Месяц, последовавший за победой при Дройтвиче, был месяцем неуклонного продвижения вперед. Офицерам Ральфа, а в минуты хорошего настроения и ему самому действительно казалось – когда они следовали по плавно петляющим дорогам и занимали незащищенные и часто почти пустые города, – что Запад стремительно отступает. Но потом случился Херефорд. Даже погода, до того мягкая, сухая и теплая, предала их, обернувшись проливным дождем как раз в тот момент, когда они обустраивали передовые позиции, а вместе с раскатами грома загрохотали, засвистели снаряды западной артиллерии.

Ужасная патовая ситуация привела к тому, что несколько жизненно важных недель были потрачены впустую, а еще – погублено множество людей, драгоценных снарядов и припасов на грязных дорогах и поврежденных путях, которые змеились от предположительно безопасных центральных районов Англии к этой новой линии фронта. Ральф с самого начала утверждал, что им не хватает людей для надлежащей работы линий снабжения, но Лондон снова и снова заверял его, что графства Вустершир и Салоп полностью укрощены, пока там не случились первые диверсии. Диверсанты были не солдатами в подобающей униформе, с четкой субординацией и соответствующими званиями, а потрепанными бандами, живущими за счет грабежей и ворованного оружия, состоявшими во многом из женщин и детей. Ральф невольно восхитился стратегией, которую Запад применил, компенсируя свое летнее поражение: отступить и снова отступить, чтобы у наступающего врага возникли проблемы с логистикой, а потом воспользоваться собственными изголодавшимися гражданами для удара с тыла. Сам Херефорд теперь казался уже не добычей, за которую стоит сражаться, а символом тщеславия Востока и хитроумия Запада, который в беде сделался особо изобретательным. И местные жители по-прежнему даже слышать не желали про убежища и эвакуационные маршруты.

В конце концов погода улучшилась, и остатки тумана, сквозь который Ральф утром уехал из полевого штаба, сменились невинным осенним солнышком, пока бронепоезд нес его обратно в Лондон через столь же невинные – по крайней мере, на вид – сельские просторы, грохоча и подпрыгивая на кое-как отремонтированных рельсах. Неспокойные волнистые холмы, старые каменные короны заброшенных эфирных мельниц, подражающие сарсенам, несомненно, стоявшим здесь когда-то. Настороженные путейцы, ожидающие нового взрыва или разрушительного заклинания, не на шутку встревоженные из-за недавней истории об отравленных яблоках, которые враги оставили созревшими в саду, чтобы их кто-нибудь сорвал. Ральф понятия не имел, правда это или нет, но ему все чаще казалось, что дело дошло до того рубежа, за которым подобные различия уже не имели особого значения. Бронепоезд наконец-то ускорился, миновав недавно укрепленный замок в Уорике. Почувствовав угрызения совести из-за того, что бесцельно пялился в окно, генерал вернулся к изучению бумаг и карт, которые разложил на сиденьях вагона.

Аккуратно напечатанный отчет представлял собой попытку разобраться в ситуации с боевым духом Запада, о котором на самом деле не было известно ровным счетом ничего. С одной стороны, нельзя было отрицать, что в обществе восторжествовал пессимизм. Но капитуляция – совсем другой вопрос, и интуиция подсказывала, что Лондон и Великие гильдии пойдут навстречу Западу в том, что касается территорий, законов и торговли, если он будет упорствовать в своих требованиях, а к хваленому новому оружию восточники относились с почти религиозным пиететом. Фактически, подумал Ральф, эти люди потеряли слишком многое, чтобы признать, что все было зря, а значит, удары союзнических армий, нацеленные на окружение Бристоля и отрезание Бата с Глостером и Суиндоном, к которым он раньше относился как к теоретическим задачкам по стратегии и логистике, должны состояться. Но сперва придется захватить Херефорд.

Он подставил под косые, трепещущие лучи света машинописное заключительное дополнение, в котором говорилось о «тревожащей нежности», с которой многие военнослужащие низких рангов из его собственной армии теперь относились к образу Мэрион Прайс. Конечно, в отчете имелся в виду миф, а не реальная персона – про нее, как сообщалось далее, западная пресса в последнее время писала редко. Скорее всего, какие-то реальные поступки этой женщины могли помешать дальнейшему распространению историй, песен и медальонов; имелись основания предполагать, что она поссорилась с какими-то важными членами Гильдии заморских коммерсантов. Возможно, даже пала жертвой одной из болезней, которые, по слухам, терзали переполненные западные госпитали, или была убита, а то и взята в плен во время очередной вылазки на фронт, хотя на этот счет имелась лишь масса опровергнутых новостей и ни единой достоверной улики.

Ральф откинулся на спинку сиденья, вспоминая вечер после победы в Дройтвиче и легкое помешательство, которое, должно быть, овладело им, раз он поверил рассказу потрепанного рядового. Поезд все ехал, покачиваясь, и усталость накатила анестетической серой волной. Бумаги выпали из пальцев. Облака, холмы, овцы, поля, весь этот стремительный поток проносился мимо, а потом совершенно внезапно Ральф распахнул глаза, ошарашенный всем, что запланировал и не сделал, и оказалось, что поезд, пыхтя, въезжает на лондонский вокзал Грейт-Олдгейт. Он встал и подхватил рассыпающиеся бумаги как раз в тот момент, когда в дверь купе заглянул адъютант и поезд дернулся в последний раз. Потом Ральф выбрался на солнечный свет, навстречу голубям и клубам пара; горло саднило, лицо казалось онемевшим, по левой руке бегали мурашки, и тут появились дети, за ними – Хелен, все завертелось и расплылось.

