Каждое утро, просыпаясь, Мэрион позволяла себе роскошь не осознавать, где находится. Тот факт, что она всегда понимала, что это и впрямь роскошь – ведь, безусловно, есть вещи, важные вещи, которые, будучи сделанными или не сделанными, приведут к хорошим или ужасным последствиям, – только добавлял ей очарования. Первым делом она подумала о воде, о прохладных сверкающих просторах, бурлящих и стремящихся навстречу. Вода захлестнула ее ноги, с головой погрузила в соленые крики чаек. А затем нагрянуло новым приливом журчание волн. Она вознеслась сквозь чудесное тепло и великолепные сады в комнату с высоким потолком, единственным косым окном и узкой кроватью, полной бескрайней прохлады. И да, было еще очень рано, солнечный луч только-только перебрался через оконную перемычку на побеленные стены; в воздухе витал легкий запах хлорки и необыкновенной, продуманной, важной и прекрасной чистоты. Ах, впереди так много дел.

Подумав о том, сколько латуни надо отполировать и сколько каминных решеток почистить, Мэрион открыла глаза. Хотя она и знала, что на самом деле это не Инверкомб, полутемная комната не так уж сильно отличалась от того места, где она когда-то спала. Вздохнув, поднялась с кровати и оделась. Половина шестого, холодрыга. Она поднялась по длинной центральной лестнице и направилась мимо темных кабинетов, чтобы выслушать отчет старшей медсестры. Ночь выдалась спокойная. Мало смертей, вновь прибывших тоже немного. Никаких чрезвычайных происшествий, которые могли бы потребовать ее пробуждения.

– Это все?

Старшая медсестра кивнула, и по ее лицу отчетливо читалось, что нет.

– Вы что-то хотели сказать?

– Всего лишь спросить, знаете ли вы, о чем люди говорят.

– Это здесь при чем? – Мэрион поняла, что уже устала. – Простите, сестра. Я имела в виду…

– Не переживайте. Я понимаю. Просто с фронта дошли вести, что Херефорд пал…

Она спустилась по следующей лестнице, затем прошла вдоль основных палат. Учитывая, что три года назад Сайренсестерский колледж был школой Объединенных гильдий инженеров, он необычайно хорошо приспособился к роли военного госпиталя. Спальни, каждый огороженный альков на четыре койки – медсестрам было удобно наблюдать, почти ничего не нуждалось в переделке. Вечный холод, эхо шагов и голосов, даже чувство скрытой утраты и одиночества – все существовало задолго до того, как Мэрион реквизировала это место. Вероятно, среди учителей царило такое же тайное пьянство, как сейчас среди медсестер.

Раненые привыкли к ее присутствию, но все равно, когда она входила в полутемные палаты, начинались крики и стоны. Бом, бом, бом! Они превратили ее имя в жуткую речёвку и отбивали ритм подкладными суднами. Отдельные пациенты затихали, когда она приближалась, но все равно по больнице разносились эти чертовы три такта. Мэ-ри-он! Она этого не хотела – ее никто не спросил, – но тем не менее все из-за нее, и бесполезно кричать и злиться на сестер и санитарок. Единственным выходом было бы не проводить такие обходы. Ну и зачем она тогда нужна?

Изувеченные головы поворачивались на подушках в ожоговом отделении. Руки, которые не были руками, жаждали ее якобы исцеляющего прикосновения. Кто же я, думала Мэрион, слушая их сдавленный шепот: усталая и раздраженная женщина, которая изо всех сил старалась не замечать запаха жареного мяса, или ангел-хранитель, какого они себе вообразили? И конечно, слухи о предполагаемом поражении в Херефорде распространились повсюду. В зависимости от того, кто их пересказывал, про Запад говорили, что он отступает, перегруппировывается, окапывается… Зевающий персонал предсказывал много работы и очередную бессонную ночь, однако новых поступлений пока не было, не считая заурядные несчастные случаи, контузии, сифилис и пищевые отравления. Холодея от тревоги, она вышла из палаты в коридор.

