительно узнавало эти дороги.
Снег растаял, но холод усилился. Каждый шаг по грязи, покрытой осколками льда, был громким, а грохот колес и шорох волокуш заставляли живые изгороди колыхаться. Если шествие и боролось с какой-то явной стихией, пересекая местность, охваченную зимней иссушенной серостью, то это определенно была стихия звука.
Бум-бам-бум…
Мэ-ри-он…
По пути к последователям присоединялись музыканты или, по крайней мере, те, кто воображал, что способен творить музыку, и каждый из неустанно циркулирующих от человека к человеку слогов сопровождался звуком трубы, экстатическим воплем, грохотом барабана. Эффект был гипнотический, особенно теперь, когда процессия растянулась настолько, что ритм прокатывался по ней волнами, то нарастая, то затухая. Сильнее пронзительных криков Владычицы жуков, сильнее многочисленных отдельных звуков, которые в морозной дали сливались в холодный рокот, как будто доносившийся из той самой земли, по которой они странствовали; этот ритм подавлял всех и вся.
Женщина, которую звали так же, коротко остригла волосы и нарядилась в толстую войлочную шапку, мешковатые штаны с веревкой вместо пояса, разваливающиеся ботинки, от которых болели ноги, и шинель. Этого не хватало, чтобы согреться даже в самой гуще ковыляющей толпы, и она бы что угодно отдала из того, чего не имела, за достойную пару перчаток, однако благодаря одежде ее обычно принимали за мужчину – по крайней мере, тот, кто пытался с ней заговорить и слышал что-нибудь в ответ, думал, что имеет дело с парнем. Впрочем, этот «парень» всем своим видом предупреждал, что лучше к нему не приближаться.
Ральф Мейнелл – точнее, инвалид с жидкой бороденкой, в которого Ральф Мейнелл превратился, – теперь шел рядом, и Мэрион Прайс предположила, что безумие войны или этого шествия, а может, степень общей усталости выразились в том, что ни один из них как будто не удивился при виде другого. В конце концов, над процессией последователей витали многочисленные отголоски чужих утрат и воссоединений, любви и вражды; того, что забылось, и того, что возродилось…
– Я столько всего повидала после бегства из Бристоля, – сказала она ему. – До того я еще могла притворяться, что все в порядке. Я могла внушать самой себе, что в происходящем есть какой-то смысл и надежда на спасение жизней.
– Эта война… – прошептал Ральф и прижал ладонь ко рту; они брели посреди тесной толпы, которая ворчала, кричала и топала, пока он содрогался в приступе кашля, и Мэрион ждала его окончания. Она много раз видела такой горячечный румянец и зыбкое, наигранное воодушевление у туберкулезных больных и знала, что обычно все это предваряет заключительный кризис. – Она как наркотик, зависимость, – проговорил он в конце концов. – Сама видишь, куда она завела меня. Я даже думал, что сумею все закончить к Рождеству… я имею в виду войну. По крайней мере, взять Херефорд. Но все, что я сделал, – это причинил больше, намного больше смертей…
Кашель утих. Мэрион заметила, что на нем все еще надета потрепанная форма старшего офицера Восточной армии, но никто из окружающих не обращал внимания,
как не замечали они и того, что сутулый человек рядом с бывшим солдатом, то ли мужчина, то ли женщина, на самом деле представляет собой физическое воплощение Мэрион Прайс.
– Так вот почему ты удрал из Херефорда? – спросила она, когда они прошли еще немного. – Дезертировал… или что конкретно ты натворил?
– Меня арестовали. Я пытался связаться с Западом, восстановив телефонную связь. Я думал, что смогу поговорить с ними о мире.
Мэрион почти улыбнулась. Возможно, хромающий рядом с ней инвалид действительно сохранил в себе что-то от прежнего Ральфа Мейнелла с его нелепым идеализмом и верой в существование здравого смысла и логики.
– А потом?
Он снова закашлялся.