– Тебе в самом деле нужно научиться расслабляться, – сказала ему Хелен через дверь ванной, когда они тем вечером готовились ко сну. – Мы, конечно, претерпеваем трудности и лишения. Но смеемся над ними и живем дальше…

В просторной, выложенной плиткой ванной одетый в непривычно мягкий халат Ральф открыл шкатулку с бритвенным прибором, провел бритвой, чей бриллиант на ручке потускнел от наплывов мыла, по ремню для правки, намылил лицо и коснулся обновленным лезвием огрубевшей щеки. Затем умылся и с наслаждением погрузил лицо в теплую воду, дарующую забвение, однако на огромном белом полотенце, которым он вытерся, остались розовые разводы. Ральф вздохнул, и изможденный мужчина в зеркале вздохнул в ответ. Так и не научился бриться как положено.

– Люди все еще говорят о Дройтвиче. Зря ты сам себя не ценишь. – Голос Хелен замедлился, когда она приблизилась к приоткрытой двери ванной. – Все говорят, что я замужем за военным гением. Но для тебя это все мелочи, верно? Даже в Лондоне трудно думать о чем-то кроме войны…

Голос стих, хотя Ральф, стоя у зеркала и наблюдая, как две тонкие струйки крови стекают по шее, мог с уверенностью сказать, что жена стоит на прежнем месте.

Он откашлялся.

– Выйду через минуту.

Вытерся, выключил свет и пересек длинную спальню. Забрался в прохладную постель, которая показалась огромной. От тишины свистело в ушах.

– Дорогой, я не могу дождаться, когда это закончится.

– Я тоже.

– И я так сильно по тебе скучала.

Она склонилась над ним, опираясь на локоть. В этом городе никогда не бывало по-настоящему темно. Несмотря на бархатные шторы, в комнату просачивался неизбывный электрический свет Лондона, серебря ее щеку и плечо, подчеркивая изящество и дерзость модной короткой стрижки. Он слышал, как шелестят, соприкасаясь, плоть и шелк в такт ее дыханию. Шум машин звучал фоном.

– Мой герой. – Ее пальцы коснулись его челюсти недалеко от того места, где подсыхал порез, потом поиграли с верхней пуговицей пижамы, двинулись вниз. – Дети так сильно тобой гордятся, пусть им не всегда удается это продемонстрировать.

– Я знаю, им трудно. Мне следовало бы уделять им больше времени… – Ральф сглотнул. Ночь трепетала перед ним крыльями летучей мыши. По слухам, на Западе давно разрабатывали новый вид существ. Он сомневался в их существовании, но отчеты, прочитанные в поезде перед тем, как сон атаковал генерала из засады, упоминали об инциденте с разведывательной группой недалеко от Слау. Эти существа, ноктюрны, как летучие мыши… и мотыльки… испытывали самоубийственное влечение к теплу. Их сочащиеся кислотой крылья забивали вентиляционные отверстия двигателей и систем охлаждения, вызывая неисправимые поломки. А еще тварей тянуло к человеческим лицам.

Глаза Хелен сияли слишком ярко. Чуть приподнявшись на подушке, так что он мог видеть только бледный край ее щеки, она спустила бретельку ночной рубашки с плеча и подставила ему грудь. Он прижался к ней, охваченный внезапным желанием.

Утром на подушке была кровь – удивительно много крови, словно улика с места преступления, а ведь он всего-навсего порезался во время бритья; впрочем, Хелен, которая уже привела себя в порядок, хотя и без того была красавицей, это просто позабавило. Возможно, подумал Ральф, натягивая униформу, готовясь к событиям грядущего дня, женщины по-другому относятся к подобным вещам. В конце концов, с ними такое случается каждый месяц. Он замер с ногой в середине штанины, сраженный внезапной тоской, воспоминанием. У женщин течет кровь, но у Мэрион ее ни разу не было за те три почти полных летних месяца, что они любили друг друга. Все их разговоры о науке, любви, природе, и он так упивался ее телом, но исхитрился не понять и не заметить, что она беременна. До него дошло лишь теперь, посреди проклятой войны, и было уже слишком поздно.

Снаружи туман приглушил шум уличного движения, и величественные городские здания, потускнев и усохнув, как будто дрейфовали рядом, пока генерал шел по ветвящимся тротуарам. В какой-то момент он призадумался, куда идет, повернул назад и едва не угодил под несущийся с бешеной скоростью трамвай. Он запыхался и почти опоздал к назначенному часу, добравшись до облаченной в серое триумфальной арки Чертогов Великих гильдий, жалея, что не вызвал машину и не поберег силы.

В холодных мозаичных залах Ральфа встретили штабные офицеры еще моложе тех, с кем он служил на фронте, и провели вверх по лестнице. Мимо плавно шествовали кофе-леди. С балкона большого конференц-зала он увидел огромную карту Англии. Земля была зеленой и плоской, как затянутый тиной пруд. Города обозначались пронумерованными точками. По этой безмятежной поверхности курсировали под флагами Востока и Запада армии и флоты, которые толкали длинными шестами красивые ассистентки. Перемещения были продиктованы бумажными лентами, извергнутыми дальней стеной. Через огромные двери из-за нее доносился шум, похожий на шелест волн о гальку, – это трудились вычислительные машины, принимая и обрабатывая все сообщения о войне.

