Пушки грохотали весь день, но к вечеру все как-то затихло. Ветер вздыхал над болотами, которые лежали между батальонами противоборствующих армий и были теперь осквернены кровью, щепками и отработанным металлом; Ральф в это самое время бродил среди умирающих животных и огромных мертвых машин. Вороны, которые в последнее время сопровождали его войско, сбились в черные стаи. Он вдыхал вонь смерти, жженой резины и кордита. Ботинки хлюпали в радужных лужах и грязи. Он спросил себя, так ли ощущается победа.

– Сэр?

Четверо элитных гвардейцев, следовавших за ним на почтительном расстоянии, понимая настроение генерала, но все же остерегаясь необезвреженных челюстей крюк-мины или последней пули умирающего снайпера, обернулись на звук. Вскинули ружья. Это оказался всего лишь рядовой из одного из новых полков, собранных на Востоке для летней кампании. Он пробирался по руинам взорванных путей, за которые и сразились войска. Голенища сапог рядового были слишком велики для тощих ног, а сам он выглядел до нелепости юным.

– Нашли?

Ральф сразу понял, что за весть принес парнишка, но в таком месте и в такой момент надо было просчитывать каждую реакцию. Господь Старейшина, быть может, на них не смотрел – Ральф пришел к выводу, что старина вот уже несколько лет как отвел взгляд, – но его верные слуги, несомненно, сохраняли бдительность.

– Да, да! Мэрион Прайс…

Ральф почувствовал, как давно назревавшая мигрень начинает расползаться внутри черепа. Спокойно отдавая указания об оценке потерь, допросе офицеров и обустройстве лагеря, он повторил давний приказ: разыскать ее. Но это была просто рутина. По крайней мере, так он думал, хотя то, что сейчас творилось у него в голове, говорило об обратном. Ральф взмахом руки велел своим людям опустить оружие и подошел к рядовому.

– Хочешь сказать, что ее схватили?..

Возможно – мысль опередила слова, – она уже мертва.

Рядовой кивнул и с опозданием отдал честь. Его грудь пересекал пустой патронташ, и он был, судя по всему, безоружен. Ральф, сам без брони и с непокрытой головой, не без оснований завидовал гвардейцам в доспехах из голубовато-серого живожелеза – даже потертые, со следами ржавчины и крови, они в какой-то степени маскировали усталые позы. «Как она?..» – чуть было не сказал вслух. Голова кружилась. Пришлось сдерживать мысли. Он не имел права демонстрировать слабость, уязвимость. И еще нельзя было спешить, особенно в те моменты, когда это казалось необходимым. Безмозглый инстинкт – животная роскошь обычного солдата или этих проклятых птиц. Всего один необдуманный шаг ведет туда, где лежит твое надгробие.

– Какие меры были приняты для ее охраны?

– Я не знаю… сэр.

– Покажи мне, где она. – Ральф махнул охранникам. – А вы ступайте перекусить и отдохнуть.

– Сэр? Вы уверены?..

Но рядовой уже ковылял прочь от искореженных путей, и Ральф последовал за ним.

– Откуда ты?

Парнишка указал туда, где мерцали среди густого дыма огни костров.

– Шенстоун. Кому ни скажу, никто про такое место не слышал, и даже название вечно произносят неправильно.

– А что там поблизости?

Рядовой пожал плечами.

– Мой папа как-то раз ездил в Стаффорд. Но это было много лет назад…

Ральф предположил, что это какая-то деревушка, затерянная в центральных районах Англии. Местечко, где люди живут своей жизнью, не выбираясь дальше ближайшей церкви и пивной. По крайней мере, так было до войны. Он спросил себя, окажется ли Шенстоун на прежнем месте, если и когда парнишка вернется домой. Будет ли его семья в живых, устоит ли их дом.

– Почему ты пошел воевать?

– Да я, вроде, как все. – По бледному лицу рядового Ральф понял: он удивлен, что услышал этот вопрос не от кого-нибудь, а от генерала. – За свободу и честь.