– Я попал в засаду. Думаю, Владычица жуков жаждала заполучить меня так же сильно, как тебя.
– Зачем?
– Она помнит нас по Инверкомбу или думает, что помнит. В прошлой жизни она была гильдейкой, докторшей Фут. Мы встречались с ней в Хотуэллсе. Помнишь? В тот раз, когда поехали в Бристоль.
Мэрион кивнула. Раньше было трудно вообразить, что человек может измениться до такой степени. Но теперь перед ней был Ральф, живое доказательство, да и она сама…
– Все пути ведут в Инверкомб, – вздохнул он. – Все без исключения.
– Но почему? Почему мы?
– Мы – ничто. А вот они, – он обвел рукой последователей, – имеют значение.
– Но это безумие.
– И ты идешь с нами, Мэрион. – Он слегка понизил голос при упоминании ее имени, хотя она сомневалась, что кто-нибудь еще услышал его хриплый шепот в этом топающем и вопящем стаде. – Значит, ты тоже сумасшедшая.
Местность, которую они пересекали, к счастью, не пострадала от разрушений в ходе боев. Те жители, которые не покинули свои дома, настороженно наблюдали из окон верхних этажей или приоткрыв дверь, а немногочисленные солдаты и полицейские при первых признаках шествия произвели нехитрые подсчеты и исчезли. И все-таки, пока они шли, били в барабаны и излучали энтузиазм, дудели в трубы и заставляли землю дрожать, никто никого не ограбил, вопреки ожиданиям Мэрион. Владычица жуков в своем безумном наряде все кричала, звала и махала руками – «Нет, нет, нам не сюда… Слушайте меня! Вы должны идти дальше…» – и они шли мимо фермерских ворот, почтовых ящиков и указателей. До чего же странно было наблюдать, как последователи проходят через этот заурядный зимний пейзаж; как будто два мира сошлись, но не соприкоснулись. За ними следом увязались любопытные, лающие псы, дети, сумасшедшие. Кто-то отстал и скрылся из вида. Но многие, очень многие присоединились к грохочущему маршу.
Мэ-ри-он…
Бум-бам-бум…
Мэрион гадала, как долго продлится этот зыбкий порядок. Когда начнутся голод и отчаяние – в следующем городе, на следующей ферме, в следующей деревне? И как только этот рубеж будет пройдет, что останется от здравомыслия? Она беспокоилась еще и потому, что к шествию присоединялось все больше дезертиров. Весть об их прибытии, несомненно, разнеслась по телефонным линиям, которые темными нитями тянулись над полями. Несомненно, только вопрос времени, когда вызовут регулярную армию, которая позаботится о том, чтобы их разогнать, пролив немало крови. Ситуация в целом была безнадежная, и все же Мэрион шла в направлении Айнфеля и Инверкомба в ритме своего украденного имени в надежде найти потерянного сына. По-видимому, Ральф прав; возможно, она и сама немного сошла с ума…
Окрестности потускнели. По мере того, как год клонился к закату, темнело все раньше. Зажглись факелы, пылающие короны на мертвых ветках. По мере того, как разлетались искры, а пение становилось громче, казалось, что им открывается невообразимая даль за раскинувшимися холмами. Что это за свет на самом горизонте? В отблесках пламени мелькнул дорожный указатель, и название показалось знакомым. Не то чтобы Мэрион бывала в Эдингейле, но разве папа однажды не купил свинью у человека, который там жил? Все это было так невероятно странно…
Последователи сошли с дороги, чтобы отдохнуть среди зарослей и пастбищ. Развели костры. Странные существа, бывшие частью процессии и прятавшиеся от дневного света, робко появились, чтобы припасть к поющему теплу. Еда была скудной, воды почти не осталось. Несмотря на все ободряющие слова Владычицы жуков, звучало разочарованное бормотание. Ну и где манна небесная? Где столбы, облачный и огненный? Где это счастливое место под названием Инверкомб, Авалон, Рай, Эдем, Айнфель и так далее? Но песни помогали, и в тесноте собраний тепло собственных тел и костров до некоторой степени согревало.