Конференц-зал предсказуемо поражал размерами, хотя в остальном его бы превзошел любой зал в каком-нибудь гильдейском дворце на бульваре Вагстаффа. Хотя гильдии вот уже несколько веков совместно управляли страной, что было делом нелегким, они всегда охотнее демонстрировали друг другу превосходство, чем сотрудничали. Когда Ральф отодвинул стул и занял свое место в дальнем конце стола, а позолоченные двери, через которые прошел бы средних размеров океанский лайнер, с грохотом закрылись позади, ему пришло на ум, что резьба на колоннах топорная, а большие картины тускловаты. В этом зале не было ничего шедеврального. Его таким и задумали. Возможно, подумал он и кашлянул, ощутив, что в горле пересохло, я начинаю снова осваиваться в Лондоне, раз замечаю такие вещи.

Мужчины, чьи лица и ордена отражались в столешнице, кивали, моргали и едва заметно шевелили пальцами в ответ на его слова. Чего Ральф хотел, так это двигаться дальше. По общему признанию, погода в последнее время была плохая, но мобильность – не проблема для дивизий, которые уже набрались опыта боевых действий в условиях зачастую ужасной – иными словами, типичной для английского лета – погоды. Транспортная инфраструктура имелась в наличии с момента захвата узловой станции Дройтвич, когда на миг показалось, что в плен попала Мэрион Прайс. Они готовы! Полны сил! Грызут удила! Ральф понимал, что эти фразы, в сущности, нелепы, но прибегнул к ним, потому что знал, что Верховному командованию такое нравится. Затем он умолк, чувствуя, как звенит в голове. Он действительно упомянул Мэрион Прайс? Если да, то очень зря. С трудом довел свое выступление до конца, потом ответил на несколько вопросов, которые Верховное командование сочло нужным задать. Собрал планы, бумаги, заодно собрался сам. Вышел из конференц-зала и, оказавшись снаружи, с удивлением увидел, что туман рассеялся и улицу заливает теплый солнечный свет.

После обеда Ральф, Хелен и дети отправились в Большой Вестминстерский парк. Когда они шли по элегантным улицам Гайды, синее небо, казавшееся монументальным по сравнению с городскими зданиями, то и дело темнело в просветах между янтарными кронами деревьев, подчиняясь головокружительному ритму Халлам-Тауэр. Ральф сказал себе, что именно за это и сражается. И его люди тоже… хотя в их случае речь могла идти о привилегии жить в Истерли и вставать до зари, чтобы успеть к чьей-то двери для прислуги.

Зеленую парковую гору окружали высокие перила. В трудные предвоенные годы случилось несколько взрывов и прочих злодеяний, так что теперь посетителей у входа обыскивали несколько рядовых из Эссекского полка. Ральф ожидал, что ему отдадут честь у турникета, а потом вспомнил, что переоделся в гражданское. Извилистые тропинки круто уходили вверх, исчезая в невероятно густых зарослях, и Флора с Огастесом побежали вперед. Парк был таким огромным, что вскоре, несмотря на толпы людей, они с Хелен оказались гуляющими в одиночестве. Им открылся вид на набережную и серую трудовую круговерть Конца Света со снующими туда-сюда по широкой маслянистой реке буксирами, чьи трубы волочили за собой дым, как длинное знамя. Ральф не мог не задуматься о траекториях снарядов, которыми противник мог бы закидать позиции. Захват Большого Вестминстерского парка вследствие внезапной атаки со стороны Темзы. Эти бесчисленные изгибы и гроты идеально подошли бы для смертоносного шквала пулеметного огня.

Украдкой поглядывая на Хелен, пока они делали вид, что рассматривают какой-то особо необычный цветок, Ральф решил, что она выглядит почти той же высокой, холодной и очаровательной блондинкой, к которой его когда-то так неудержимо влекло. Тот факт, что это устраивало обе их гильдии – и что они были, по общему признанию, весьма красивой парой, – казался всего лишь бонусом. В прошлом она даже была готова разделить его увлечение миром природы, хотя теперь лишь улыбалась, едва скрывая скуку, когда он указывал на особенные или чудесные свойства того или иного растения.

Они направились вверх. Здесь не было нужды в метеовороте; весь смысл сооружения заключался в том, что независимо от времени года цветы продолжали цвести. Изящная белокорая сосна из Катая. Красноствольные монстры из Фулы. Лозы и лианы из Африки. Ральф, несмотря на все свои ботанические пристрастия, почувствовал себя так, словно бродит внутри колоссального стеклянного шкафа, и воздух показался ему спертым, негодным для дыхания. Но потом они вышли на залитые солнцем дорожки, посвященные Блаженным островам, и здесь иллюзия оказалась более полной. Они находились слишком высоко, и искусственные джунгли были слишком плотными, чтобы расслышать рокот уличного движения, к тому же воздух пропитался ароматами зелени. Здесь росли пальмы, имбирь, перечные и миртовые деревья. И казалось, что рядом с ним шла совсем другая женщина… Ральф выкинул эту мысль из головы. В последнее время он слишком часто думал о былом. Моменты в кругу семьи имели слишком большую ценность, чтобы тратить их впустую.

