Нагрянула осень, всколыхнула деревья, сорвала сланец с крыш. Клейд пытался бежать от войны, однако такой передышки, как в предыдущие годы, когда напряженность летних кампаний начинала спадать по мере того, как удлинялись ночи, не случилось. Раньше им с Идой позволяли отдохнуть и даже почти не сажали на цепь, пока надзиратели отправлялись собирать то да се на заброшенных полях или устраивали попойки, но теперь Ида была мертва, а он – в бегах, и этот год оказался другим во всех смыслах. «Бум-бум-бум, Мэ-ри-он!» – грохотали пушки и топали солдаты, преследуя Клейда во сне и наяву, а он все ковылял навстречу ветру, надеясь, что продвигается на юго-запад.

Он давно научился вести себя тише воды ниже травы, не высовываться, избегая криков и тычков любопытных Потусторонних, и все-таки судьбе было угодно снова и снова повторять урок. Фермеры, которые все еще заботились о своих посевах и животных, но никогда им не пели, как это раньше делали настоящие Фермеры, владели ружьями, словно солдаты, и та же история складывалась со многими хозяевами домов, из чьих окон доносились запахи, весьма заманчивые для того, кто был голоден и готов на риск. А еще они бросались камнями – если точнее, так поступали маленькие Потусторонние, проворные, словно кролики. Клейд подбирал камешки, которые от него отскакивали, и запихивал в рот, чтобы ощутить вкус сырой земли. Почему-то от этого маленькие Потусторонние удирали быстрее, чем если он отвечал той же монетой.

Лучшим, что даровала осень, были ягоды. Они испещряли кусты, словно капли крови, которые Клейд часто видел на обугленных собратьях этих самых кустов на поле боя. Он сражался за ягоды с птицами. Выковыривал червячков и съедал на второе, хотя понимал, что, строго говоря, надо бы изменить порядок – сперва мясо, потом десерт. Но не стоило вспоминать о Сладости, хоть он, конечно, часто про нее думал. Сладость была все равно что Дом. Сладость была светом в окнах жилищ, от которых он теперь держался как можно дальше. Чем-то чистым, желтым, стойким. Сладость была Айнфелем и Инвер-как-его-тамом.

Раньше, когда Клейд странствовал с последователями, многие из них часто говорили о Доме – или плакали, стонали, что было почти то же самое. Если бы кто-то удосужился спросить, Клейд бы ответил, что у него нет Дома и вообще он не слишком-то понимает, зачем нужен Дом, раз уж от него сплошное расстройство. Та же самая история складывалась с Любимыми, но это понятие до сих пор озадачивало Клейда. Зато теперь он наконец-то понял, что такое Дом. Он даже понял, почему Потусторонние так грустят из-за этого места – точнее, мест, поскольку Домов явно было больше одного, – ведь аналогичные мысли и у него вызывали печаль, пусть слово и казалось не слишком подходящим, потому что внутри печали пряталось счастье, как вода подо льдом замерзшей реки или сюрприз в коробке, которая так и просит, чтобы ее открыли. Его Домом, конечно, был Айнфель – теперь Клейд в этом не сомневался, – и он сбился со счета, перечисляя причины вернуться туда и в Инвер-как-его-там, пока ночевал в заброшенных сараях, обходил города и брел, прячась за живыми изгородями, надеясь, что не сбился с пути и по-прежнему продвигается на юго-запад.

В конце концов, Дом был связан с так называемым Детством и всем оттаявшим, распакованным счастьем, которое оно в основном означало. Дом был местом, где Ида еще жила, где он мог бы опять повстречать Фермеров, Кузнецов, Сайлуса и даже Фэй. Он понимал умом, что они, скорее всего, до сих пор трудились на нужды фронта, как когда-то сам Клейд, если были еще живы, но какая-то часть его души – весьма обширная, изнуренная и изголодавшаяся – в этом сильно сомневалась. Клейд обнаружил, что в подобном состоянии воспоминания становятся чем-то иным. Он мог беседовать с Идой почти всякий раз, когда возникало такое желание, и эфемерность Идиного присутствия, не влекущего за собой отголоски чужой боли, превращала ее в приятного спутника, которого больше не надо было таскать на собственном горбу.