Она нашла Ральфу несколько грязных ломтей хлеба и несколько глотков водянистого молока. То, что он оказался не в состоянии съесть, отдала старику, который сидел рядом с ними, обнимая себя за плечи. Даже себе оставила чуть-чуть, поскольку тоже была нездорова и, покинув Бристоль, стала относиться к бренной оболочке Мэрион Прайс как к пациентке. По-доброму, но отстраненно. Она попрошайничала, остригла волосы, сменила одежду, выпрашивала одолжения, спала где попало и ела что попало, хотя уже пришла зима, – и в конце концов, избавившись от остатков прежней личности, привыкла смотреть на себя сверху вниз, с дежурным больничным сочувствием. Она поняла, что Мэрион Прайс никогда не принадлежала конкретному времени или месту. Она всегда надевала чью-то личину, заимствовала чужую цель. Береговушка, горничная, согрешившая будущая мать, речная жительница, медсестра, администратор, духовный лидер, любовница; никто из них по-настоящему не был ею.
И эта война. Оружие, безумие, всеобщее упоение организованной жестокостью. Неужели ценность добра и зла оправдывала торчащие из грязи кости и свисающую с деревьев кожу? Что именно защищали эти армии? Образ жизни? Предпочтения в еде или религии? Она не была адептом кабального труда, но теперь ей казалось, что большинство жителей Англии в том или ином смысле пребывают в рабстве. Сбежав из Бристоля и пытаясь отыскать дорогу в Айнфель в преддверии нового вражеского наступления, она увидела собственными глазами войну, которую сдерживал антисанитарный хаос ее больниц. Бум-бам-бум… Мэ-ри-он… Как будто сброшенная личина Мэрион Прайс срослась с самой сутью разрухи, которую она наблюдала вокруг, пока назревал некий последний конфликт и пушки обеих сторон насмехались над ней в своей отдаленной ярости. Ее имя сотрясло воздух. Оно было нацарапано на стенах. Она обнаружила его вырезанным на ухмыляющихся ребрах трупа. А потом встретила последователей, которых становилось все больше, и они, в свою очередь, присоединились к огромному шествию, чтобы теперь препираться, кашлять, петь и мечтать. В конце концов она встретила Ральфа Мейнелла – или кем он там стал.
– Знаешь, я был неправ, – сказал он, дрожа под найденным ею одеялом. – Когда ты ушла… когда я наговорил тебе всякого в тот день в «Саншайн Лодж»?
– И что же ты наговорил?
Он хрипло рассмеялся.
– Не помню. И мы же так и не добрались до Блаженных островов… ни ты, ни я… И не подыскали название получше для врожденной адаптации. Кстати, я видел Оуэна. Я говорил тебе об этом, Мэрион?
– Как он? По-прежнему?..
– С ним все в порядке, насколько это вообще возможно на войне. Его работа не слишком опасна, хотя ему пришлось нелегко, поскольку он брат Мэрион Прайс. – В покрасневших, тусклых глазах Ральфа что-то промелькнуло. – Но он сказал мне правду, Мэрион. До этого я ничего не знал. Он рассказал мне о ребенке, который умер…
Прежний гнев и недоверие вспыхнули в ней мгновенно, как будто кто-то чиркнул спичкой.
– Твоя мать знала, твоя так называемая вельграндмистрис. Именно она убедила меня пойти в приют святого Альфеджа. Она-то и помешала мне вернуться к тебе в тот день в Бристоле.
– Теперь я знаю об этом, Мэрион… Но деньги исчезли со счета, который открыл для меня отец. Ты знала? О том, что все пропало?
– И ты подумал, что я…
Ральф кивнул и закашлялся.
– Я не знал, что и думать. Я рухнул в забвение, как в пропасть, и было еще много всякого другого. Того, что я не мог… Матери было удобно, что я блуждал во тьме.