Они достигли вершины горы, где уже ждали Флора и Огастес, и на него обрушилась перевернутая чаша небес, и от яркого света заболели глаза, и раскинувшийся внизу Лондон показался маленьким. Всё без исключения – мусорные корзины, гуляющие семьи и мальчишки, игравшие в футбол, – будто плыло неведомо куда, сорвавшись с якоря.

В тот вечер, пожелав детям спокойной ночи, Ральф вспомнил отца. Он обещал себе, что в подобных ситуациях не будет копировать Тома Мейнелла, однако сам факт обещания, как и попытки воплотить его в жизнь, наведываясь в экстравагантные игрушечные гроты их спален, часовни детства, где Флора сидела и читала, а Гасси уже лежал, выключив свет, каким-то образом сводили на нет саму возможность сдержать данное слово. Он все вспомнил. Крупный мужчина, уставший за день, неуклюже вваливался в комнату и присаживался на край кровати, пока Ральф лежал и мечтал, чтобы и гость, и все, что он приволок с собой, исчезло. А отец все сидел и задавал вопросы, которые сын выучил наизусть, – теперь-то, понимая их подтекст, он жалел, что все так вышло. Ах, чистый и сладкий запах детства… Хуже всего было то, что часть Ральфа – львиная доля! – жаждала поскорее прочитать донесения, принесенные военным курьером, который стоял и ждал в холле, пока генерал распишется в получении.

– До Рождества осталось совсем немного, да? – В голове у него мелькали красные стрелки: варианты атаки и взятия врага в клещи. – Чего ты ждешь от Владыки Бесчинства?

Темнота сгустилась по углам, не давая дышать полной грудью. Неправильно оценив расстояние – жалея, что не побрился снова, но это, скорее всего, привело бы к новому кровопролитию, – он поцеловал дитя в щеку, ударившись скулой о скулу.

Торопливо сбежав по лестнице, отнес темно-желтые папки в свой редко используемый кабинет. Письменный стол принадлежал отцу – Том обычно сидел за ним, когда мальчика, скрывающего свое недовольство, посылали иной раз пожелать мужчине спокойной ночи, доброго утра или счастливого пути; Ральф был лишь чуть-чуть старше, чем Флора прямо сейчас. Да и обстановка в целом почти не изменилась. Когда мать решила продать дом, он присвоил мебель в качестве своеобразной дани уважения ее прежнему хозяину. А потом, воссоздав комнату, в которую так не любил заходить, понял, что сам над собой издевается. Вздохнув, Ральф развязал папки и принялся за работу, но мысли о Блаженных островах, белых и черных пляжах, чистейшей синеве моря то и дело возвращались. Он редко сомневался в истинности врожденной адаптации, но с годами привык относиться в ней иначе. То, что когда-то казалось воистину прекрасной феерией жизни, бурлящей и производящей все более необычные и сложные адаптированные формы, теперь смахивало на комментарий к событиям затянувшейся эпохи. В конце концов, разве война – не продвинутый способ уничтожения слабых людей сильными? И разве какая-нибудь разновидность существ могла процветать, подчинив все и вся личным интересам? Мы все должны были стать чудовищами, иной раз думал он. При условии, конечно, что уже не стали ими.

Ноктюрны – твари, похожие на летучих мышей, – не представляли собой серьезной военной угрозы, но породили еще одну страшную байку, дали его солдатам новый повод бояться и пробили очередную брешь в крепости боевого духа. А еще были сообщения о быстрорастущем и доселе невиданном плюще, который блокировал многие дороги, преграждая путь передовым колоннам. Казалось, что загнанный в угол Запад обернулся опасной змеей и начал разворачивать кольца. Ральф также просмотрел донесения с северного приморского фронта, где дела, похоже, шли гораздо лучше, чем вблизи от дома. События на море никогда особо не волновали генерала, но этим вечером, развернув распечатки в конусе света настольной лампы, он отчетливо осознал, что победа близка. Примерно год назад Северное море представляло собой бурлящий котел, где постоянно кто-то сражался и тонул. Теперь там надо было лишь собрать мины и обезвредить немногочисленных боевых дельфинов.

Ему бросилось в глаза название. Каботажное судно «Адское блаженство» – штурман Оуэн Прайс – в настоящее время находилось в Лондоне на текущем ремонте. Ральф спросил себя, не потому ли в первую очередь просматривал документы. В конце концов, нет ничего лучше незаживающей раны, наполовину оторванного струпа. Но, возможно, он просто должен был кое-что сделать здесь, в Лондоне, – прочистить мозги и обрести цель, – прежде чем вернется в зияющую пропасть Херефорда с любыми новыми приказами, поддержкой и финансами, какие сможет выжать из Верховного командования. Ральф убрал папки, выключил свет в кабинете, запер дверь и спустился на первый этаж.

– Все в порядке?

Он вздрогнул, услышав голос Хелен, доносившийся с площадки второго этажа.

– Кое-что случилось, – крикнул он, уже взявшись за ручку входной двери. – Я ненадолго, и если вдруг ты собиралась…

– Да? Я тут подумала…

– О чем?

