Ветер, ливень и пальба из стрелкового оружия сливались в настоящую какофонию. Направив бинокль на изрытые оспинами внешние стены Херефорда, Ральф прошептал нужное заклинание, и дешевые линзы очистились, как будто превратились в аккуратно обточенное первоклассное стекло, и город вновь проступил сквозь пелену дождя. После возвращения генерала на фронт прошла сменница, казавшаяся теперь бессонной чередой нескончаемых проблем и трудных решений, и одновременно большая часть дворов, мастерских и жилых домов, из которых состоял Херефорд, обратилась в развалины. Но защитники города продолжали сопротивляться, и Ральф не отваживался пойти на штурм, понимая, что тот повлечет за собой очередное кровопролитие.

Он заметил какое-то движение. Вдоль проломленных укреплений пробирался, пригнувшись, мужчина без шлема. Приостановился, словно любуясь видом, и их с Ральфом взгляды встретились. На небритом лице солдата западной армии появилась улыбка. У него были глубоко и близко посаженные глаза. Как в детской игре: кто первым моргнет? А потом ему оторвало макушку, и во все стороны полетели частицы плоти и осколки костей.

Сняв бинокль, Ральф передал его дежурному капитану, а потом спустился по скользкому дощатому настилу, проложенному на противоположном от города склоне холма. То, что два месяца назад было полями, превратилось в военный лагерь, раскинувшийся на вытоптанной, уничтоженной пшенице. И все-таки во многих отношениях это был максимум достижений нынешнего затянувшегося технологичного века. Прошлой ночью генерал наблюдал, как готовят к пуску последнюю партию осадных драконов. Это были не те драконы, на которых любили охотиться богачи, зато красноглазые существа в фигуральном смысле умели дышать огнем. Они дрожали и хрипели на привязи, пили керосин из бочек. Опустился факел, поджигая драконов, а затем их отпустили. Со свистом работая крыльями и испуская маслянистый дым, они ринулись к городу, как гигантские бумажные фонарики, и там извергли пылающие внутренности на цели, запечатленные в крошечных разумах. Это было красиво, хоть и представляло собой истинную жуть.

Генерал откашлялся и, сложив большой носовой платок так, чтобы не было видно пятен крови, пересек блестящее море грязи, чтобы попасть в старый фермерский дом, где полевое командование собралось для вечерней летучки. Все ответили на его приветствие.

– Сэр, мы хотели вам кое-что показать. Трофейный боеприпас…

Когда они шли по разрушенным дворам, генерал понял, что жалящие лицо капли – уже не дождь, а мокрый снег. Он красиво переливался в свете дуговых фонарей, которые установили, подсвечивая что-то определенное. Ральф наклонился, вспоминая о далеком дне, когда они с Хелен бродили по Большому Вестминстерскому парку, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться тем или иным образцом гильдейской изобретательности.

– Не приближайтесь так сильно. Оно еще плюется.

Ноктюрн, деформированная разновидность летучей мыши, смердел гнилью и серой, в предсмертной судороге вцепившись в титановые прутья клетки, и кислоты, каким-то образом содержавшиеся в его теле, просачивались наружу. Ральф не сталкивался с другими такими тварями, в большей степени похожими на заклинание во плоти, чем нечто, созданное человеком.

– Интересно, почему они не нападают на западную технику и комбатантов?

– Мы думаем, что нападают. Вероятно, когда войско отступает, их бросают в клетках из тонкой проволоки, позволяя самим прогрызть себе путь на свободу.

Умный ход – придумать оружие, которое лучше всего сработает при поражении. Не хуже ультракоррозии, от которой покрывался волдырями и рассыпался в труху любой зараженный металл; мин, срабатывавших после того, как по ним пройдет определенное количество человек, или когда кто-то применит конкретное заклинание; слюнявых уродцев из когтей и зубов, на которых можно было наткнуться, пробиваясь в замурованный подвал. Когда штурм начнется – и если завершится успехом, – взятие Херефорда превратится в кошмар. Ральф закашлялся. Его ладони побагровели.