– Столько лет прошло, а ты все блуждал! Да что ты знаешь про тьму?!
Но Ральф не ответил, продолжая возиться под одеялом, и Мэрион ощутила, что, несмотря на высокий статус, прекрасные дома, тупое восточное невежество и все, что обрушила на него война, он, возможно, углядел некий мрак пострашнее за занавесом своей жизни – такой мрак, с которым ему едва ли хватало сил повстречаться лицом к лицу. Он перестал дрожать, но дышал по-прежнему тяжело и со свистом. Мэрион пришло на ум, что Ральф, подобно многим пациентам, с которыми ей приходилось сидеть рядом в их смертный час, просит отпущения грехов. Но она не могла его дать. Та девушка или молодая женщина, которая могла, давно покинула этот мир, как и тот самонадеянный молодой человек. Возможно, вместо прощения она могла бы даровать новому Ральфу истину. Но это оказалось самым трудным; с истиной так всегда. На протяжении всех скитаний по полям сражений зимней войны ей было сложно думать про Айнфель. Воспоминания о колыбели, морщинистых пальчиках, запахе пушистых волос – все, о чем она пыталась забыть с того дня много лет назад, когда, идя прочь из Бристоля вдоль Эйвон-Кат, решила отправиться вверх по реке, – все вернулось той ночью, когда она просматривала записи в приюте святого Альфеджа. Ее ребенок не умер. Но с этим знанием пришли все старые байки о монстрах, рожденных эфиром. И еще был папа, синее стекло, мамины пальцы в шрамах…
Мэрион спросила себя, думая о Ральфе, словно о пациенте, выдержат ли его разум и тело известие об их сыне. Это было сродни решению перевезти больного куда-то ради лечения, зная, что путешествие может его убить, или рассказать солдату, что все его товарищи погибли, или сообщить, что письмо, которое он послал невесте, вернулось с пометкой «По этому адресу не проживает»… Но эта боль, если «боль» было правильным словом, была в равной степени ее болью. И ведь надежда и вера еще живы? А если окажется, что нет, тогда, возможно, им с Ральфом будет лучше покинуть этот мир вместе.
– Послушай, Ральф… – начала Мэрион.
Она думала, насколько могла думать о таком моменте, что рассказывать о событиях и чувствах будет очень трудно, если вообще возможно. Однако слова полились рекой. И не только о ребенке, которого она теряла столько раз и столькими способами, что известие о том, что он якобы жив, казалось еще одной разновидностью разлуки; но еще и о ее семье, о реке и погибшем поселке под названием Клист, о снах про побережье и да, черт побери, про Ральфа и Инверкомб, о том, что сотворила с ней его проклятая мамаша, обо всех разрушенных планах и счастье того лета, которое она в глубине души по-прежнему с тупым упрямством пыталась восстановить.
Она ждала сомнений или изумления, но Ральф просто лежал рядом и слушал. Он прижался к ней поближе, и она почувствовала горячечный жар его тела, а потом, к своему великому разочарованию, начала всхлипывать.
– Кто знает, что к добру, а что к худу, Мэрион.
– Как эта война. – Она вытерла лицо, затем впилась пальцами в землю. – И прочее.
– Нет, я о другом. Ты же ее слышишь? – Владычица жуков, которой лихорадка даровала куда больше сил, чем Ральфу, все еще бродила среди последователей, заикаясь и вереща; крепчающий зимний ветер трепал кроны деревьев, завывая. – Завтра мы окажемся недалеко от Айнфеля. Скоро все узнаем…
По утрам было сыро и ветрено. Хоть Мэрион и Ральф жались друг к другу в самой гуще толпы, она замерзла как никогда в жизни, пока продолжался марш. Вчера и позавчера местность выглядела поразительно нормальной, но теперь немногие попавшиеся им дома оказались заброшены. Ветер пел унылую песнь, пронзая насквозь живые изгороди, и мир казался то ли недоделанным, то ли распадающимся на части. Но невозможно было не узнать окрестности, указатели и мильные столбы, очертания деревьев, цвет и текстуру холмов. Она даже ощутила близость моря. Вот деревянный палец указал на Айнфель, как будто это был заурядный населенный пункт, и процессия свернула, хотя сквозь речовку прорезался тревожный ропот, который сделался громче, когда впереди появился длинный темный забор. Несмотря на все рассказы о потрепанном войске Белозлаты и дворцах из грез, мало кто хотел посетить это место даже сейчас, среди неопределенности войны.