Несколько лет назад, до телохранителей и амулетов, Мэрион тотчас же отправилась бы в Херефорд сама. Или, на худой конец, провела бы всю ночь здесь, занимаясь сортировкой раненых, помогая разбираться с прибывающими повозками и экипажами. Теперь она понимала, что система, установленная ею в этом и большинстве прочих госпиталей Запада, лучше работает без вмешательства. Когда она была рядом, у людей дрожали пальцы. Почкообразные лотки падали. Солдаты пытались оторваться от пропитанных кровью носилок, чтобы прикоснуться к ней. Мэ-ри-он! Мэ-ри-он! Такого и врагу не пожелаешь. И она никогда не была достаточно тщеславной, чтобы вообразить, будто без ее присмотра все разладится. Тем не менее она не могла сидеть сложа руки, поэтому вошла в административное отделение и объявила, что отправляется в Бристоль, – не мог бы кто-нибудь, пожалуйста, узнать расписание поездов?

На вокзале царил хаос, родственники солдат толпились в ожидании несуществующих новостей, и Мэрион одним присутствием его усилила, пробиваясь сквозь протянутые в мольбе руки и полные надежд лица в свой вагон. Когда поезд тронулся, она подумала, что в том, чтобы быть Мэрион Прайс, есть преимущества. По крайней мере, у нее было отдельное купе и приятная свобода просматривать утренние газеты, которую прерывали только заикающиеся охранники, просившие подписать что-нибудь для дочерей, жен, матерей…

О Херефорде, конечно, писали в газетах, но всего лишь обычную чепуху про «отважное сопротивление Запада» и «переломный момент», а на первых полосах доминировало известие о потоплении французского корабля, что, предположительно, означало ослабление блокады. Мэрион отложила газеты в сторону. Она попыталась вспомнить пьянящее чувство тех первых успехов, времена, когда до Лондона осталось совсем немного, и она, вероятно, хотела увидеть Восток запуганным и побежденным не меньше, чем любой другой житель Запада, хотя и сугубо по эгоистичным причинам. А потом, несмотря на все неудачи, постоянно казалось, что скоро появится новое оружие, альянс, воплощение мира – словом, победа не за горами. Теперь война бушевала уже три года, и даже Херефорд, предположительно, пал. Взгляд Мэрион переместился с мелькающей за окном сельской местности на короткую репортажную заметку. «Войска, очевидно, возглавляемые генералом Мейнеллом…» Война была похожа на лихорадку – кошмар, подчиненный особой внутренней логике, вплетающий в себя проблески утраченных воспоминаний.

Она никогда не стремилась следить за успехами Ральфа, но, как и его мать, он всегда был где-то рядом, и в каждой газете, которую она читала на протяжении многих лет, его или ее имя упоминалось где-нибудь в длинном списке «Гильдейских мероприятий». Чаще всего это было так мимолетно, что никто другой не заметил бы, но она неизменно замечала. Но ее былой гнев и чувство предательства, которое она взлелеяла в «Альфи» и после потери ребенка, а потом на протяжении долгих лет жизни на реке и с Ноллом, – все это ушло или, по крайней мере, переродилось в энергию, которую она вложила в борьбу с глупостью, неэффективностью и предрассудками. Сегодня в Бристоле предстояло выдержать очередную битву.

За годы она привыкла к этому городу, но каждый приезд по-прежнему вызывал у нее воспоминания о том, как они с Ральфом ехали на грохочущем поезде из Латтрелла, о толпе и шуме на раскаленном от летнего солнца вокзале Темплмидс, о чудесном избавлении от личины Элизы Тернер. Однако сегодня, когда состав замедлил ход и рельсы протянулись серебристыми нитями под темнеющим пасмурным небом, она могла быть только Мэрион Прайс и думать лишь о близости восточной армии и о маршруте, которым та пойдет из Херефорда через долину Уай, отрезая жизненно необходимые Западу территории. С этого момента, помимо чудес, в которые Мэрион больше не верила, впереди Запад не ждало ничего, кроме пора-жения.