– Сэр, с вами все в порядке? – Он почувствовал, как вокруг собираются штабные офицеры, прикрывая мокрые лица от непогоды. – Мы немного обеспокоены…

– Беспокойтесь лучше о враге, – отрезал он.

Когда летучка наконец-то завершилась, Ральф швырнул куртку на стул в своей спальне в фермерском доме. Проклятый ноктюрн; трепыхание тьмы где-то вне поля зрения. Он дрожал и чувствовал боль во всем теле, но про сон не мог даже помыслить, и к тому же надо было кое-что изучить. Бесконечные россыпи, необработанная порода, добытая военной разведкой – документы, распечатки, числобусы… – отошли на второй план, когда образовался гнусный Херефордский тупик. После возвращения из Лондона Ральф с маниакальным упорством вникал в подлинную историю вельграндмистрис Элис Мейнелл. Теперь он знал, что гильдейская родословная матери вовсе не так безупречна, как она утверждала, и что тех, кто выступал против нее, преследовали странные совпадения и неудачи. Ей, безусловно, везло. Еще она умела манипулировать людьми. И не всегда была абсолютно искренней. Он во многих отношениях пребывал под воздействием ее чар. Так или иначе, Ральф чувствовал – как это было с врожденной адаптацией, – что стоит на пороге крайне важного открытия.

Он сел на кровать, и случайный числобус игриво покатился в сторону углубления в матрасе. Ральф подхватил штуковину пальцами, все еще испачканными в крови. Допросы пленных западников, перенесенные с грампластинок в эфирированный камень. Когда усталый разум генерала выскользнул из спальни, его внимание привлекло кое-что необычное: допрашиваемый был подменышем. Звали его, судя по записям, Сайлус Беллингсон, и он знал много полезных фактов о западной энергосистеме – по крайней мере, так считали те, кто его допрашивал…

После череды отрицаний раздались нечеловеческие вопли, затем странный трескучий смех, и гул стал тише. Ральф понятия не имел, как выглядело это существо и что с ним делали.

– У вас в ротаторе контакт барахлит… – прошипел подменыш. – Надо перепаять. Я же вам сказал, что эту работу мне поручил Запад. Я занимался ею еще до того, как… до того, как она… Расскажите мне про электричество то, чего я не знаю…

Гудение усилилось. Опять раздался вой.

– Ну и какого еще наказания мне следует ожидать? – Послышался звук плевка. – И все же позвольте сказать вот что. Да-да, кое-что интересное. О вашей драгоценной вельграндмистрис. Только не трогайте ту ручку. Она не то, о чем вы думаете. Видите ли, когда-то я любил эту женщину…

Потрескивающая запись продолжилась, хотя и несомненно потеряла всякую важность с военной точки зрения.

– Она приехала в Лондон и оказалась прекраснейшим из всех созданий, с которыми мне доводилось сталкиваться. У нас с женой дела шли… нет, обойдемся без оправданий. Элис была остроумной, лучезарной кокеткой, и она нуждалась во мне, а я в те времена был важным человеком, джентльмены. Причем важным с точки зрения вашего драгоценного Востока. Мы были любовниками, я и Элис Смарт, да, тогда она звалась именно так. О, я знал, что она опасна. Но вместе с тем ничего не понимал. Или, быть может, опасность мне и понравилась. Знаете ли, джентльмены, Элис так действует на мужчин. Все, что тебе известно, становится каким-то размытым, и… Суть в том, что она заинтересовалась молодым телеграфистом, гильдейцем высокого ранга, завидной добычей текущего или грядущего сезона. От меня она уже получила все, что хотела. Я ей больше не был нужен. И вот я перед вами, джентльмены. Элис забрала мою прежнюю жизнь и сделала таким, каким вы меня видите. Мне кажется, это ее фирменный стиль – человек, которого она хочет уничтожить, как будто все делает собственными руками… наверное, так оно и происходит, да. В конце концов, мы, люди, порочны… да, подменыши тоже… а вот Элис, Элис Мейнелл – она выше всего этого. Да, джентльмены, я один во всем виноват, раз оказался здесь и в таком виде, а она ни при чем, и за это я заслуживаю наказания…

Вновь раздался электрический гул, перемежаемый воплями допрашиваемого.