Затем дорога уткнулась в высокое заграждение из колючей проволоки, но Владычицу жуков это не смутило: она, действуя вполне логично, заставила их повернуть на юго-запад и вела все дальше, пока в конце концов они не наткнулись на открытые ворота.
Приободренные последователи хлынули в Айнфель, поборов страхи благодаря своей многочисленности, увещеваниям Владычицы жуков, а также поразительной обыденности того, что обнаружилось внутри. Дороги были из сильно заросших и перекошенных бетонных плит. Зимние поля и леса выглядели заброшенными. Ну надо же, восклицали последователи, пробираясь мелкими группками через покинутые пространства, среди покосившихся ветхих домишек с просевшими крышами, это же всего-навсего очередной поселок, разоренный войной! Но Мэрион, которая оставила Ральфа и побежала в авангарде повеселевшей толпы, поняла, что корни заброшенности Айнфеля уходят намного глубже. Здесь вообще кто-нибудь жил в конце нынешнего века? Впрочем, на крыше дома побольше виднелся светлый участок, и сад, заросший мертвой крапивой, демонстрировал некоторые признаки ухоженности. Входная дверь выглядела так, словно ее недавно выломал кто-то очень сердитый. Затаив дыхание, Мэрион оглянулась, но крики ближайших последователей все еще раздавались достаточно далеко. Она вошла.
Неужели момент настал, пришло ей на ум, неужели это то самое место? Хотелось крикнуть «Привет!», но скрипучая тишина угнетала, и поди знай, кто или что ответит ей здесь, в Айнфеле? Она миновала вымощенный серой плиткой холл, где царил полумрак, поскольку свет проникал через грязные окна. На гвоздике висел то ли плащ, то ли мантия, серая от плесени, но тяжелая и просторная, с капюшоном, как будто ее владелец предпочитал скрывать лицо. Мэрион потрогала мантию и почти решилась надеть. Но это смахивало на какое-то преступление, на кражу. Несомненно, здесь жили люди или существа, похожие на них. Ножи в кухне. Тарелки на столе. Ржавые ножницы. Забытая на сковороде еда. Кто бы ни обитал в этом доме, судя по слою пыли и обвалившейся штукатурке, они ушли несколько лет назад. За еще одним окном, на чьем стекле нашелся островок чистоты, простирался темнеющий лес на противоположном берегу небольшого ручья.
Этажом выше обнаружилось больше признаков того, что здесь кто-то жил, а потом внезапно куда-то подевался. Кровати. Кучи неимоверно старых газет, которые тем не менее, судя по аккуратно сложенным стопкам, однажды внимательно читали. Ну а чего она ожидала? Ребенка, которого вырастили чудища, или еще одно чудище? С самого начала войны Мэрион сталкивалась с последствиями чрезмерного воздействия эфира – она видела конечности, обросшие стальными пластинами, или ветвистые костяные рога, торчащие из окровавленной плоти, – однако такие пациенты попадались редко и неизменно умирали. Тех, кто пострадал сильнее всего, добивали задолго до того, как они могли бы попасть в полевой госпиталь, особенно если товарищи думали, что бедняги могут выжить. По крайней мере, так говорили.