– Да так, пустяки, дорогой.

Она прекрасно выглядела в голубом платье и бриллиантах и явно что-то запланировала на этот вечер – возможно, небольшой ужин, вечеринку-сюрприз или поход в кинотеатр на какой-нибудь ужасный патриотический фильм.

– Я скоро вернусь. Я мог бы…

– Нет. – Она махнула рукой. – Ступай и делай, что должен.

Глядя на жену снизу вверх, Ральф подумал, что на самом-то деле она выглядит обрадованной.

Вечерний Лондон снаружи потускнел. Приближалась зима со всеми логистическими сложностями. Он это чувствовал нутром. И все-таки город в свете уличных фонарей казался больше похожим на самого себя, и Ральф сумел без раздумий отыскать дорогу на северо-восток, к докам. По бульвару Вагстаффа, мимо Чертогов Великих гильдий и театров Стрэнда. Окна Голдсмит-холла напоминали звездный мост, Большой Вестминстерский парк остался у него за спиной в виде светящейся пирамиды. Мимо сновали прохожие. Женщины в палантинах и сверкающих украшениях, мужчины – черно-белые, блестящие, словно только что отпечатанные фотографии. Ральф невольно окинул себя взглядом, проверяя, что на нем надето: оказалось, те же самые рубашка и пиджак, что и утром; в них генерал успел замерзнуть, пока добрался до Тайдсмита, и поскольку он забыл взять с собой удостоверение личности, пришлось вытерпеть несколько минут допроса охранниками у Коллис-гейт, прежде чем его пропустили.

Портовые районы во время войны, похоже, процветали. Работали метеовороты. Стонали корабли у причалов. Линия горизонта показалась Ральфу странной, а потом он вспомнил, что главная башня Гильдии телеграфистов рухнула. На пристани он отыскал, где разместили штурмана, назвал часовому свое имя и звание, а потом дождался широкоплечего силуэта в дверном проеме. Идя навстречу Оуэну Прайсу, Ральф понял, что дрожит.

– А-а. Это ты.

– Я узнал, что ты в порту, Оуэн. Подумал, мы могли бы найти время, чтобы выпить. Конечно, если ты не…

Оуэн Прайс, каким его сотворили все эти годы войны и мира, пожал массивными плечами под кителем, выглядевшим так, словно раньше его носил кто-то другой, и они пустились в путь между складами, шагая в ногу в почти полном молчании. Они никогда не были настоящими друзьями, но во время таких случайных встреч Ральф часто думал, что оба рады присутствию друг друга, ибо оно позволяло вспоминать о непрожитых жизнях и непостижимых предательствах. В первый раз он случайно наткнулся на Оуэна в расписании нарядов почти в самом начале войны. Взгляд упал на фамилию Прайс. Не то чтобы он успел как следует познакомиться с Оуэном Прайсом в то утраченное лето в Инверкомбе, но точно помнил, что брат Мэрион учился на штурмана – по ее словам, ему пришлось нелегко, – и та самая профессия вкупе с известным именем никак не могла оказаться совпадением. Это случилось до того, как Восток узнал о родстве Оуэна и Мэрион, – на самом деле, до того, как она по-настоящему прославилась, и Ральф все еще считал себя в некотором смысле виноватым во всей случившейся позже шумихе, которая, вместе с предшествующим арестом и обвинениями в шпионаже, едва ли прибавила сердечности их нынешним отношениям. Впрочем, как выяснилось, Оуэн Прайс в той же степени чурался фоторепортеров и болтологии, как и сам Ральф, и в конце концов предпочел от всего этого спрятаться, продолжив службу в качестве безвестного моряка.

Они добрались до таверны возле старой канатной мастерской, излюбленного места мореплавателей, где было полным-полно верзил с лицами, обожженными солнцем, с руками, посиневшими от татуировок и следов кормила. Ральф смотрелся чужаком, хотя изо всех сил постарался перехватить инициативу, заказав у мрачного бармена два пива, а потом с радостью уединился с Оуэном в уголке.

Разговор зашел, как и следовало ожидать, о ходе войны, и собеседники изображали оптимизм, которого не чувствовали. Оуэн допил свое пиво и взмахом руки заказал еще, а потом еще, с «прицепом». Ральф наблюдал, как брат Мэрион Прайс пьет дешевый алкоголь, который теперь выдавали за бренди – по крайней мере, по эту сторону границы, разделившей Англию. Еще одна порция, и легкая дрожь, которую Ральф заметил в руке Оуэна, почти пропала. Конечно, в подобном кругу пьянство было вещью естественной, как сквернословие или дыхание, но по заметной сеточке красных сосудов на щеках и в глазах штурмана, а также по слегка опухшему лицу было ясно, что он употребляет больше многих или хуже справляется.

Ральф не поспевал за товарищем, и стаканы скапливались вокруг него, пока Оуэн не приноровился заказывать выпивку только для себя. Но все-таки генерал опьянел, и голова у него кружилась, когда разговор, как обычно, зашел о прошлом и Мэрион.

– Просто жуть, ага? – агрессивно бормотал разгорячившийся Оуэн. – Столько лет прошло, и ты мог бы стать папашей, не умри этот ребенок при рождении.

