Что же это была за песня? О чем в ней пелось? Клейду нравилось единение голосов, тяжелый топот и рокочущий грохот колес, которые он слышал до того, как установившуюся в окрестностях тишину нарушали звуки артиллерии, но какой-то фрагмент песни неизменно ускользал. Позже, когда битва была проиграна или выиграна, у лагерных костров, над которыми кружился трепещущий пепел, солдатские голоса звучали в унисон, делаясь громче, и ветер сплетал их со стонами стервятников в клетках и раненых в длинных палатках, с голосами идущих следом – таких, как Клейд. Они радовались и печалились. Они были храбрыми и одновременно боялись.

Растут деревья, растут,

В лесах зеленеет трава,

И пусть зимой холода нас гнетут —

Любовь поныне жива.

Милый мальчик еще очень юн, но годы идут, идут…

Клейд выучил отрывок наизусть, и он всегда наполнял его сладостной грустью, вынуждавшей забывать о собственных застарелых болях и голоде. Но смысл прочих строф ускользал. Он понимал, что они еще печальнее, он чувствовал и разделял эту тоску, но все-таки не мог уяснить, что же такого плохого в том, что Милый Мальчик еще юн, но растет – ведь это же, несомненно, радостная вещь. Однако песня была о войне[22] – об этой войне и войнах как таковых, – и Клейд знал, что подобные песни часто кажутся грустными, если в них поется не о Мэрион Прайс и если они не переполнены яростью, непристойностями или чистейшим безумием.

Первая западная армия была огромным чудищем. Она растянулась на мили вдоль живых изгородей и обочин дорог в тихой предрассветной тьме вблизи от местечка под названием Дройтвич, что в Вустершире. Чудище дышало, лязгало и источало смрад. Клейд не питал иллюзий по поводу того, какое значение имели для Первой западной армии последователи вроде него: они были клещами на спине зверя, и их раздавили бы с таким же мрачным удовольствием, с каким он расправлялся с паразитами в собственной одежде и волосах. И зверь казался особенно взволнованным на этом этапе утомительного цикла движения и ожидания, ползя по английской сельской местности. Навстречу ему шла, то медленно, то быстро, невидимая, как дым, но огромная, как город, другая армия – восточная. Казалось, было предначертано, что два колоссальных монстра встретятся именно здесь, среди валунов на полях, подле ярко блестящей драгоценной железной дороги, соединяющей Портсмут с Престоном, хотя Клейд и представить себе не мог, чтобы в такое время по ней ездили поезда.

Клейд пошевелился, чувствуя на лице капли росы. Было еще темно, однако он различил шарканье ног других последователей, собравшихся поблизости. Где-то грохнула пушка, но за увертюрой ничего не последовало, и переполнявшая Клейда усталость никуда не делась. Приближалась битва, а он бы с удовольствием поспал. Еще он бы с удовольствием вспомнил, как на самом деле рос Милый Мальчик… Вместо этого ему пришла на ум дрожь, которая пробежала по проводам и опорам над изнуренными жарой полями в тот самый день, много лет назад, когда он стоял у изгороди Айнфеля, а Фэй ушла к Осененным. Вскоре в газетах опубликовали фотографии здания в Лондоне, которое рушилось, охваченное пламенем. Сами газеты стали выпускать на дешевой бумаге в связи с «текущим чрезвычайным положением», и вся Англия начала рассыпаться, подобно смятым страницам обветшавших карт. Так или иначе, Клейд знал, что он западник, – ведь Айнфель расположен на Западе, и Сайлус предупредил, что утверждать иное было бы неразумно.

На небе проступали первые отблески зари. Вместе с ними пришло воспоминание о туманном весеннем дне, когда в Айнфель приехали грузовики. Клейд, чьи запасы истощились и от голода болели голова и брюхо, бежал за ними, прыгая через колеи, в надежде на щедрую поставку «Вишневого восторга» или «Черносмородиновой мечты», но с разочарованием увидел, как из кузовов высыпали вооруженные мужчины, одетые по-солдатски, даром что в целом они выглядели – насколько Клейд мог судить о внешности и чувствах Потусторонних – такими же нервными и перепуганными, как торговцы вроде Якова Сурика, который больше не появлялся.