Весь день Мэрион сражалась в гильдейских чертогах Бристоля. Она давно знала вельмастера Чейни как человека, а не персонажа с плакатов, и к тому же человека, который слишком сильно состарился, чтобы и дальше нести бремя принятия ежедневных решений относительно ведения войны; теперь он мог ей предложить лишь сочувствие и чашку чая дрожащей рукой. Даже у одного из братьев Пайк, хотя она была одной из немногих, кто знал об этом, случился нервный срыв. Мэрион начинала верить, что выживали и преуспевали только те власть имущие, у кого была самая зыбкая связь с реальностью. И разве могло быть иначе с такой реальностью, какая им всем выпала?

Вельмастера, с которыми она общалась, по поводу Херефорда были столь же уклончивы, как и газеты. Возможно, они и впрямь ничего не знали сверх газетных заметок. Но Мэрион теперь все понимала. Не то чтобы она призывала к капитуляции, однако было крайне важно эвакуировать несколько госпиталей в окрестностях Росса и Монмута немедленно и упорядоченным образом. Иначе обреченных пациентов будут запихивать как попало в трясущиеся вагоны с отступающими солдатами и гражданскими, и вся медицинская инфраструктура, которую она с таким трудом выстраивала, рухнет. В невероятно роскошных залах ее выслушали спокойно и сочувственно, предложили кофе со сливками и липким коричневым сахаром, какого теперь было не сыскать, и она слишком устала и проголодалась, чтобы отказаться. Снаружи крупные хлопья снега касались окон нежными пальцами. Первый в этом году снегопад, ранний, верный признак наступления зимы – и того, что ужасная война продолжится, ничто ей не воспрепятствует. Именно в этих чертогах Мэрион одержала свои самые важные победы, когда боролась с нелепой чрезмерной специализацией медицинских гильдий, но теперь она чувствовала себя беспомощной, одинокой…

– Понимаете, мистрис Прайс, если мы начнем опустошать госпитали за Херефордом – который, кстати говоря, еще удерживают с прежней отвагой, – это примут за поражение. Нашим парням будет неприятно узнать, что Мэрион Прайс закрывает свои заведения именно в тот момент, когда в них сильнее всего нужда. Конечно, мы понимаем ваш практичный подход к делу и восхищаемся им. Хотите еще печенье?

– А если я все равно отдам приказ об эвакуации госпиталей?

– Это война, мистрис Прайс. Даже с учетом того, кто вы, подобное было бы государственной изменой.

Вечером в Бристоле намечались танцы. Не то чтобы в ее честь – у Мэрион сложилось впечатление, что танцы здесь устраивают с размахом чуть ли не ежедневно, как раньше, – но ее все равно ждали, и поездов, чтобы вернуться в Сайренсестер, не было. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, но, по крайней мере, могла увидеть Нолла, и был слабый шанс, что здесь она добьется большего, чем гоняя медиков в своей больнице.

Когда Мэрион вошла в чертоги врачебных гильдий на площади недалеко от Хорсфэр, пройдя под каменным свитком с оккультными догмами, охранники отдали ей честь, а потом пялились вслед. Она спустилась по лестнице в выложенные белой плиткой катакомбы, где запах всегда напоминал о лавке мясника. Ей, конечно, брезгливость была непозволительна, и все-таки, в отличие от Нолла в его белом халате с пятнами и желтоватой улыбкой на бледном лице, Мэрион предпочитала работать среди живых.

– Слышал, ты сегодня успела разворошить старый муравейник. – Он удостоил ее формальдегидных объятий. – Выглядишь… – Стянул резиновые перчатки. – Вынужден сказать, уставшей.