Итак, Клейд возвращался Домой, и люди осеняли себя знамениями, когда он отваживался спросить дорогу, и частенько проклинали, а он принимал проклятия за пожелания счастливого пути. Дом был Домом, но еще и чем-то большим. Пока Клейд оставался далеко, Дом успел разрастись, и не только благодаря воспоминаниям. Ибо Дом – если только карты не изменились, что казалось вполне вероятным в те частые дни, когда Клейд брел под проливным дождем, не видя солнца, и капризный холодный ветер так и норовил сбить его с пути, – находился поблизости от Инвер-как-его-тама, а в Инвер-как-его-таме когда-то жила горничная, у которой был ребенок. В этом месте мысли Клейда делались смятенными и противоречивыми, как обступившее его ненастье. Возможно, переел червячков. Возможно, превращался в ту женщину – Владычицу жуков. Но здесь притаилась история, которую Сайлус ему рассказывал, или ее версия, похожая на песню про Милого Мальчика, не менявшая смысл, даже когда ее исполняли на особый мотив и с непохожими куплетами. И разве та песня не была тоже о Доме, и разве самая грустная и радостная весть про Милого Мальчика не заключалась в том, что он вернулся, чтобы лежать под деревом, а не под крышей? Однако мысли Клейда блуждали все сильней, и он понимал, что такой финал был бы плохим для него самого и вообще для всех.

Да. Нет! Взгляни. Послушай! Он почти убедил себя, что все так. В местечке под названием Инвер-как-его-там у девушки или женщины, когда-то работавшей горничной, родился ребенок, как у кошек Дома в Новом амбаре рождались котята, и котенком был он сам. Разве не об этом ему рассказывал Сайлус, когда они стояли у того заведения в Бристоле, еще до начала труда на Нужды Фронта? Но тут в смятенной круговерти Клейдовских мыслей промелькнуло самое важное: лицо девушки или женщины, когда-то работавшей горничной, запечатленное в потрепанной газете, которую показала ему Владычица жуков, прежде чем солдаты ее увели, чтобы сделать то, что обычно солдаты делают с женщинами, и лицо это принадлежало Мэрион Прайс. Вот и ответ, подумал Клейд. Если подумать, совершенно очевидный, как нос на его лице. А потом налетел ветер, и на живых изгородях затрепетали капли крови и червячки, и где-то далеко загрохотали орудия, и каракули на стенах заброшенных домов подхватили, выпевая ее имя: Мэ-ри-он. Иной раз он чувствовал, что картина почти сложилась и ее уже невозможно забыть. Но потом все без остатка утекало, как просачивается сквозь пальцы вода, капая на одичалое лицо, глядевшее на Клейда из потревоженных луж, пока он утолял жажду. И все-таки Клейд шел дальше.

Ближе, ближе. На юг, на запад. Закатное солнце походило на красную ягоду, которую ему очень хотелось сорвать червеобразными пальцами. Иногда в дорожных знаках или их останках он чувствовал отголоски тех мест, где они с Сайлусом проезжали в повозке. Не Бристоль, нет. От Бристоля с его трудом на Нужды Фронта лучше было держаться подальше, если ты Ублюдочный Подменыш. Возможно, Латтрелл или Хоктон; воздух и свет впереди приобрели иной вкус и аромат. Клейд не разбирался в морях и заливах, но понимал, что Айфель от них достаточно близко, чтобы его обитателей донимали чайки, и вот они опять появились, паря над головой и впереди, у каждой на клюве была капелька свежей крови, как будто они клевали солнце. Сомнений не осталось. Даже изгибы дороги пели ему, пусть живые изгороди и сошли с ума. Он наткнулся на станцию – она, заброшенная и пустая, была поименована в честь Айнфеля. Далее заборы и живая изгородь из пираканты – через ржавчину и густой плющ Клейд почти сумел разглядеть милый одичавший уголок – пытались его не пустить, словно он был Потусторонним, а не Ублюдком-Троллем-Подменышем. Преграда, загадка, безжалостно впивающиеся в тело металлические шипы – перелезть казалось почти невозможным, однако Клейд был Клейдом, и он вернулся Домой. И Дом был Сладостью, и Клейд упал, рухнул, покрылся синяками и ссадинами, и Дом был Всем. И Дом был здесь.