– Все в порядке, – сказал он, подходя к ним. – На самом деле я не тот…

Но они уже поворачивались к Сайлусу, вскинув ружья, и солдат, на форме которого было больше всего ярких пятен, громко кричал. Песня становилась все более взволнованной, и лес зазвенел потерянными голосами Осененных, и Кузнецы завыли в своей кузне, и птицы покинули Господина Ворона, сбившись в плотную стаю. Даже Сайлус, как видел и чувствовал Клейд, трепетал от сильнейшей тревоги.

– Это совершенно невозможно! – слова слетали с его блестящих серых губ неуклюже, невпопад. – Я не позволю…

Но солдат покачал головой: похоже, всем Избранным надлежало забраться в теплое, пахнущее металлом нутро одной из машин.

– А с этим что делать? – спросил другой солдат, тыкая дулом в Клейда. – Он-то что за отродье?

Сайлус подошел и встал рядом с Клейдом.

– Он никто. Просто случайно оказался здесь. Оставьте его в покое…

– Покажи запястье, сынок.

Клейд замешкался, и его схватили за руку.

– Не-а. Он тоже поедет.

– Но…

Кажется, это был неподходящий день для всяких «но». Понукаемый дулом Клейд подошел к грузовику и увидел, что под бесформенными зелеными и коричневыми пятнами скрывается какая-то надпись. Возможно, машина раньше принадлежала Якову, и это его почти обрадовало. Потом из Большого дома вывели, выволокли – почти вынесли – Иду. И Господин Ворон потерял немного перьев. Кузнецам пришлось бросить все инструменты, кроме собственных рук. Цветочек вышел последним, печально роняя лепестки и плача.

– Это все?

Вскоре и впрямь собрали всех, не считая Осененных, которые впали в неистовство. Нескольких солдат отправили в лес, хотя песня звучала так пронзительно, что ее должны были слышать и те, кто стоял во дворе. Посланцы вернулись, опустив оружие и качая головами.

– Они бесполезны, сэр, – всего лишь призрачные лохмотья. От них мурашки по коже еще похлеще, чем от этих уродов…

Остальных Избранных запихнули в кузов, и два солдата, после недолгих споров, присели на корточки рядом с ними, аккуратно обнимая металлические дула своих драгоценных ружей. Клейд оказался поблизости. Он вдохнул исходящий от солдат запах страха и захотел расспросить их о войне. Он следил за ее ходом так внимательно, как только мог, хватаясь за каждый обрывок газеты, запутавшийся в пиракантовой живой изгороди вокруг Айнфеля. Он радовался победам при Бистере и Суиндоне, а еще – когда войска Йоркшира встретились с основной армией у Грэнтема. Даже Клейд, с его прискорбно ограниченными военными познаниями, понимал по фрагментам драгоценных карт, что у Востока не было никаких шансов теперь, когда Лондон и Престон оказались разделены. Так называемая столица была почти в пределах досягаемости западных орудий. К Рождеству все должно было завершиться, и Клейд с нетерпением ждал возвращения к нормальной жизни и Сладости. Но это было Рождество, предшествовавшее позапрошлому.

– Выходит, ты западник? – спросил солдат в кузове, оглядывая Клейда с головы до пят.

Клейд с энтузиазмом подтвердил, но солдат в ответ только сплюнул ему под ноги. Грузовик, битком набитый недугами и песнями, прибыл в какой-то двор, где их высадили посреди луж, велели прекратить ублюдочный вой и бормотание и просто построиться в шеренгу. Раздалось странное позвякивание, и Клейд на миг подумал, что солдаты прихватили с собой содержимое старых витрин из Места Встречи, но эти кандалы были новыми и блестящими, и возникли некоторые трудности, когда Потусторонние в коричневых плащах попытались надеть их на руки и ноги Избранных, зачастую имевшие слишком нетипичную форму.

А вот Клейду они пришлись впору, в отличие от тех, с которыми он когда-то игрался в Месте Встречи. Сайлус, у которого текла кровь из-за неправильно втиснутой стальной заклепки, опять начал невнятно требовать, чтобы парнишку отпустили. Он продолжал кричать, брызгать слюной и истекать кровью, когда его волокли прочь. Вскоре во дворе остались только Клейд и Ида. Хотя Ида казалась Клейду красивой, он знал, что трещины на ее лице и то, каким образом она говорила, не имея рта, заставляло Потусторонних бояться ее сильнее, чем большинство Избранных. И они притащили ее сюда без обычного плаща с капюшоном.

«Он со мной», – вот и все, что она сказала, протягивая черные ветви своих запястий, чтобы их заковали в кандалы, и хотя двух подменышей не раз могли разлучить, близость Клейда и Иды приняли как должное на протяжении следующих сменниц, когда их перевозили с места на место в кузовах грузовиков, повозках, вагонах, фургонах и прочих машинах.