Утром Ральф вытер с лица запекшуюся кровь, натянул куртку и, не найдя в себе сил позавтракать, отправился инспектировать войска. Проходя по захваченной внешней улице, он был в равной степени поражен как разрушениями, которые произвело его собственное оружие, так и ловушками и опасностями, которые оставил враг. Обугленный след умирающего осадного дракона заканчивался почерневшей массой оперенного мяса. Пыльный грохот прокатился по тому, что осталось от крыш. Возможно, взорвалась еще одна мина, но, скорее всего, его собственные инженеры занимались одним из многочисленных восточных снарядов, которые – из-за заводского брака или какого-то противодействующего заклинания, разработанного Западом, – не взорвались при ударе. Казалось, что Запад и Восток, сами того не ведая, объединились для выполнения одной и той же трудной задачи, смысл и конечная цель которой были скрыты за кровью, дымом, руинами и краснобайством.

Подул холодный ветерок, когда генерал вызвал армейский вездеход, чтобы проехаться на юг вдоль фронта. Один из адъютантов откашлялся.

– Сэр, возникли некоторые опасения по поводу состояния вашего здоровья. Нас уполномочили…

Тут подъехал полугусеничный вездеход. Ральф забрался в него, и разрушенный город остался позади, за бугристыми коричневыми холмами грязи. Первоначальная попытка окружить город завершилась крахом, и встреченный на пути мусор в основном был гражданским: тележки, шкафы и прочий скарб, брошенный теми, кто спасался бегством. Дальше стали попадаться кости и кровь, останки возовиков и коров, которые двигались слишком медленно. Солдаты восточной армии расстреливали на месте любой бесхозный скот, опасаясь, что в раздутом от голода брюхе скрывается бомба. Мух не было – хоть какая-то маленькая радость от приближения зимы, – зато вороны пировали, умножая трепыхание черноты в его измученных глазах.

За голубым небом притаилось нечто черное, и тучи – как же быстро они нагрянули! – ползли с юго-запада, словно дым. Пейзаж впереди сделался еще более хаотичным. Тут и там виднелись машины. Слышалось тихое ржание возовиков. Дозорные были на постах, остальные прикрывали друг друга, сильно встревоженные тишиной, которая могла означать приближение новой атаки. Ральф выбрался из вездехода там, где дорога уткнулась в немыслимо разросшуюся живую изгородь. Дежурный офицер отсалютовал ему и поприветствовал.

– Это он и есть? Ночезатвор?

– Торчим здесь целую сменницу, сэр. Все равно что распутывать огромный клубок колючей проволоки…

Солдаты, срезавшие пружинящие пурпурные стебли с двойными шипами, были в полной броне и орудовали тяжелыми кусачками.

– Поджигать не пробовали?

– От этого оно становится только крепче, сэр. Мы прорвемся, но потребуется время.

– Никаких проблем с тыла?

– Совершенно никаких, сэр. Однако от этого лишь тревожнее – поди знай, что они задумали…

Справа стояла маленькая телефонная станция, окруженная красными флажками, свидетельствующими о том, что строение разминировано. Два сапера – до войны они были телеграфистами – разматывали провода, готовясь подсоединить станцию к лондонским линиям связи. Ральф понаблюдал за их работой, пока вокруг кружились первые хлопья снега, крупные и легкие, как гусиные перья, а затем сказал, что присмотрит за оборудованием, если им нужен перерыв на чай. Слегка озадаченные саперы отдали честь и ушли в сторону полевой кухни.