– Слышал про Херефорд?

Он прислонился к мраморной плите, закурил сигарету и пожал плечами.

– Опять трупы.

– Ты не настолько циничен.

– Приходится таким быть.

– Мы проигрываем войну.

Он выпустил струю дыма и снова пожал плечами.

– Но нет смысла сражаться в битвах, которые мы не можем выиграть. Этим летом нам следовало заговорить о мире. Погибло уже достаточно людей…

– Ты уже говорила это раньше, Мэрион. Смотри. – Он улыбнулся и махнул рукой. – Я хочу тебе кое-что показать.

Непринужденные мертвецы с посиневшими руками и ногами спали вечным сном. Пока Нолл демонстрировал Мэрион, чего добился в деле усовершенствования гильдейских знаний о работе человеческого сердца, она вспомнила, как он страдал и жаловался на всевозможные ограничения, когда они вместе работали в Бьюдли. Теперь, в этом холодном и важном месте, она видела перед собой другого Нолла, который был спокойнее и вел себя куда лучше, поскольку мог действовать по собственному усмотрению. Война пошла ему во благо. Он бы мог сказать то же самое про Мэрион Прайс. Но она всего лишь поступила так, как поступил бы любой другой разумный человек на ее месте. Она всегда считала, что целительское ремесло сводится к здравому смыслу. Имея в своем распоряжении чистое постельное белье, вымытые полы, достаточное количество бинтов и одеял, а также все стандартные гигиенические рутины, можно было рассчитывать, что значительная часть прочих вопросов решится сама собой. Она и не думала, что придется выступать перед публикой или разглагольствовать перед грандмастерами, когда те приедут в своих длинных элегантных автомобилях инспектировать мертвых и умирающих. Впрочем, никто не заставлял ее ни давать те первые интервью газетчикам, ни позировать фотографам – а позднее для первого портрета, – ни писать менторские «Аспекты ухода», недавно переизданные в восьмой раз.

Нолл всегда оставался в тени. Даже это место, несмотря на всю научную строгость, было слегка засекреченным, подземным – жилищем отшельника. Он показал ей банки, наполненные светящимися и вязкими разновидностями паразитов, которых извлекал из трупов и сохранял, наблюдая, как они росли и адаптировались поколение за поколением: слабейшие покорялись судьбе, а сильнейшие передавали свое наследие потомкам.

– Война изменила окружающую среду, – объяснил он, ставя на место банку, в которой что-то большое, белое и со множеством отростков покачивалось, как будто все еще плавало. – Так появление новых видов – лишь вопрос времени.

– Сейчас ты мне скажешь, что война – это хорошо.

– Судя по всему, она представляет собой неизбежное, необходимое состояние; катастрофу, которую мы, люди, так рвались устроить самостоятельно, раз уж нам удается в основном избегать природных катаклизмов. – Он рассмеялся. Смех был искренним, радостным. – Только подумай, чего добились гильдии за считаные годы – а ведь этих успехов при ином раскладе могло и не быть…

Нолл привел ее в свою квартиру, обставленную со вкусом, в холодном и абстрактном современном стиле. Он разделся, продолжая делиться занимавшими его мыслями и идеями. Возможно, ожидал, что Мэрион сделает то же самое, но она улыбнулась, когда он положил руку ей на плечо, и, подавив дрожь, покачала головой.

– Понимаешь, я…

– Все в порядке.

Он чмокнул ее в щеку, затем, слегка насвистывая и попыхивая сигаретой, начал надевать элегантный вечерний костюм. У Нолла всегда был крайне мрачный взгляд на мир, но теперь, когда сбылись все его худшие ожидания, он казался таким же жизнерадостным, как узор на жилете, который застегивал.

Она посмотрела на свой наряд, который представлял собой продуманную комбинацию повседневной рабочей одежды различных гильдий, занимающихся уходом за немощными; безыскусный символ равенства.