Что-то пошло не так. Тишины и пустоты оказалось одновременно и больше, и меньше, чем в его воспоминаниях, а сами воспоминания провалились в какую-то дыру внутри Клейда, когда он больше всего в них нуждался. Он ковылял по Проезда Нет в безмолвии ветреного вечера. Вокруг кружились листья. Ни единой тени или призрака. Дверь Большого Дома открылась с трудом. Клейд крикнул, и ему ответило лишь эхо, равнодушное и приглушенное. Он порвал сгнившую подушку, на которой должен был лежать Сайлус, разбил кулаком безмолвное стекло, отделявшее его от Сада и Леса. Большой Дом жалобно скрипел и шептал под натиском его гнева, но лишь пылью, воздухом и трухлявыми досками. В Саду, где Клейд когда-то смеялся и наслаждался жизнью, Неприступный ручей предал его, скукожился и зарылся в грязь. Камни и те на вкус были другими, и он взамен напился собственной крови, сочившейся сквозь осколки стекла.

И все-таки Осененные никуда не делись, просто раньше их песня была полна жизни, а теперь он уловил лишь ее слабый отголосок. Раскинув руки, хватая лохмотья тьмы, Клейд вошел в тернистый лес. Теперь он не боялся ни Охотника, ни Мастера-Косаря, потому что они были словно Любимые, по которым часто рыдали последователи, да и сам Клейд за компанию. Он их не боялся. Он их не ненавидел; он любил. На самом деле, тем, кого Клейд боялся и ненавидел той ночью, когда бушевал в равнодушной тьме и выл на дразнящую луну, был сам Клейд. Фэй… где же Фэй и прощение, которое он так жаждал получить от нее за ужасное преступление – за то, что был Клейдом? Клейд оказался в ловушке внутри самого себя. Наедине со своим гневом. Тем не менее время шло, как обычно, пусть и не подсказывало, как выбраться из западни. Среди причудливо украшенных деревьев замешкались волокна ночи, а с ними и несколько прядей тумана, но даже они ускользали от Клейда, как бы отчаянно он ни старался их схватить. Это было просто очередное утро, и Айнфель оказался не Домом; всего-навсего еще одним местом. Клейд, обхватив себя руками, покачивался из стороны в сторону и слушал, как неласковые голоса птиц раззадоривают почти лишенную песен тишину. Кое-что все же осталось. Как ни странно, внимание Клейда привлек кирпичный сарай, в котором он раньше никогда не бывал. На один безумный миг ему показалось, что внутри притаился Охотник, но это трепетало в зеркале его собственное отражение. «В Айнфеле нет зеркал», – всплыл из памяти старческий голос Сайлуса, и Клейд неуклюже выскочил наружу, пока его не сцапало нечто жуткое.

Он брел среди деревьев в лучах холодного утреннего солнца. Вот тебе и Дом. Вот тебе и Айнфель. Вот тебе и труд На Нужды Фронта. Вот тебе Ида, Сайлус, Мэрион Прайс и Владычица жуков. И все-таки интуиция подсказывала, что песня не утрачена целиком. Разве Владычица жуков не говорила – по крайней мере, в его самых невероятных фантазиях и пока бредила под воздействием галлюгаза, – что Айнфель находится так близко к Инвер-как-его-таму, что можно почти его увидеть, ощутить вкус воздуха, и разве Инвер-как-его-там не был еще одной частью Дома? Клейд побрел по дороге, пересекавшей лохматый серый луг, который теперь окружал Место Встречи, где никто ни с кем не встречался. Бросив укоризненный взгляд на необитаемый лес, он миновал железную пасть открытых ворот. И вновь, как уже много раз до того, оказался Снаружи.