В главном лагере, который перенесли из близлежащего Дройтвича, едва замолчали главные орудия Запада, на чердаке какой-то фермы обнаружили спрятанные бочонки с сидром, и на недолгое время всюду зазвучали песни и непристойности – «Благослови вас Г’сподь, с’дарь!» – а также воцарилась фамильярность, немыслимая до битвы. Восточники одержали несомненную победу, что случалось нечасто, и понесли куда меньшие потери, чем ожидалось. Этот перевалочный пункт в срединной части Англии пал на удивление легко. Остатки Третьей армии Запада превратились в бумажного тигра, который к тому же угодил в клещи и прибегнул к хаотичному отступлению, а его боевой дух, инфраструктура и основные вооружения были уничтожены.

Идя по окраине главного лагеря, Ральф ощутил приятно пахнущий дымок от шкворчащей на сковороде еды. Озаренные огнем лица, сложенные кучей винтовки и сваленные как попало нагрудники, похожие на совокупляющихся черепах, капрал и рядовой, распевающие дуэтом скандальные песенки, некогда звучавшие в мюзик-холлах и синематографах. Они шептались и пихались, а мясо шкворчало, и искры улетали ввысь, кружа, пока генерал шел мимо. «Насладитесь…» Но он уже ушел. Неподходящий вечер для расшаркиваний и усталых приветствий, на которые пришлось бы отвечать. Неподходящее время, чтобы заглядывать в будущее или вспоминать прошлое. Пусть завтрашний день сам о себе позаботится.

– Осторожнее, сэр, – пробормотал рядовой. – Вы же знаете, что говорят…

– А что говорят?

– Ну, что она ведьма.

– Ошибаются. Она всего лишь гильдейка, да и то не факт. Вот почему западники так ее… – Он запнулся на слове «почитают». – Относятся к ней так, как относятся.

«Мэ-ри-он. Мэ-ри-он». Три слога этого имени превратились в речовку для походов, в боевой клич. И все же для ушей Ральфа они звучали так мягко.

Во тьме горбились главные орудия. Пушки высовывали сонные морды из-под брезента, словно огромные стальные кроты. День, полный густого дыма и заклинаний, оставил после себя мглистый туман, впитавшийся в землю. У мастеров-артиллеристов, как у любовников, для каждой подопечной с чернейшей пастью, излучающей дивотьму и извергающей смерть, имелось особое имя; сочетание звуков, которое шептали в темноте и мраке битвы, но не раскрывали даже под пыткой. Сейчас было тихо, насколько это возможно в военном лагере, как будто весь дневной грохот орудий проделал в ткани вечернего бытия воронку безмолвия.

– Как думаете, стоит ли ее судить за государственную измену, когда все это закончится, – спросил рядовой, – вместе с остальными?..

Ральф не стал утруждать себя ответом. Даже сейчас, после того, что, как он предполагал, назовут Битвой при Дройтвиче, когда казалось, что победители действительно смогут добиться мира, ему не нравились рассуждения об окончании войны. За несколькими разрушенными снарядами зданиями виднелись клетки и цепи стервятников; причудливая кунсткамера из огромных когтей и невероятно сочлененных конечностей. Сегодня ночью, под звуки рвущейся плоти и чавканья, они пировали, пожирая себе подобных. Добыча достается победителю. Один из них, отчасти рептилия, но с рогами, как у быка, и вдвое выше человеческого роста, посмотрел на Ральфа красными глазами, а изо рта у него свисали кишки горгульи, лежавшей у ног. Существо как будто опасалось, что генерал посягнет на его пищу.