«Мы должны были знать, что нас ждет – цепи… – Она поднимала свои худеющие дрожащие руки, хотя на самом деле цепи давно сняли. – Именно так всегда относились к таким, как мы. Скоро начнут клеймить крестом и буквой „П“…» Клейд видел приспособления в старых витринах и знал, что она имела в виду, но ничего такого не случилось, и он говорил Иде во время долгих переездов, ночей в тесноте и бесконечных часов на фабриках, что все не так уж плохо и, вероятно, скоро изменится к лучшему, как только наступит Рождество, Запад выиграет войну и они вернутся в Айнфель.

Он в смятении следил за новостями о битве при Ройстоне, которую даже «Бристоль Монинг Пост» назвала «значительным регрессом», а затем о Второй осаде Оксфорда и затянувшейся череде стычек на важнейшем участке фронта между Лидсом и Йорком. Карты теперь были на вес золота – если надзиратели случайно замечали, что он разглядывает, их немедленно отбирали у «пронырливого уродца-подменыша», то есть у него. Но Клейд все же сумел вникнуть в то, как обстояли дела в стране. Он понимал, что западные войска, встретившиеся с армией Йоркшира в Грэнтеме, теперь оказались разделены и что Лондон слишком далеко, орудия возмездия до него не достанут.

Война, их путешествия – все вошло в беспокойный ритм. Ничего толком не заканчивалось и не начиналось. Не было ни полного поражения, ни безоговорочной победы. Они все время что-то делали, все время ждали. Насмешки. Холодная бурда. Отсутствие Сладости – он узнал, расплатившись за урок синяками, что надзирателей бесит даже простое упоминание о ней. Иду нередко приходилось затаскивать волоком в двери очередной конторы или фабрики, а она беззвучно вздыхала, хрустела костями, и раны на ее теле кровоточили. Это дело все чаще перекладывали на Клейда, поскольку ему она сопротивлялась меньше, да и стонала не так сильно. «Осторожно… вот так, хорошо…» Бетонные полы. Вода в старых жестяных кружках. Ида и Клейд, мобилизованные в армию Запада, трудились на нужды фронта.

Он даже не догадывался, что до преображения Ида работала на сахарных заводах и обычно их возили как раз в такие места. Огромные бункеры с облупившимися наименованиями. «Болт» и «Киртлинг» в Бристоле, «Фрипп и Эддингтон» где-то еще. Сахар там уже не производили, но липкий запах еще витал в воздухе; не слишком приторный и смешанный с солоноватой горечью новых химических веществ, он вызывал у Клейда болезненные воспоминания о Сладости. Сахарный тростник, который удавалось протащить через французскую блокаду, был слишком ценен, чтобы тратить его на обыкновенную еду, и хлопок, в той же степени редкий, никто бы не пустил на изготовление банальной одежды. То и другое, а также кашеобразная древесная масса, измельченная порода из шахт и кристаллы, полученные из навоза, – все стало частью жизненно важного производства взрывчатки. Работа Иды заключалась в том, чтобы петь чанам, чье содержимое бурлило, кипело и извергалось, класть изувеченные руки на горячие края и уворачиваться от вращающихся шкивов, слушать бессмысленную песню машин, обучать их самих и их хозяев тому, как можно работать продуктивнее. Эти заводы со сломанными колесами и забитыми желобами выглядели очень грязными и совсем не похожими на аккуратные картинки, которые Клейд когда-то видел в газетных объявлениях. Иногда – и это были худшие выезды из всех – напичканные взрывчаткой фабрики просто взлетали на воздух, и Клейду с Идой приходилось бродить по руинам среди фрагментов тел в поисках ценных амулетов и пластин с заклинаниями.