Они оставили на голом земляном полу приземистого кирпичного строения испытательный прибор. Рядом лежал кабель толщиной с руку, пучок проводов из эфирированной стали и меди, только что уложенный и заново оснащенный клеммой, готовый передавать сообщения на Восток. Изучая испытательный прибор, Ральф заметил, что у него нет рукоятки, как у похожих устройств, с которыми он сталкивался в Хайклере. С механической точки зрения он был достаточно простым, а с магической – необычайно сложным. Итак, в этом месте обрывалась всякая связь. Здесь Восток и Запад не могли сойтись. Он поднял отсоединенный западный кабель, который телеграфисты собирались уничтожить, подключил и затянул винтовые зажимы. Легкие очистились, а дыхание в холодном воздухе превратилось в витиеватую струйку пара, когда он пропел активирующее заклинание. После Падения по всей восточной сети были установлены массивные отказоустойчивые шлюзы, которые должны были предотвратить любую попытку подключения к западному сегменту, однако для поддержания системы в рабочем состоянии все равно требовался несущий сигнал. Ральф коснулся двух винтовых зажимов на крышке испытательного прибора. Мир подернулся рябью. Трудяги-телеграфисты часто пренебрегали зеркалами и пели, как их предки, стоявшие у кормила; впрочем, Ральф понимал, что зашел слишком далеко, прибегнув к этому способу. Так или иначе, процесс был пугающе простым, и генерал испытал облегчение, когда перестал чувствовать телесную боль и настолько приблизился к состоянию чистой информации, насколько осмелился бы любой телеграфист в здравом уме и трезвой памяти. Информация проносилась мимо то со свистом, то с тихим шелестом, и вскоре Ральф безошибочно определил, что проник в сеть Бристоля, где пришлось отыскать самый большой и суетливый сгусток данных, не то истинный водоворот, не то извергающийся вулкан. Несомненно, это и было Верховное командование Гильдии заморских коммерсантов.

Зазвонил телефон, и Ральф увидел, как западный солдат, одетый в форму, похожую на его собственную, встал из-за стола и уселся перед зеркалом. Выражение лица западника изменилось, как только он узрел перед собой генерала восточной армии. Сообразительный, не какой-нибудь престарелый маразматик, и это хорошо. Возникло смутное ощущение, что они с Ральфом, вероятно, пересекались на какой-то вечеринке или собрании в Лондоне, Бристоле или Дадли задолго до войны…

– Я вельграндмастер Ральф Мейнелл. Я командую Вторым восточным батальоном лояльных вооруженных сил.

Мужчина моргнул.

– Зачем вы мне звоните?

– Я хочу поговорить о мире.

Стоило отдать западному генералу должное: на его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он поджал губы. И тотчас же все полетело кувырком. Ральф пришел в себя и обнаружил, что лежит навзничь на холодном земляном полу телефонной подстанции и падающий через дверь свет загораживают солдаты-восточники в полной броне.

Его отвели обратно к вездеходу, где уже ждал начальник штаба, мрачный грубиян с рыжими усами, бывший естествоиспытатель по фамилии Арундель. Колонной из трех вездеходов они двинулись по раскисшей дороге обратно в Херефорд. Снегопад усилился, первая зимняя белизна падала так густо, что темная земля как будто поднималась ей навстречу.

– Выпейте немного. – Арундель предложил ему глоток спиртного из фляжки, которую Ральф с трудом удерживал непослушными руками, пока вездеход прыгал и трясся. Жидкость обожгла гортань. – Судя по виду, вам это нужно. Возможно, мы сумеем отправить вас поездом в Лондон, если этот проклятый снегопад не усилится.

– Я предатель. Я не заслуживаю такого обращения.