«Куда теперь идти?» Это был главный вопрос. Клейд двинулся наугад по тихим пустынным тропам. Небо затянуло тучами, ветер утих. Он слышал собственное сбивчивое дыхание. Как будто был внутри какого-то помещения. Здесь даже оказалось теплее. Да, очень похоже. Знать бы еще, на что. Он был Милым Мальчиком и возвращался домой, он бы прилег под любым деревом, а здешние деревья, в отличие от множества увиденных ранее, продолжали переживать раннюю осень. Опять появились ягоды, а вслед за ними – знаки, предупреждавшие об Опасности и о том, что Проход Воспрещен, но с каких пор Клейд нуждался в знаках? Он бы с радостью прилег отдохнуть у корней любого из них. Вот он побежал, ноги сами понесли. Взвизгнул, и звук вернулся песней. Склонил голову набок, почти застыл, преисполнившись подозрений в тот самый момент, когда как будто оказался в шаге от чего-то крайне важного, ибо можно ли отыскать Дом там, где ты никогда не бывал?

Холмы раскинулись, как страницы открытой книги. Вместо корешка был еще один холм, повыше, а на нем, словно бородавка, выделялся какой-то храм или церковь. Небо было совершенно ясным. Здесь действительно оказалось теплее, и листва на деревьях даже не покраснела. Клейд спросил себя, не провалился ли каким-то образом на несколько дней в прошлое, и вновь испытал сомнения. Но возвышенность по-прежнему маячила впереди, он действительно к ней приближался, а слева виднелся небольшой замок со шпилями и башенками – такое место, где обитали бы фейри, если бы существовали на самом деле. Потом Клейд увидел сторожку у ворот, а за ней – поросшую травой подъездную дорогу, которая сворачивала в долину, и его руки и ноги продолжили своевольничать: он вскарабкался по забору и цепям, а потом двинулся вниз по склону, дальше. Что-то блеснуло, как латунная голова лысого великана, потом сверкнули окна, и в поразительной густой зелени мелькнули, словно чьи-то лица, самую малость увядшие цветы. Все прошлые мысли Клейда о Доме подтвердились, и вместе с тем он растерялся, поскольку привык считать, что Дом – это много разных мест, но здесь, несомненно, был Дом для всех. Его песня взывала к Клейду, поражая богатейшим звучанием и мощью. Еще здесь хватало света и Сладости – Клейд безошибочно ощутил тот самый аромат…

Ноги Клейда свернули с тропы и угодили на ступеньки, где он споткнулся и упал. Солнце напирало. Влажная трава шевелилась под распростертыми руками, щекотала щеку. Это была какая-то роща, сохранившая, похоже, все тепло, которого ему так не хватало на протяжении долгих дней. Скопление деревьев отбрасывало в его сторону зигзагообразные тени, а ягоды, свисавшие с ветвей, оказались крупнее яблок, и были они зелеными, оранжевыми, ослепительно желтыми, богатство их оттенков звучало громкой ликующей песней в его разуме. Клейд встал, потянулся и захотел сорвать ближайший плод. Сперва показалось, что он такие никогда не видел, а потом ошибка сделалась очевидной. Яйцевидный, с шишечками на обоих концах; Клейд встречал его миллион раз на этикетке «Лимонной шипучки». Он даже узнал, когда ногтями царапнул восковой наружный слой, тот самый горько-сладкий аромат. Он вгрызался в твердость и сочную мягкость, и сок из сердцевины, хлынувший в рот, оказался такой острой и восхитительной мукой для потрескавшихся губ, что Клейд вскрикнул, едва не захлебнувшись от счастья.

Клейд ни в чем себя не ограничивал, пока наконец не насытился; лежа в липком изумлении, он впился пальцами в склон холма. Но солнечные зайчики продолжали плясать, и Клейд, разлепив веки, почувствовал перемену в песне, связанную не только с колыханием ветвей, пусть оно и преобладало. Среди теней, которые не были тенями, что-то двигалось зигзагами. Он рыгнул, отчего рот наполнился кислотой, сел и почувствовал, как лицо расплывается в улыбке. Песня еще никогда не звучала так близко. Пришли Осененные, которых он безуспешно искал в Айнфеле, но это место преобразило даже Избранных. Он разглядел их с огромным трудом, и все же пение звучало с сокрушительной силой. Вот Мастер-Косарь, которому больше не нужно было косить. Вот Фермеры, которым не нужно было заниматься сельским хозяйством. Вот Охотник, на которого никто не охотился. И вот он, Клейд, Милый Мальчик, который наконец-то вернулся Домой.