– Я не могу никуда пойти в таком виде.

– Мэрион, ты разочаруешь людей, если объявишься в каком-то другом облике, не такая, как сейчас. И вообще, разве тебе не нравится вот так… выделяться из толпы? – Нолл, от которого теперь пахло никотином и амброй, поцеловал ее в щеку. – Мэрион, я думаю, ты просто великолепна. И остальные того же мнения.

Мэрион переоценила Нолла – он выглядел блекло по сравнению с богатыми и удачливыми бристольцами, которые элегантно покидали свои экипажи и шли по Бореал-авеню, окруженные поземкой, однако она не видела ничего плохого в стремлении хорошо одеваться, пусть даже накрашенные лица женщин, словно безмолвная дань уважения Нолловским трупам, выглядели синевато-бледными. Наверное, из-за холода. И… ах да, взгляните, как и обещали заголовки последних номеров… Мэрион Прайс вернулась в Бристоль, чтобы все исправить! Поклонники собрались шепчущими рядами, их лица белели в свете фонарей, а воздух вокруг серебрился. Кто-то присел в реверансе. Раздались внезапные трескучие аплодисменты.

Мраморные балконы и искусственные осыпи вскипали над головой, выражая давящее великолепие главного дворца. По крайней мере, скоро – если прекратится снегопад – будет фейерверк. Определенно, будет выпивка. А еще довольно скоро – даже если Херефорд пока не пал – это красивое здание окажется в пределах досягаемости пушек Востока, и какая-то из сторон этого раздутого конфликта арестует Мэрион Прайс за то, чего настоящая женщина, обитающая в ее тени, вероятно, никогда не говорила и не делала. Но внутри уже танцевали. Еда была изобильной, как обычно – по крайней мере, для этой обители привилегированных. Полюбуйтесь, как официанты и официантки зачернили лица в знак уважения к жителям Блаженных островов, которые так же яростно, как и бристольцы, сражаются за свободу, которой у них никогда не было!

– Entre nous[23], то, что ты совсем недавно сказала о проигрыше в войне, – пробормотал Нолл, ведя ее внутрь, – скорее всего, не стоит повторять в этом кругу.

Бальный зал как будто кренился из стороны в сторону, покачивался, и танцоры скользили по нему, покоряясь музыке. Мэрион заметила, что бутылки были без этикеток. Кто-то засмеялся и постучал себя по носу. Казалось, весь Бристоль упивается наслаждением от незаконной частной торговли и преодоления блокады, но поверхностное веселье, до нелепости замысловатые танцы и странные завывания оркестра скрывали глубины куда более мрачные. Среди мужских медалей и имитирующих их женских брошей попадались украшенные бриллиантами лица сыновей, братьев и мужей, погибших в одной из недавних кампаний или эпидемий. Коснувшись их ненароком, в попытке отделаться от светской болтовни, можно было услышать шелест драгоценных воспоминаний и голосов.

Пребывая во власти этих течений, видя улыбающиеся или отчаявшиеся лица, Мэрион наткнулась на статную женщину в серебристом платье с красными полосками и пышным кружевным воротником.

– Мэрион… – Дениз прожевала и проглотила последний цукат. – Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже…

Дениз облизала кончики пальцев.

– Я прихожу на такие мероприятия только по делам. Грезы о победе, грезы о поражении, о том, чтобы любимый вернулся не в деревянном ящике… сама понимаешь. Хозяйки грез еще никогда не пользовались такой популярностью…

– Сегодня утром люди говорили, что Херефорд пал.

– О, я бы о таком и не подумала. Разве он не последний оплот Запада и все такое? Впрочем, тут кое-кто рассказал, что командующий восточной армией был убит из засады, а это явно хорошая новость.

– Кто?