Ида оставалась все такой же строптивой, и надзирателей часто приводили в бешенство ее медлительность и потеки липкой крови на коже цвета подгоревшей ириски. Она сказала Клейду, что всегда ненавидела свою работу в Гильдии кондитеров и вернулась к ней лишь после того, как Терри пошел в школу, потому что ей и Стэну понадобились деньги. Не то чтобы это – или что-нибудь еще – имело значение; песня Иды, даже когда она искренне пыталась общаться с машинами, звучала слабо, была пронизана болью. Однажды утром Клейд проснулся в полутемном сарае, к двери которого их нынешние надзиратели прислонили газонный каток, чтобы подменыши не сбежали. Прошло еще одно Рождество, и снова наступила весна, а Западу до победы было еще очень далеко, что приводило в бешенство, учитывая все усилия, которые приложили он, Ида и все остальные. Он слушал пение птиц и наслаждался отсутствием привычных отголосков боли Иды в собственных конечностях. Он надеялся, что в грузовике, фургоне или повозке, куда их сегодня погрузят, окажутся окна и скамейки. Что на завтрак будет не только вода, а на обед – не скисшая бурда. Но песня и впрямь звучала по-другому. Была негромкой, но тем не менее наполненной бодрящим чувством освобождения. Он проковылял к Иде, обойдя какой-то разбитый горшок, чтобы поделиться новостью. Она лежала неудобно на сваленных в кучу граблях, и Клейд некоторое время толкал и тряс ее, озадаченный неподвижностью, пока наконец не сообразил, что она мертва.

Клейд знал, что есть час до того, как придут надзиратели, чтобы разбудить их тычками и криками. Будут проблемы – надзиратели всегда сердились и расстраивались, если что-то ломалось, и как же они отреагируют на Иду в таком состоянии? Разум Клейда, пока он бродил среди сломанных стульев, а мертвые глаза Иды глядели на него с изуродованного лица, кипел от торопливых практичных соображений, а потом юноша начал толкать дверь. В щель проникало все больше света и птичьего пения. Клейд толкал. В какой-то момент дверь распахнулась, и Клейд выскочил наружу. Клейд бежал. Клейд освободился.

Солнце уже взошло, местечко под названием Дройтвич окуталось паутиной шума и света, и Клейд пролез под живой изгородью как раз в тот момент, когда солдат западной армии спустился с холма, отпихнул нескольких последователей и приказал им убираться к черту. Но его мысли явно были чем-то заняты, и орудия уже перекликались друг с другом. Над головой раздавался свист, поднимались клубы дыма и пахло разрытой землей. Вскоре Клейд остался один, и теперь песня войны окружала его со всех сторон, ее выражали запахи, заклинания и дым. Горячий пар поднимался неподалеку от кратера, чьи края под воздействием остаточного тепла и эфира излучали гнойное сияние, и Клейд спросил себя, почему его вообще тянуло к подобным сценам после того, как он сбежал из сарая с останками Иды. Отчасти, предположил он, причина в песне битвы. А еще в том, что взрывчатка пахла горесладом. Его тянуло туда, где прошла война: в почти заброшенные городки, где в какой-нибудь кладовой или магазине можно было обнаружить забытую банку Сладости и вскрыть осколком снаряда или камня. Он наткнулся на первую группу последователей, которые веселились на кладбище и пили церковное вино. Они не обратили внимания на его шепелявость и странный акцент. Они рассмеялись, когда Клейд сказал, что он из Айнфеля и один из Избранных, и к тому же показал нетронутое левое запястье. Они предложили ему наполненную до краев красную чашу, которую передавали друг другу, и голова Клейда наполнилась видениями и песнями. Несмотря на похмелье с болью и рвотой, он был счастлив присоединиться к последователям, стать таким же неприкаянным, как они.

Последователи на самом деле не пировали на телах павших, как утверждали некоторые люди. Они также не уродовали трупы – по крайней мере, так поступали очень немногие. Они воровали, это правда, и кое-кто называл себя сыном Старейшины, посланным на Землю, или самой Мэрион Прайс, способной исцелять одним прикосновением. Были среди последователей совершенно обычные жены и матери, увязшие в поисках своих мужей и сыновей. Попадались даже Избранные; Клейд замечал знаки, хотя большинство обычно не обращало на них никакого внимания, и они умирали или исчезали до того, как преображение завершалось должным образом.

Бабах!

Клейд пригнулся и повернулся. Вокруг него что-то засвистело. Повсюду был дым. Люди распростерлись в грязи на поле битвы. Возможно, пустили галлюгаз. Солдаты его очень боялись, а Клейду нравились причудливые видения, которые он приносил. Мимо протопало ревущее чудище: стервятник вдвое выше человеческого роста, с торчащими из пасти бивнями. Дымно рыгнула мина, и от стервятника осталось лишь мясо.

– Эй-эй-эй…

Клейд поступил наиболее логичным образом – повернулся на голос. Последовательница, одетая во что-то звонкое и блестящее, подбежала к нему. Он ее смутно узнал и подчинился, когда она схватила его за руки и потянула.