Ральф передвинул запотевший стакан, из которого якобы пил, и кивнул. В этом, по крайней мере, они достигли полного согласия. Он признал, что испытал подлинный шок, когда узнал от Оуэна, что Мэрион была беременна. И до сих пор от этого шока не оправился. Наверное, и не оправится.

– Она мне ничего не говорила.

– Вот такая она, наша Мэрион. И ты все еще думаешь, что она не брала деньги твоего отца?

Ральф покачал головой.

– Разумеется, не брала.

– Четыре с половиной тысячи фунтов. – Оуэн присвистнул. – Может, и зря не взяла. Может, мы бы удрали на Блаженные острова, и папе не пришлось бы влезать в ту историю с поставкой. Может, мы бы тогда здесь не сидели, как два дурака, и не мечтали о совсем другой жизни.

– Мне правда жаль, Оуэн…

– Засунь свою жалость куда подальше. – Все еще добродушное лицо Оуэна исказилось от вспышки гнева. – Мой отец умер из-за твоих долбаных акцизников.

В такие моменты Ральф неизменно задавался вопросом, зачем он мучает себя этими встречами. Но рана оставалась свежей и кровоточащей.

– Ты, наверное, не получал от нее вестей? – спросил он как обычно, не в силах совладать с собой.

– Э-э? Думаешь, она могла послать мне письмишко и оно бы дошло? Кое-кто точно решил бы, что это какой-нибудь код или заклинание… погибель Востока, чтоб ему провалиться. Клянусь Старейшиной, да я сам не могу ей написать, потому что мне не разрешают!

И все-таки, подумал Ральф, Оуэн Прайс по характеру не был воинственным человеком, просто судьба его сильно обидела. И вот перед штурманом сидит генерал восточной армии, против собственной воли обрюхативший Мэрион, удравший из Инверкомба, – самая подходящая кандидатура, на которую можно взвалить вину за все свои обиды. Возможно, со стороны Ральфа это было в каком-то смысле одолжение. Давным-давно, сразу же после возвращения в ту комнату в «Саншайн Лодж», Ральф позволил себе поверить, что Мэрион и остальные Прайсы сбежали на Блаженные острова с деньгами его отца. Но, по правде говоря, в том состоянии, с растерзанной душой, он бы ухватился за любой предложенный матерью повод, чтобы и дальше оставаться Ральфом Мейнеллом, избранным вельграндмастером Гильдии телеграфистов. Затем, не успел он опомниться, началась жизнь в Хайклэре, с которой он справился хорошо, как и предсказывала Элис, но ненавидел сильнее, чем мог предположить сам. Новые испытания следовали волна за волной. Он стал вельграндмастером, а затем мужем и отцом. И случился этот проклятый конфликт. Война искажала время и суть, будто пропуская их через призму с изъянами, поэтому, когда Мэрион Прайс вновь возникла в его жизни – ее лицо на страницах западных газет выглядело изменившимся, но вполне узнаваемым, – Ральф удивился куда меньше, чем следовало. Даже узнав от Оуэна правду о ее беременности и ребенке, который родился мертвым, он счел, что в этом есть некая грустная логика. На самом деле во время войны его уже мало что могло по-настоящему застать врасплох.

В спертом воздухе таверны скапливалось все больше дыма, который колыхался из-за хулиганских сквознячков: подвыпившие моряки призывали ветер, выпевая заклинания, специально предназначенные для таких посиделок. Ральф почувствовал, как отдаляется от этой мизансцены и самого себя. За неимением лучшего, чтобы прочистить внезапно сжавшееся горло, он сделал большой глоток пива. Не помогло. Пузырящаяся жидкость хлынула обратно. Он поперхнулся, откашлялся и вытер рот.

– На твоем месте я бы к этому теперь не прикасался… – Оуэн кивком указал на стакан, чье потревоженное содержимое колыхалось и блестело. – В нем кровь.

Потом они стояли снаружи, на пугающем холоде, и Оуэн рассказывал о своих обязанностях на борту «Адского блаженства», кое-как переоборудованного траулера, который охотился за несколькими оставшимися западными боевыми дельфинами, чьи тела были покрыты пришедшей в негодность броней и ржавыми от крови заклепками. Взрывчатка, которую они несли, в основном испортилась – и она изначально была скорее оружием пропаганды, чем подлинной угрозой для судоходства. Работа несложная, главное – гнать прочь из головы мысли о том, что эти гниющие создания были разумными существами.

– Почему ты решил, – спросил Ральф, прежде чем они расстались, – перейти на сторону Востока?

Оуэн Прайс окинул его взглядом почти столь же презрительным, как и в самом начале встречи.

– Если задаешь такой вопрос, – сказал он, – тогда какого черта сам сражаешься за Восток?

На следующее утро, после того как детей увели, Ральф позавтракал с Хелен.

– Все прошло хорошо? – спросил он.

– О чем ты? – Она поставила на стол свой стакан с лимонным соком.

– О твоем… вчерашнем вечере.

– А-а… да так, ничего особенного. А вот ты и правда выглядишь усталым, милый. Знаешь, мир может обойтись и без тебя. Во сколько вернулся?

– Не помню. Я подумал, вздремну вечером в поезде, возвращаясь на фронт.

– Так вот какой у тебя план на сегодня?

– Я разве не сказал?

Откусив от тоста непривычно большой кусок, Хелен отмахнулась от вопроса.