– Вон тот тип, одетый в золото и синеву, рядом с толстухой, которая… а-а, ты про восточника! Мэрион, понятия не имею. Они же все одинаковые, верно? У них на уме только грабеж, кровопролитие и девственницы…

Приближался момент, когда начнутся речи; Мэрион чуяла нутром. Скорее всего, ее попросят произнести несколько слов, которые она никогда не готовила заранее, но они все равно рождались сами собой. И действительно, усиленный репродуктором голос со сцены заставил гостей вечеринки хлынуть по сверкающему паркету туда, где сняли чехол с клетки, в которой сидели какие-то недавно созданные монстры. Похожие на летучих мышей, но черные, как ночь, они трепыхались, верещали и скалили кислотные клыки.

– Может, навестим белого друга, м-м?.. – пробормотала Дениз.

В туалете, где было прохладно, светло и, к счастью, пусто, она поманила Мэрион в кабинку, которая была больше, чем весь их старый коттедж, и с шелестом опустилась на закрытый крышкой унитаз.

– Вот так-то лучше.

Мэрион вынуждена была согласиться, что да, действительно.

– Что-нибудь слышно об Оуэне? – спросила Дениз, роясь в сумочке.

Мэрион покачала головой.

– Ну, сама понимаешь, что сейчас творится с почтой с Востока. Он, наверное, все еще занимается разминированием и убивает наших бедных дельфинов в Северном море. Почему-то я не слишком беспокоюсь о нем. Даже если Оуэн отправился воевать за Восток, он все равно свой парень, верно? И я не верю, что он причастен к каким-нибудь зверствам.

– Маму навещала?

– В последнее время – нет. – Дениз достала шприц из стекла и серебра, сделанный настолько лучше тех топорных штуковин, с которыми приходилось иметь дело медсестрам Мэрион, что она не сразу его опознала. – Хотя у нее все хорошо, – продолжила Дениз. – В Портисхеде царит небывалое оживление – хотя я понимаю, что это ни о чем не говорит. Но кузина Пенелопа гребет деньги лопатой, там сейчас столько офицеров-артиллеристов, а она родственница Мэрион Прайс, и тут еще матушка в качестве постоянного экспоната… – Она слегка щелкнула по шприцу, проверяя, нет ли пузырьков. – Она, наверное, о мире думает с ужасом. Да, кстати, не обращай на меня внимания…

Дениз одной рукой расстегнула серебряный браслет на левом запястье и воткнула иглу в свою Отметину. С чисто медицинской точки зрения это был катастрофически неудачный выбор места для инъекции, поскольку остаточный эфир в шраме заражал любой обычный препарат, но заклинание, которое вводила Дениз, было достаточно сильным, чтобы жидкость излучала тьму на фоне белого кафеля, и тьма проступила в ее глазах. Когда она вынимала иглу, ее взгляд уже затуманился.

– Угощайся, если хочешь. Уж ты-то, не сомневаюсь, знаешь процедуру.

Мэрион, которая наблюдала за Ноллом в схожих ситуациях, покачала головой.

Прислонившись спиной к бачку, Дениз мечтательно улыбнулась.

– Ну, поехали. Как я уже говорила, большинство из нас не бедствует из-за войны. Даже если мы проиграем, люди все равно будут стремиться в дома грез. Так чего же бояться?

Верхняя пластина вставных зубов Дениз слегка постукивала о нижнюю при разговоре. Ее улыбка становилась все более широкой и вместе с тем кривой.

– У всех нас есть свои местечки, верно? Даже хозяйкам грез нужны собственные грезы. Что касается меня, я люблю возвращаться в тот праздник Середины лета – ты помнишь какой… Я была королевой, меня украсили цветами, а ты работала в том прекрасном доме. Погода была отличная, и все парни хотели меня. А я такая – нет, нет, нет… Понимаешь, я собиралась в Бристоль, чтобы стать швеей. У тебя тоже должна быть греза, Мэрион. У всех они есть. Но получается то, что получается. Взгляни на маму. На нашего Оуэна. На папу, бедного папу… и Салли. Ну и ты сама, Мэрион Прайс. Только посмотрите, какая ты стала… – Она коротко рассмеялась, глядя в пустоту. – Незачем печалиться. Даже тот малыш…

– Какой малыш?