Затем он прошел мимо лазарета, где с точки зрения вони и звуков, за вычетом стихших орудий, битва как будто продолжалась. Миазматическая пелена оказалась слишком плотной, чтобы ее смогли развеять ветры с нижних болот, и она даже посрамляла все привычные запахи грязи, кордита и отхожих мест, давила их болезненным потом и первыми проблесками гангрены, в ближайшие дни обещавшие усилиться и превратиться в подлинный смрад, от которого никаким заклинанием не избавиться. Мухи являлись из ниоткуда, в точности как вороны. Рядом были сложены ровными рядами тела павших, чтобы утром священники провели их в последний путь. Ральфу как будто намеренно демонстрировали все ужасы его кампании.

Впереди показался край долины Салварп. Здесь, посреди лунного пейзажа с кратерами и грязью, где происходили самые ожесточенные обстрелы, блестели в кровавых лучах заката почти нетронутые рельсы, за которые они и сражались. Платформа с навесом и табличкой «Узловая станция Дройтвич» каким-то образом пережила разрушительное воздействие, хотя автомат по продаже шоколада был изрешечен пулями и разграблен. За платформой высилась гофрированная громада ангара для локомотивов.

– Вот… – Рядовой указал на вход. – Она там…

Но в голосе парня не было особой уверенности. С некоторой опаской они вошли в теплое сумеречное помещение, где все еще смутно пахло чьим-то упоительным трудом, маслом и железом.

– Смирно… – Восточники снова повесили ружья на плечо. Они казались настороженными, нервными, испуганными.

Ральф откашлялся.

– Все в порядке?

Капрал, невысокий человек с ослепшим глазом и пятном крови – предположительно, не своей – на кителе, с ухмылкой отдал честь.

– Насколько это вообще возможно, сэр.

– Рядовой принес мне известие. Я знаю, прозвучит нелепо… – Ральф усмехнулся и действительно почувствовал себя нелепым. – Он сказал, что вы захватили Мэрион Прайс.

– Она в яме.

– В яме?

Пауза. Свисающие цепи.

– Наверное, с ее помощью металловеды забирались своим машинам под днище. Я хочу сказать, место показалось годным для пленницы. И мы подумали…

– Нет-нет. Уверен, вы поступили наилучшим образом.

Ральф не имел ни малейшего представления о том, чего следует ожидать. Возможно, должно было случиться событие, о котором он так долго мечтал. В совершенно неподходящем месте и совершенно немыслимым образом. Но каким образом Мэрион попала сюда, если Запад все время держал ее подальше от фронта? Теперь Ральф и капрал стояли почти на краю ямы между двумя рельсами. Она была не меньше двенадцати футов глубиной, и в дальнем конце на бетонном полу маслянисто поблескивала лужа. На миг показалось, что внизу никого нет, и головная боль вонзила когти Ральфу в глаза. Его разыграли? За добрыми словами и бравадой, озарениями и моментами непредсказуемой ярости генерала всегда пряталось ожидание того момента, когда он утратит авторитет. Очень знакомое чувство, словно воспоминание о дурном сне. Он вновь ребенок, голый или в пижаме. «Милый, тебе пора спать». Весь мир над ним посмеется, подчиненные сочтут дураком. И все же…

Нечто в углу, похожее на сверток мешковины, внезапно подняло голову. В пустых глазах вспыхнул лихорадочный блеск. Ее волосы свалялись, кривая улыбка обнажала черные зубы. Она начала петь – медленно, с невнятным западным акцентом, глядя Ральфу в лицо. Надтреснутый голос, чуждый крошечному телу и худому лицу, пробудил эхо в бетонном колодце, заставил мертвые машины и цепи всколыхнуться. Уставившись Ральфу прямо в глаза, она поднялась и раскинула руки; ее ноги походили на ершики для чистки трубки. Одета она была весьма необычно: в лоскуты, сплетенные из нанизанных на нитки и выпотрошенных насекомых. И хотя она была худая и оборванная, хрипловатый голос каким-то образом звучал мощно, полный веры в Господа Старейшину, без тени сомнений в победе.