Еще один лестничный пролет, и Мэрион услышала, как гремит на ветру расшатанная черепица, как последователи вопят, ломают и крушат Айнфель, продолжая его исследовать. В спальне на чердаке было арочное окно, разделенное на две части. Стол, еще одна кровать. Журналы и газеты, стопками и хаотично разбросанные. Что-то покатилось, соприкоснувшись с ее ботинком; это оказалась пустая жестяная банка из-под напитка без сахара под названием «Сладость», который, как вспомнила Мэрион, испытал всплеск популярности на Востоке незадолго до начала войны. Никаких игрушек, но была одна детская книга, которая легко открылась на странице со словом «собака». Мэрион села на кровать. Поднесла к лицу серые простыни, но ощутила лишь запах царившего в Айнфеле запустения. Да, то самое место. Но не осталось сомнений, что обитатели Айнфеля давно ушли или, скорее всего, их отправили трудиться на нужды фронта, ведь война забирала все.
Время шло. Дом продолжал шевелиться и поскрипывать, ветер – тихо шептать и петь. Какой бы нелепой ни казалась эта мысль женщине, которая когда-то была Мэрион Прайс, ее как будто пытались утешить. В конце концов, это была не такая уж страшная жизнь. Разве она сама в детстве не спала на сене, вдыхая запах дыма и рыбы? Она встала, медленно спустилась по лестнице и вышла из дома, чье пятно относительно новой черепицы выглядело чьей-то дурной шуткой.
Несмотря на кажущееся запустение, последователи нашли в одном из амбаров Айнфеля изобильные запасы продовольствия, собранные еще до войны и в основном хорошо сохранившиеся. У разведенных костров пили, ели, кричали. Мэрион предлагали присоединиться, не потому что знали ее или им было до нее дело, просто после скудных сменниц наконец-то было чем делиться. Она побрела дальше. За редкой рощицей посреди зимнего пастбища стояло белое здание. Оно выглядело почти современным, и все последователи, которые не растаскивали содержимое амбара, кишели вокруг него. Стулья и прочую мебель выкидывали из разбитых окон просто ради забавы. Внутри сумбурное разрушение приобрело еще более впечатляющий размах. Повсюду были раскиданы старые документы. В своеобразном музее, расположенном отдельно от приемной и кабинетов, последователи весело гремели кандалами и охали над старыми книгами и картинками с изображением различных вариаций измененных. То, что испортили в соседнем помещении, куда сильнее расстроило Мэрион: там был вполне достойный медпункт с койками и ширмами, и ее ноздри затрепетали от запаха препаратов, небрежно выкинутых из шкафчиков и разлившихся по полу. Ее инстинкты пробудились. После всего, что она сегодня нашла и не нашла, надо было сделать хоть что-нибудь.
Вскоре у нее уже было что-то вроде расписания нарядов. Все потенциально полезные лекарства следовало разложить по коробкам и завернуть в бумаги из старых папок. Чтобы обработать множество мелких травм – ибо последователи по определению были ходячими ранеными, – Мэрион распределила обязанности среди тех, кто вызвался помочь. Она скинула шинель и закатала рукава. Она даже сняла шапку. Но если кто и упоминал легендарную Мэрион в ее присутствии, то не чаще, чем это случилось бы с другим толковым медиком в такие времена. В конце концов, настоящая Мэрион Прайс вытаскивала бы шипы из кожи очередного бедолаги так, чтобы он не вопил от боли, и еще она бы не выглядела такой усталой. Так или иначе, работа воодушевляла; она теперь имела дело не с людьми, а с болезнями и жалобами, у нее была пикриновая кислота для ожогов и перекись водорода для порезов, а также медицинский спирт, йод и слабое, обнадеживающее свечение новых швов. К середине дня она оказала помощь всем, кто в ней нуждался, и все, что представляло медицинскую ценность, унесли на улицу и сложили в повозку.
Она нашла Ральфа в задней части здания сидящим на старом стуле и смотрящим на седеющие деревья.
– Здесь ничего нет, – сказала она, подтаскивая другой стул. – И никого.
– Ты уверена, что это правда – то, что рассказала тебе сестра, то, что ты видела в том месте в Бристоле?