– Эй, ты же так погибнешь!

Она потащила его вдоль канавы в более защищенное место. Клейд выглянул через наполовину засыпанный пролом в низкой стене. Что-то просвистело над ними, и дерево взлетело на воздух, зашипел вскипевший сок. Ветки загорелись.

– Просто подождем здесь, ладно? Сиди смирно и уцелеешь…

Клейд не был так уверен, но не стал возражать. Эта неготовность перечить была частью боевой песни. Та же история, что с Милым Мальчиком; один из тех куплетов, которые Клейд забывал, едва услышав. Его спутница успокоилась. В ярком свете пылающего дерева ее наряд выглядел особенно эффектно, ибо она украсила сероватые лохмотья множеством разнообразных насекомых. Всяких, от тех крошек, которых Клейд находил копошащимися на собственном теле, и до огромных драконьих вшей с твердыми разноцветными панцирями, которыми кишели склады боеприпасов. Некоторые, подумал Клейд, заметив в угасающем свете пылающего древа, что они продолжали шевелиться, могли быть еще живы.

– Мощная битва, да? Такой мы еще не видели. – Женщина – тут Клейд вспомнил, что она называла себя Владычицей жуков, – посмотрела на него глазами, обрамленными чернотой усталости и сажи. – Как думаешь, кто победит?

Клейд пожал плечами.

– Лично я думаю, что нам крышка… в смысле, Западу…

Клейд кивнул. Хотя он и понимал, что это смахивает на предательство, ему давно наскучили разговоры о войне, и к тому же еще один стервятник ревел слишком близко, чтобы можно было не переживать.

Владычица жуков наклонилась вперед. Покопалась в недрах своей мантии из насекомых и вытащила клочок газеты, на котором виднелись знакомые голова и плечи. Как раз в этот момент орудия выкрикнули имя. МЭ-РИ-ОН.

– Я знала ее, – выдохнула женщина, когда земля содрогнулась от нового взрыва. – Давным-давно, когда она была девчонкой…

Стервятник уже удалился, но в тот момент, когда слова посыпались из уст Владычицы жуков, словно камешки, Клейд испытал такое чувство, будто его настиг сам рок. Перекрикивая грохот сражения, она рассказала, как когда-то жила в местечке под названием Латтрелл, совершая необходимые светские визиты со своим мужем-врачом, пока однажды лето не скрасил приезд вельграндмистрис и ее больного сына в прекрасный особняк неподалеку. Он назывался Инверкомб и был таким восхитительным, что Владычица жуков очень жалела, что не навещала его почаще, когда могла, тем более что теперь от него остались руины.

Песнь битвы затихла вокруг них, но продолжала бушевать всюду. Они были в ее тихом застывшем сердце, и вот по грязи поползли бледные щупальца галлюгаза, приносящие яркие видения.

– Слушай, слушай… я все время забываю рассказать тебе, что у Мэрион Прайс была одна теория. Взгляд на мир, придающий ему абсолютный смысл. Даже нынешняя битва, и эти… – Владычица жуков тряхнула своей дребезжащей мантией из насекомых – теперь из-за галлюгаза Клейду казалось, что все они стрекочут и копошатся. – Если бы я только могла вспомнить. Что же это была за теория? – Она склонила голову набок. – Что-то про жизнь и одновременно про смерть, о том, что они имеют одинаковую важность и сплетаются друг с другом в безупречном узоре…

Клейд и Владычица жуков соображали все хуже по мере того, как усиливалось сияние галлюгаза, тянулся день и продолжалась битва. Она рассказала, как в начале войны ее вместе с мужем отправили заботиться о раненых, и работа была отличная, весьма интересная, ведь ее увлечением были насекомые, и она никогда в жизни не встречала такого разнообразия оттенков и форм; личинки, черви, мухи, вши человечьи и драконьи, скорпионы, осы, блохи и жуки прекрасно себя чувствовали во время войны, в отличие от людей.

К этому времени стрельба из крупнокалиберных орудий в основном стихла, и остался только треск стрелкового оружия, редкие тихие взрывы гранат и крики раненых. Все указывало, что битва заканчивается и оставшиеся позиции противника зачищаются. Вопрос лишь в том, подумал Клейд, пока женщина продолжала бормотать и бредить о своей прошлой, потерянной жизни, кто победил?