Когда Ральф отвернулся, песня превратилась в насмешливое карканье. Потом узница смягчилась и завела – одновременно с ветерком, пронесшимся по ангару и зазвеневшим лебедками, цепями, – воркующую колыбельную без слов. Генерал увидел, как солдаты украдкой осеняют себя защитными знаками. Покачал головой, чувствуя, как волосы на затылке встали дыбом.

– Это точно не она… просто очередная, э-э… последовательница. Тронутая, как и все они. Возможно, потеряла возлюбленного или сына. Или просто выпила слишком много церковного вина. – Он пожал плечами, ощущая, что покрылся холодным потом.

– И что же, – спросил капрал с пятном крови на униформе и единственным зрячим глазом, – нам с ней делать?

– Отпустите ее утром. Посадите в повозку и отвезите куда-нибудь подальше, чтобы она нас больше не тревожила. А пока не трогайте. Вы меня поняли?

Капрал ответил непостижимой улыбкой. «Мэ-ри-он. Мэ-ри-он», – грохотало в голове у Ральфа. Он снова бросил взгляд на существо в яме. Женщина выглядела воплощением безумия войны. И помыслить нельзя, что она существовала до того, как все это началось, и все-таки Ральфу показалось, что он ее знает… Возможно, у него изменилось выражение лица или и без того усталая поза, потому что узница перестала напевать свой мотив и протянула к нему худую руку, похожую на лапку паука.

– Ты… – раздался визгливый шепот. – Ты был там. Вспомни, вспомни – то лето в Инверкомбе. Ты ее знал… ты – это он. Ты тот самый…

В бок существа врезался кусок железа, она взвизгнула и скорчилась на бетоне, постанывая, качаясь из стороны в сторону, а еще один рядовой в это время с ухмылкой прицелился.

– Хватит! Я же приказал не причинять ей вреда.

Ральф отвернулся, по его коже бегали мурашки, и он уже сомневался в увиденном и услышанном. Как ни крути, война была средоточием страхов и суеверий, и его работа заключалась в том, чтобы подняться над ними, обеспечив ясность, логику и лидерство. Свернув не туда, он рухнет в бездну, о которой не стоило и думать. Но… она действительно упомянула Инверкомб? Нет, ему послышалось. Это, несомненно, просто еще один признак его смертельной усталости. Уверенный, что произвел плохое впечатление на солдат, которых, вероятно, больше никогда не увидит, пока не пошлет на верную смерть, Ральф велел рядовому, который привел его в ангар, немного отдохнуть, а сам вышел наружу.

В воздухе по-прежнему ощущалось зловоние, хотя дым немного рассеялся. Запахи войны: дерьмо, гарь и соленый привкус кордита. А еще гангрена и всепроникающая сырость, которая не пропадала даже в столь теплые дни. Понимая необходимость сосредоточиться на насущных делах, он по пути к себе зашел в командные палатки. Звякнул телефон, его зеркало засветилось, а потом виновато померкло, и, хотя чьи-то склоненные над картами головы поднялись, на звонок не обратили внимания. Штабные офицеры обсуждали вопросы и варианты, чтобы представить их генералу на заре. Оперативные планы, которые во имя высшего блага и великой победы неизбежно приведут ко множеству смертей. Впрочем, Ральф понимал, что они должны воспользоваться своим преимуществом в той мере, на какую способны усталые войска и работающие на пределе возможностей линии снабжения.

Здесь, впервые выйдя за пределы карт, на которых планировалось сражение, они обозначили дальнейший путь, и он витиеватым потоком зеленых стрелок, на которых еще не высохли чернила, вел на запад Англии. Черные челюсти Ральфовой мигрени опять клацнули позади глазных яблок, как будто у него в черепе поселилось нечто огромное, реальное, как уховертка, которую он однажды в детстве узрел увеличенной в картонной трубке калейдоскопа. Он в те времена был со смертью на короткой ноге, она вечно ошивалась где-то в тени, пряталась в чернильных останках каждого дня. Маленькое и невинное насекомое – то, каким образом оно ползало и трепетало на фоне ярких красок и света, проникавшего в окно больничной палаты, – стало частью галлюцинаций, которые сегодня опять вернулись в образе женщины в наряде из жуков. Он пошатнулся и схватился за край шаткого столика.