Она вздрогнула. Надо было все-таки взять тот плащ. Но кто-то другой все равно уже нашел его и, вероятно, нуждался в нем больше, чем она. Дом с залатанной крышей разграбят, как и все прочие, да и в любом случае, разве она нашла там что-то важное?
– Во время войны люди теряются, Мэрион. Вряд ли ты нуждаешься в этом напоминании. Но ничто не потеряно навсегда. Еще нет. У меня все еще такое чувство, будто мы пока не дошли.
– В Инверкомб?
– Все именно так, как сказала Владычица жуков. Айнфель – это перевалочный пункт. То, что ты там делала, помогая этим людям, – это тоже часть того, почему мы здесь и что должно случиться.
Она пожала плечами. Ральф выглядел и разговаривал точно так же, как все остальные последователи; на самом деле, намного хуже кое-кого. Что за ерунда и чепуха.
– Никто не узнает во мне Мэрион Прайс.
– Разве ты не этого хотела?
Мэрион перевела дыхание. Внезапно она разозлилась. На это место, на этого мужчину, на все нелепые грезы и речовки.
– Я хочу знать, что случилось с моим сыном, Ральф! Неужели, черт возьми, я так много прошу?
Она оставила его и направилась к деревьям, окутанным сумерками. Там, где лес становился реже, играли блики света. Также появились новые признаки обжитости. Деревья были увешаны завитками коры, причудливыми переплетениями жести, тряпок и кухонной утвари. Участок земли был вымощен обеденными тарелками. Все сгнило и заржавело, но замерзшие ленты и крышки от бутылок звенели, как колокольчики. Украшенные льдом деревья сверкали, как люстры.
Бах! Бах! Бах!
Выстрелы и крики раздавались впереди, там, где последователи собрались на широкой поляне. Мэрион наблюдала за ними из-за деревьев. Неужели они что-то нашли? Или кого-то? Но нет… просто еще более странные сочетания повседневных вещей. Цветочные узоры из шестеренок, шпалер и клавиш пианино. Между деревьями была натянута старая рыболовная сеть с резиновыми сосками от детских бутылочек, шаткий вигвам из старых досок пытались превратить в костер, а другие последователи прыгали и палили из оружия, пока Владычица жуков хлопала радужными крыльями.
На дальней стороне поляны стояло небольшое приземистое кирпичное здание. Это было что-то вроде подстанции; Мэрион узнала знаки Гильдии телеграфистов на кирпичах. Она нырнула в разбитый дверной проем, когда неистовое пение усилилось. Там было сыро, но обстановка удивительным образом уцелела, зеркало телефона поблескивало, а рядом стоял стул. Свет от костра проник через дверной проем, и беспокойные отблески запрыгали по ее отражению. Образ проступал фрагментами
в мутноватом стекле, намекая на что-то, вторя танцу языков пламени. Когда она в последний раз смотрелась в зеркало? Наверное, в квартире Нолла, а то и раньше. Волосы снова отрастали, хоть и торчали во все стороны. Она выглядела совсем не так плохо, как Ральф, но все же…
Бах! Бах! Бах!
Мэ-ри-он!
Снаружи запели громче, чем когда-либо. Черты Мэрион Прайс или какой-то женщины, похожей на нее, замерцали красным. Подстанция была антикварная и явно не подключенная к сети, но устройство, похоже, сохранило долю магии. Впрочем, она никогда не любила зеркала, даже совершенно обыкновенные. То, что она увидела, – то, что она видела прямо сейчас, – не имело ничего общего с настоящей Мэрион Прайс. От поверхности телефонного зеркала начали отделяться хлопья густой тьмы, и она спросила себя – вдруг телефон работает и пытается установить какое-нибудь случайное соединение? Но тьмы становилось все больше, и вместе с ней появился шелест. Еще секунда – и ей в лицо хлынула визжащая волна.