Бабах! Крики, голоса солдат. Клейд выглянул из-за остатков стены. Галлюгаз рассеялся, но было трудно сказать, насколько измененный мир, который он теперь видел снаружи, был реален, а насколько представлял собой кошмарную иллюзию. Неподалеку лежала голова, и похожая на скорпиона тварь грызла изодранную плоть на шее. Огромные черные стаи мух, которые каким-то образом появлялись в конце каждой битвы, затмевали потускневший свет.

Бабах!

Владычица жуков хихикнула.

– Я же говорила, что восточники победят, ага? Но не думаю, что мы произведем на них сильное впечатление. Хм… наверное, стоит показать им это… – Она опять достала потрепанный обрывок газеты с фотографией. – Я могла бы сообщить, что знакома с Мэрион Прайс…

– Все так говорят.

– Ах, но я-то знала ее на самом деле. Ты, наверное, совсем не слушал? Я познакомилась с ней в чудесном местечке под названием Инверкомб. Ты наверняка о нем знаешь. Оно на берегу Бристольского залива, и не так уж далеко от Айнфеля. А-а, значит, про него ты в курсе – про все эти байки, хе-хе, о подменышах и гремлинах? Когда-то Мэрион Прайс ничего особенного собой не представляла, была обычной горничной, хоть и весьма миловидной. У нее была интрижка с бедным больным парнем… я вроде его упоминала. Как же его звали? Короче, он был какой-то богатей из важной гильдии, точно с Востока. Ну, неплохой малый, и у них с Мэрион все, как говорится, сложилось. Я даже слышала, что они ожидали прибавления в семействе.

– Прибавления?..

– Ну, ты понимаешь. – Владычица жуков выпятила живот, покрытый мотыльковыми крыльями. – Впрочем, к тому времени все уже пошло наперекосяк, да так и продолжается до сих пор. Сомневаюсь, что ребенок вообще выжил. Как же звали парня? И еще была его мать…

Клейд съежился среди руин убежища из кирпичей и земли и перестал слушать, его охватила внезапная дрожь. Последователи плохо помнили недавние повседневные события, что уж говорить о том, что случилось много лет назад, и все-таки, невзирая на топот и стрельбу восточников-победителей, которые становились все ближе, он ощутил во Владычице жуков, ее историях, ее жужжащей, копошащейся мантии некую важную истину. Горничная… какой-то высокородный юноша… и место недалеко от Айнфеля. Инвер… как его там? Не об этом ли упоминал Сайлус?

– Расскажи еще раз, – прошептал он. – Неужели все…

И тут в дырах в кирпичной кладке показались солдатские сапоги и ружья.

– А ну встать. – Восточник самого высокого ранга смотрел на них сверху вниз единственным бешеным глазом, улыбаясь, и на его заляпанной кровью униформе сидело множество мух. – Славненько все в итоге сложилось, да? – Остальные солдаты тихонько рассмеялись, а один взвел курок, но тут Владычица жуков вскочила и замахала дребезжащими руками.

– Послушайте, пожалуйста, послушайте…

Она пробормотала что-то невнятное, окруженная роем мух. На миг он стал таким плотным, что Клейд утратил способность дышать и видеть.

– Вы что, не знаете, кто я такая? – крикнула она сквозь оглушительное жужжание, когда солдаты отшатнулись. – Эй, дураки, – я Мэрион Прайс! Разве не видно? – Она, по-прежнему окруженная трупными мухами, запела – и голос оказался таким чистым и красивым, что даже Клейд на миг уверовал.

Владычица жуков закружилась, покрытая блестящими насекомыми, и выглядела она при этом на удивление восхитительно. В лучах жаркого заката, от которого блестели крыши и механизмы расположенной неподалеку узловой станции, она могла быть кем угодно – чьей-то спасительницей или злым роком. Солдаты беспокойно переглянулись.

– Она же врет?

– Ну конечно…

Но оружие все-таки опустили и повернулись к капралу, а Владычица жуков все пела, покачиваясь и воздев руки.

– Сдается мне, ее нам лучше оставить. Отведите в тот ангар для допроса. Пусть посидит до утра.

– Думаете, и впрямь она?

– Старовата…

– Пусть померзнет ночью, да?

– А с ним что делать?

Кто-то снова взвел курок, и Клейд увидел перед собой дуло, отверстие в мире.

– Беги! – крикнула Владычица жуков.

Клейд сиганул вверх по склону, и в ожидании выстрела казалось, что с его спины содрали кожу. Но выстрел так и не прозвучал.

Клейд сбежал.

Милый Мальчик освободился.