– Сэр? С вами все в порядке?

Он закашлялся, сглотнул, кивнул и вновь уставился на карту. Змеистые очертания дорог, изолиний и рек. Вьющееся русло реки Уай, Эйвона и более широкого Северна; милый, истинно английский пейзаж, оказавшийся в заложниках у чужеродных сил невежества, жадности и нетерпимости, намеренных его уничтожить. Реки сливались, делались полноводными, и где-то там, в точке столь же зыбкой, как и запах, что остается после женщины, покинувшей постель, вода становилась неприятной на вкус, начинала прибывать и убывать сообразно переменчивому настроению луны, и земля распахивала объятия навстречу соленому океану. Ральф задержал взгляд на части карты, о которой нередко думал, но едва ли осмеливался представить завоеванной – и да, он знал, что верным словом было «отвоеванной», – хотя именно в этом и заключалась цель всех стратегий. Но, возможно, после сегодняшней победы он и впрямь мог позволить себе мысли о том, что они добьются успеха, продемонстрировав такое мастерство и силу, что Запад признает поражение и положит конец этой ужасной войне. Да, размышлять о подобном финале было приятно.

Он осторожно коснулся новой точки на карте. Бристоль. Севернский мост. Те далекие холмы Уэльса, на которые он смотрел сквозь запотевшее окно автомобиля давным-давно, во время утренней поездки навстречу самому счастливому и самому печальному лету своей жизни. Он помнил колючие одеяла, шум мотора и грязную шею водителя. Из всех многочисленных мест Европы, которые они с матерью объехали в поисках лекарства, Запад Англии почему-то казался самым чуждым. В этом отношении ничего не изменилось. И, конечно, Инверкомб. Вот он, обозначен на карте, будто рядовой населенный пункт.

Ральф выпрямился и кивнул, пресекая речи офицера, твердившего о необходимости пополнить запасы угля. Под настороженными взглядами генерал вышел наружу и побрел дальше во мраке. В его маленькой палатке едва хватало места для сундука и койки. Так и было задумано; эта палатка стала его последним приютом, куда не мог проникнуть никто. Ветер все-таки доносил голоса солдат. Время непристойностей прошло, теперь они тихонько пели. Усталая песня звучала очень похоже на ту, что мурлыкала себе под нос сумасшедшая в наряде из мертвых насекомых. Это какой-то гимн? Может, новая патриотическая баллада? Ральф подумал, как было бы здорово, если бы завтра его увезли на телеге куда-нибудь в поле, подальше от грязи и хаоса. Потом он вспомнил ухмылку капрала с пятном крови на униформе.

Наклонившись, он поднял крышку сундука и отодвинул в сторону одежду и письма. Пахнуло плесенью. Этой вездесущей напастью. Ральф достал свою старую холщовую сумку. Расшнуровал, вытащив веревочки из ржавых люверсов. Внутри лежала россыпь блокнотов и перфокарт для вычислительной машины; резинка, которой они когда-то были скреплены в аккуратную стопку, рассыпалась на горстку хрупких червячков. «Мэ-ри-он. Мэ-ри-он». У него перед глазами все еще колыхался дикарский силуэт. С какой стати солдаты приняли странное существо в ремонтной яме за Мэрион Прайс? И действительно ли та женщина сказала «Инверкомб»? Впрочем, теперь сквозь мешанину неприятных запахов военной жизни просочился давний аромат соли. Песок еще блестел в швах старого блокнота, между словами и набросками, с чьей помощью он когда-то пытался запечатлеть и объяснить мир. Ральф ногтем подцепил несколько драгоценных крупинок и покатал их по странице кончиком пальца. Нахлынул свет маяка. Он подумал об утраченных днях. Утраченной любви. Утраченном ребенке. Несмотря ни на что, он улыбнулся.