– Я действительно думаю, что все скоро закончится, – сообщил он ей несколько минут спустя, когда они стояли в коридоре.

– Что именно? – Ее голос звучал раздраженно.

– Война. Все признаки налицо.

Хелен внимательно посмотрела на него; она еще не причесалась и была без макияжа. Да, так даже красивее. Неужели женщины и правда думают, что с помощью краски и прочих ухищрений становятся привлекательнее для мужчин? На ней был всего лишь легкий домашний халат, надетый, похоже, почти на голое тело. Странно попахивало сигаретами, хотя ни один их них не курил; тем не менее Ральфу страстно захотелось к ней прижаться, раздвинуть шелк и забыть обо всем, кроме простого желания быть в физическом смысле как можно ближе к другому человеческому существу. Однако она поцеловала его в щеку холодными губами, затянула пояс халата и быстро отстранилась.

Теперь, когда большой городской особняк снова перешел во владение гильдии, мать жила в элегантном террасном доме, расположенном в укромном тупичке, недалеко от главных проспектов Гайды. Она всегда обещала Ральфу, что на пенсии переедет в такое место, хотя, конечно, на самом деле ни о какой пенсии даже не думала.

Когда она приветствовала его в выложенном плиткой коридоре и провела по нескольким комнатам, Ральф обратил внимание на немногочисленную, но замысловатую мебель, цветовые контрасты, ощущение продуманности и контроля. Помимо новейшей модели телефонной будки, у нее имелась и собственная вычислительная машина; настолько современная, что Ральф понятия не имел, как ею пользоваться.

– Удивлен, что ты вообще выходишь отсюда ради работы…

Она улыбнулась.

– Я должна служить примером для других. Но можно устроиться и снаружи…

– Гидравлика, – объяснила Элис, когда они уселись в ротанговые кресла с перламутровыми спинками. Подняв глаза, Ральф увидел, что пространство над ними закрыто стеклом. – Летом крышу открывают, однако последние дни были холодными, и ни один из этих цветов мороза не выдержит. Мы, конечно, не в Большом Вестминстерском парке.

– Побывали там вчера с Хелен. И с де… с Флорой и Гасси.

Она потянулась за серебряным кофейником через стеклянный столик.

– Кофе?

– Только если в нем нет гореслада.

– Милый, ну что за унылый консерватизм! Как же еще, по-твоему, можно сделать это эрзац-пойло годным к употреблению?

Мать наполнила чашку и подвинула к Ральфу, хотя тот заметил, что сама она ничего пить не собирается. Он послушно сделал глоток и почувствовал, как кислое тепло разливается по усталому телу. Элис в последнее время носила тонкие шелковые перчатки; лицо ее было гладким, прическа – безупречной, почти как у статуи. Отточенное изящество до такой степени было частью ее натуры, что она никогда не расслаблялась. Даже в подобной обстановке, даже перед собственным сыном. На миг он ее пожалел.

– Ну и как прошла вчерашняя встреча с Верховным командованием?

– Может, сама расскажешь? – Он убрал чашку в сторону. – Уверен, ты знаешь гораздо больше, чем я.

– Э-э… – Ее изумление продлилось долю секунды. – Ну да, надо признать, кое-какие слухи до меня дошли. В целом, милый, они разделились на тех, кто требует действовать, и тех, кто колеблется. Половина Верховного командования склоняется к мысли, что конец войны приближается стремительно и потому нет никаких поводов для дополнительных усилий или инвестиций… они, кстати говоря, считают Херефорд делом второстепенным, неважным. Другая половина – надо признать, это во многом люди, склонные действовать по инерции, – предпочла бы идти дальше.

– Намекаешь, что они готовы сдаться как раз в тот момент, когда у нас больше всего шансов на полную победу?

– Но дела идут неважно, если сравнивать с ура-патриотизмом, который господствовал пару лет назад. После твоих успехов в Дройтвиче летняя кампания обернулась, скажем так, разочарованием. – Она устремила на Ральфа долгий взгляд, в котором читался легкий упрек. Он ощутил нелепые угрызения совести: не за то, как командовал войсками, а за то, что оказался всего-навсего компетентным и усердным, а не колоссальным и легендарным – тем образом, который был у Запада и которого так явно недоставало Востоку. – Прибавь к этому резкое повышение налогов, потерю важного рабочего персонала, социальный сдвиг, смешение гильдий… такие вещи обходятся куда дороже, чем рассчитывали эти бедолаги.

– Выходит, все упирается в деньги?

– Ты же знаешь, – вздохнула она, – что у Великих гильдий переменчивый нрав.

Ему стало жарко. Он подавил кашель.

– Вопрос лишь в том, что необходимо для скорейшего завершения войны.

– Разумеется… Милый, ты выглядишь таким измученным. Я беспокоюсь…

– Вчера вечером я повидался с Оуэном Прайсом. Он все еще штурман в Северном море.

– Что ж, я рада, что хоть кто-то из этой семьи прилагает достойные усилия для освобождения рабов…

– Дело не в этом. Но ты права, он достойный человек – жаль, что меня таковым не считает.

– Ну… – Ральф наблюдал, как мать изучает собственные пальцы, разглаживает безупречно чистый шелк перчаток, прежде чем снова поднять глаза на него. – Это неподходящий момент, чтобы снова ворошить старые угли, милый. Хоть я и не удивлена, что они по-прежнему сохраняют для тебя некое тепло. У него есть какие-нибудь предположения, где сейчас эта береговушка, его сест-ра?