Она снова рассмеялась.

– Твой малыш, дурочка. Как я и говорила. Все всегда заканчивается хорошо, а не грустно.

– Мой ребенок умер, Дениз.

– Да ладно? Ты не поверишь, какие истории может узнать тот, кто проникает в чужие грезы. «Альфи» не такое уж плохое место – твои слова, да? Конечно, там отдавали детей, но всегда в хорошие семьи. Недавно у меня побывала одна богатая гильдейка. Неплохо устроилась. Думала, ее ребенок умер, как и твой. Но потом…

Мэрион присела на корточки рядом с Дениз, схватила ее за руку.

– Что потом, Дениз?

– Если внушить девушкам, что дети мертвы, это избавит всех от кучи проблем, ага? Они будут молчать. Особенно те, которые опасные, – вроде тебя, да, сестренка? Ты так ничего и не проверила, не стала совать нос в чужие дела. Все просто продолжили жить как жили.

– Но я же видела!

– Ха! Да что ты видела, м-м? Измученная и накачанная всякими зельями, ни на что не годная. Я слыхала, в «Альфи» была одна штука. Типа портновского манекена, к которому одежду цепляют, но в форме младенца. Несколько минут, коротенькое заклинание… ты же понимаешь, Мэрион, к чему я клоню?

От блаженства, подаренного иглой, Дениз все больше оседала в руках Мэрион. Прислонившись к облицованной плиткой стене, та кое-как удержала сестру в вертикальном положении, а потом подумала, не будет ли безопаснее уложить ее на пол. Но Дениз вряд ли такое бы одобрила. Мэрион посмотрела хозяйке грез в глаза.

– Я тебя ненадолго оставлю, сестренка. Ты меня понимаешь?

Дениз кивнула и выдохнула. Ее глаза закатились. Веки затрепетали.

Мэрион огляделась по сторонам. В кабинке, как и во всем туалете, было тихо, хотя люди должны были ворваться сюда, как только отзвучат торжественные речи. Подобрав юбки, она забралась на крышку бачка, обогнув тихонько похрапывающую Дениз. Оттуда было довольно далеко до окна, но имелся мозаичный выступ – переплетение волн и ракушек – на уровне, куда она как раз могла вскарабкаться. Что и было сделано ценой немалых усилий, и к тому же с трудом удалось выкинуть из головы нелепый образ: великая Мэрион Прайс найдена без сознания в туалете рядом со своей обдолбанной сестрой. Даже западным газетам, подумала она, открывая окошко, будет трудно сотворить нечто мифическое и позитивное из такого происшествия.

Места едва хватало, чтобы протиснуться наружу, и только головой вперед. К счастью – а может, и нет, – под окном во тьме виднелся переполненный мусорный бак, и Мэрион оставалось лишь пролезть. Она так и поступила, а потом плюхнулась во что-то скользкое и вонючее, быстро выбралась – или вынырнула – из бака и тяжело ударилась каблуками о брусчатку в темноте переулка.

Отдышавшись и отлепив от платья самые крупные куски гнилых овощей, Мэрион пошла на звук уличного движения. Сквозь медленно падающий снег мерцали и искрились трамвайные огни и провода, однако людей было немного, и Мэрион решила, что лишь кто-то очень внимательный смог бы заметить, что она пролезла через окно и свела близкое знакомство с мусорным контейнером. Миновав белеющие стены отреставрированного замка, она добралась до домов на Грейшот-стрит, где сквозь падающие снежинки, постепенно скапливавшиеся на перилах, мерцали во тьме ночные цветы. Ворота «Альфи» по-прежнему были на цепи, а по стене, несмотря на все ее неровности, взобраться оказалось куда сложнее, чем к окну в туалете. Мэрион спрыгнула на клумбы с желтушкой и лавандой, за которыми ее и других девушек заставляла ухаживать мистрис Паттисон, стряхнула снег и окинула взглядом дом.