– Вы больны, Мейнелл. – Арундель забрал фляжку, захотел было глотнуть из нее, но, взглянув на Ральфа, закрутил крышку и закурил сигару. – Что вы сказали западникам?

Ральф, у которого не было причин относиться к этому человеку неприязненно, постарался описать разговор во всех подробностях.

– И это все? – Арундель сплюнул наружу и вытер усы. – Вы назвали свое имя и звание и сказали, что хотите мира?

– Меня прервали.

– Вряд ли вы в состоянии обеспечить мир, дружище. Никому из нас это не под силу.

– Но я устал воевать.

– Послушайте, Мейнелл, вы явно не в себе, вы заработались. Сегодняшний поступок был такой безнадежной глупостью, что над ним просто посмеются. Расскажите в Лондоне то же самое, что рассказали мне, и дело ограничится несколькими сменницами отдыха. Вы вернетесь в этот богом забытый Херефорд раньше, чем мы его возьмем.

– В таком случае, мне лучше сказать им что-нибудь другое.

Оба тихонько рассмеялись. Иногда на этой войне трудно было удержаться от смеха. Снаружи тем временем возникли сугробы. Вероломный ландшафт смягчался, ретировался. Все сделалось красивым, словно во сне. Затем вездеход перед ними накренился. Он беспомощно пыхтел и рычал, как будто застрял в глубокой колее, и их машина была вынуждена остановиться.

Арундель выругался и затушил сигару.

– Да что с вами такое… – Он начал вставать, а потом, в тот самый момент, когда в расплывчатой белизне что-то громко щелкнуло, охнул и повалился обратно, наполовину прикрыв Ральфа своим массивным телом. От тела исходило влажное тепло, и потрясенный Ральф, вопреки всему, что видел и испытал, не сразу понял, что это кровь и моча. Он попытался оттолкнуть Арунделя. Тот застонал, сопротивляясь из последних сил, его жизнь и сознание стремительно угасали.

Солдаты высыпали из других вездеходов, белое безмолвие сменилось криками и треском выстрелов. Ральф наконец-то высвободился из-под Арунделя и тоже вывалился наружу. Вокруг свистели пули, звякали о броню. В метельной мгле клубился дым, то и дело возникали оранжевые вспышки. Он понятия не имел, что происходит, и было вполне вероятно, что их атаковали солдаты-восточники, сбитые с толку плохой видимостью, а не какой-то западный отряд. Он откатился от вездеходов, упал в придорожную канаву, закашлялся. Лишь после того, как его вырвало, Ральф пришел в себя и пополз прочь сквозь грязную воду.

Канава расширялась. Крики и стрельба позади звучали с прежней силой. Впереди были только белизна и тьма. Никак не получалось выкинуть из головы дурацкую мысль: столь раннее наступление зимы превратит снабжение в подлинный ад. Несмотря на то что теперь он стал настоящим предателем, Ральф поразмыслил, сможет ли добраться до следующего КПП и поднять тревогу. На четвереньках, время от времени останавливаясь, поскольку каждый приступ кашля завершался тем, что его рвало тонкими яркими струйками крови, Ральф пробирался сквозь твердеющую от мороза грязь. Звуки стрельбы почти стихли. Затем впереди показался силуэт, а вместе с ним и голос, и этот голос что-то напевал.

Друг или враг? Восток или Запад? Но все обычные вопросы казались неуместными. В конце концов, он-то теперь кто? И все-таки следовало остановиться, разобраться в ситуации. Если не обдумать как следует, куда дальше идти – точнее, ползти, – можно угодить прямиком в могилу. Но каким бы странным ни казался силуэт, как бы причудливо ни дрожал голосок, беглец продолжил двигаться вперед. На самом деле самым странным было то, что он узнал этот голос, этот силуэт, эту песню.

– Ах, ну надо же. Вот и он…

Она прекратила напевать и встала над канавой, благодушно протянув к нему руки в лохмотьях, похожие на лапки насекомого.