Ральф покачал головой.

– Если и были какие-то письма или попытки общения, цензоры их давным-давно перехватили. И я бы хотел, чтобы ты ее так не называла. Она часть нашей жизни. Подобное нельзя игнорировать.

– Знаешь, возможно, она мертва. Это объяснило бы… – Элис подыскала нужные слова. – Расплывчатый характер нынешних известий про нее. Ну и учти все нелепые слухи о том, что она попала в плен! Однако моя интуиция подсказывает, что ее смерть – разумеется, мученическая – принесла бы гораздо больше пользы Западу, чем нам. Поэтому я считаю, что в наших военных интересах, чтобы она осталась в живых и внесла хоть какой-то вклад в деятельность госпиталей Востока.

– Почему ты возвращаешь разговор в военное русло?

– А разве война – не главное?

– Прямо сейчас – нет, не главное.

– И что же, по-твоему, я должна сказать? – Элис словно застыла. Она сделалась такой неподвижной, что Ральф подумал, уж не случился ли обрыв на линии, прежде чем вспомнил, что разговаривает с матерью во плоти, а не по телефону.

– Я хочу, чтобы ты еще раз рассказала мне, что тебе было известно.

– Мне было известно, – со вздохом проговорила она, помолчав, – что Мэрион забеременела. На самом деле я помогла ей попасть в приют для девушек в трудном положении. Я изо всех сил пыталась помочь и ее семье. Ее отца так и не арестовали. Его смерть проистекает из преднамеренного уничтожения корабля, нагруженного эфиром, которое устроил метеовед Эйрс, – ну, в этом вряд ли есть наша вина. Но я тебе уже все рассказала.

– Не раньше, чем я сам узнал. – Ральф теперь понимал, что полжизни отворачивался от правды про Мэрион и Инверкомб, как будто мать наложила на него какие-то чары.

– Ты бы и сейчас ничего не знал, Ральф, если бы не встретил ее проклятого братца. Ну что, полегчало? Считаешь, мне следовало оказать тебе колоссальную услугу, взвалив на твои плечи дополнительное бремя, чтобы ты тащил его на протяжении учебы в Хайклэре, а потом и остатка своей молодости? Ты был недостаточно силен, Ральф. По крайней мере, не так силен, как мне бы хотелось. Я пыталась тебя защитить.

Он кивнул.

– А что случилось с деньгами?

– Об этом я знаю не больше, чем ты. И как бы тебе хотелось разобраться с проблемой? Расследовать ее, как уголовное преступление? Твой отец перед смертью вел себя странно. Кто знает, почему он оставил тебе эти деньги и насколько по-дурацки было оформлено завещательное распоряжение. А сбои, потери и искажения данных действительно случаются – уж кому как не тебе об этом знать.

– А тот отель… как ты меня там нашла?

– Ральф, Ральф, сколько раз я должна объяснять? Ты пропал, я отправилась на поиски. Поскольку берего… поскольку Мэрион также исчезла, казалось вероятным, что вы сбежали вдвоем, и явно первым делом в Бристоль. А потом докторша Фут… помнишь ее?.. ну вот, она сказала, что видела вас в городе. Мне жаль тебя разочаровывать, Ральф, но отыскать вас было не слишком трудно. Я проверила гильдейские библиотеки – те, что про всяких насекомых, где вы назвались фальшивым именем, – и мне сообщили, где вы остановились и что в планах у вас отъезд на Блаженные острова. Вас просто заметили, Ральф. Помимо всего прочего, вы с Мэрион Прайс были потрясающе красивой парой…

Он мог бы задать больше вопросов, но мать была права; они уже все это обсуждали раньше, и Ральф не сомневался, что услышит логичные объяснения, которые вновь соединят расползающиеся лоскуты его прошлого в единое целое. У нее это всегда получалось. Как она и говорила, прошло слишком много времени, поэтому истину, скорее всего, было уже не воскресить. Однако проблема заключалась в том, что Ральф больше не верил словам матери.

– Милый, лучше всего оставить эту печальную историю в прошлом. Я вижу, что она причинила тебе боль. Я это понимаю. Но потому и нужно отпустить и забыть. Только подумай, что случится, если люди узнают, что у человека твоего положения была связь с Мэрион Прайс, независимо от того, насколько ты был юным и как давно все случилось. А еще подумай о бедняжке Хелен, о детях. Представь себе, что они почувствуют…

Прозвучала ли в ее словах тень угрозы или это было всего лишь разумное предупреждение? Как и со многими другими вещами, связанными с матерью – странными событиями, смертями и совпадениями, – Ральф ни в чем не был уверен.

– Выглядишь совсем больным, – проговорила она наконец, так и не дождавшись от него ни слова. – Меня совершенно не радует, что ты вернешься на фронт в таком состоянии, особенно если учесть все новые задачи.

Кровь. Что-то про кровь. Вчера он порезался, когда брился. Кровь на подушке и в пивном бокале вчера вечером. И эта война. Всюду кровь.

– Ральф? Ты меня слышишь? Я действительно не могу просто взять и отпустить тебя, милый. Ты обязан показаться врачу. Ты и впрямь нездоров.