Разбитых окон не было, только валялись несколько упавших с крыши кусков сланца. Какая нелепость, что это место заброшено, – здесь можно было бы размесить немало столь важных коек. Входная дверь была заперта, но Мэрион вспомнила заклинание, которое выучила, украдкой подслушав бормотание мастера Паттисона. От сырости дверь перекосило, поддалась она с содроганием. Внутри было темно, и Мэрион по памяти пробралась через холл к запретным дверям, ведущим в родильные комнаты. Туда попадали только один раз, и даже сейчас она испытала странное чувство, прошептав отпирающее заклинание и войдя в коридор, где по-прежнему лежали на своих местах подносы, инструменты и даже простыни. В мягком снежном свете виднелись покрытые густой паутиной фотографии в рамках: младенцы, благотворители. Находиться здесь оказалось еще труднее, чем она предполагала.

Она добралась до чего-то вроде кладовой или судомойни. Полки со склянками блестели от машинного льда, нараставшего по мере того, как истощался эфир в снадобьях. Не нашлось ничего неожиданного, и вскоре неосмотренным осталось лишь прикрытое шторкой пространство под раковиной. Конечно, вряд ли там спрятали что-то секретное и проблемное. Почему же в тот момент, когда Мэрион потянулась к потрепанным хлопковым лоскутам, ее пальцы начало покалывать? Почему сердце забилось чаще?

Старая щетка для мытья с почти стершейся щетиной, комковатые и затвердевшие пакеты «Универсального чистящего порошка Скотта» и еще манекен – кукла, в общих чертах напоминающая младенца. Мэрион вытащила ее. Набивное тельце и конечности, обычные стекляшки вместо глаз; но, когда она погладила спину куклы, пальцы нащупали колючие выступы и иероглифы магической начинки. Пока Мэрион баюкала манекен и дышала на него, стеклянные глаза начали тускло светиться, и все-таки она понятия не имела, какое заклинание могло заставить этого «младенца» ожить до такой степени, чтобы казаться мертвым.

Вернувшись в холл, Мэрион вошла в гостиную, куда также было запрещено входить. Ей впервые пришло в голову проверить выключатель, и она моргнула, когда желтый свет ламп озарил белый снег, скопившийся на окнах снаружи. В эту комнату с большим серо-черным камином и аккуратно расставленными креслами приходили гильдейки, чтобы забрать своих младенцев, и было невозможно не ощутить давнее чувство утраты и нужды. Мэрион взяла кочергу и разнесла в щепки запертую конторку в углу. Выдвижные ящики были забиты документами, которые бросили вместе с домом. Это доказывает, мрачно подумала Мэрион, просматривая отсортированные по алфавиту папки, что ни здесь, ни в западных больницах никто ничего не читал… Да, кое-какие имена казались знакомыми. «Мэрион Прайс». Она вытащила бланк, узнала каракули Нелл Паттисон, однако остальная часть документа была заполнена чьим-то более ровным почерком. В графе «мальчик» поставили галочку. Сейчас ему было бы восемнадцать. Почти мужчина. На какой улице? Мэрион терялась в догадках. В каком доме? Школе? Что у него за жизнь? Кого он любит? Чего боится? В чем находит утешение? На что надеется? К какой гильдии принадлежит? Почерк казался мужским. Сайлус как-его-там. Она вгляделась в замысловатую подпись. Беллингем? Беллингтон? Хеллингсон? Адрес нашелся в отдельной графе, записанный гораздо разборчивее. И все-таки Мэрион долго не могла поверить, что все верно прочитала.

Айнфель.