Размахивая руками, она выскочила наружу, окруженная хлопаньем черных крыльев. В свете костра вокруг нее вертелись лоскуты тьмы, а последователи бежали, кричали и катались по земле от непостижимой боли. Почувствовав укол в плечо, Мэрион увидела, как к лицу приближается уродливая тупоносая морда. Она попыталась сбросить существо. Визжа, с одним болтающимся сломанным крылом, оно все еще пыталось цепляться, пока наконец она не растоптала его окончательно. Там, где слюна ноктюрна попала на кожу, уже вздулись волдыри.
Стервятник, наконец-то обнаруживший в себе боевой инстинкт, выл и молотил огромными когтями по воздуху, в то время как дезертиры, отступая, открыли стрельбу.
– Вот! Смотрите! Слушайте, слушайте!..
Владычица жуков сунула в огонь охапку веток, а потом начала размахивать ими над головой. Она кружилась, кричала, манила, и ноктюрны собрались над нею, словно клубы дыма. Одни садились на нее. Другие улетали. Но она продолжала их звать, размахивая ветками, с которых сыпались искры, она продолжала танцевать вокруг костра. Зрелище было ужасное, и все больше крыльев прижимались к ее телу. Попятившись к костру, она упала в пламя в тот самый миг, когда на нее приземлились последние ноктюрны.
– Отойдите! Не толпитесь… – Мэрион склонилась над тем, что осталось от Владычицы жуков после того, как ее вытащили из огня. Ее одежда дымилась и тлела. Один глаз блестел, другой превратился в черную яму, но она почему-то улыбалась.
– Ты – это она, – прошептала Владычица жуков.
Мэрион наклонила голову ближе, проверяя, не ослышалась ли. Но умирающая заговорила громче.
– Ты – это она, ты – Мэрион Прайс!
Мэрион огляделась. Похоже, почти все последователи, которые добрались до Айнфеля, стояли широким кругом вокруг разбросанного костра и наблюдали за происходящим. При упоминании ее имени они начали шептаться и делать знаки.
– Теперь я тебя вспомнила. – Обугленные пальцы сжались на запястье Мэрион. – Скажи мне…
Мэрион посмотрела в ее тускнеющий глаз.
– Да, – сказала она. – Я Мэрион Прайс.
По толпе пронесся нарастающий шепот.
– А-а-а… – И снова, что было еще более невероятно, Владычица жуков улыбнулась. – Я знала, что ты придешь. А теперь… – выдохнула она. – Теперь слушай, слушай, слушай…
Мэрион наклонилась еще ближе, но Владычица жуков больше ничего не сказала.
Они похоронили останки женщины, которая когда-то была докторшей Фут, на той же поляне, где она умерла, под грубой пирамидой из камней, поверх которой последователи сложили собранные со всего Айнфеля предметы в память о ней. Вскоре сгустились тучи, и пошел дождь.
Теперь на Мэрион бросали странные взгляды, но никто не подвергал сомнению ее приказы. Загрузив повозки припасами, они двинулись под усиливающимся ливнем к воротам Айнфеля. В конце концов, она была Мэрион Прайс, и она пришла к последователям в труднейшие времена, как и предсказывала Владычица жуков. И все же было ясно, что дождь никому не нравится. А сколько еще до Инверкомба? По прикидкам Мэрион, оставалось меньше пяти миль, и теперь она не могла отказаться от места в авангарде; ей пришлось возглавить шествие. «Это она… Взгляните на эти руки. Эти черты…» К ней тянулись пальцы, с которых капала вода. Ей заглядывали в лицо и тотчас же отворачивались. Нелепая надежда. Мэ-ри-он. Как в ожоговом отделении. Как на том балу в Бристоле. Она от этого и сбежала. Но с одичавших живых изгородей текла вода, гремели барабаны, звучала речовка, скрипели, покачиваясь, ржавые цепи и предупреждающие знаки, и Мэрион, которая тащилась во главе исходящей паром, сверкающей процессии, казалось, что даже свистящий порывистый ветер и ливень на свой лад повторяли все те же три слога ее имени.