В жарком сиянии того же полудня лондонский воздух поднимался от тротуаров и складских крыш Тайдсмита, а потом низвергался с небес, чтобы закружиться у вершины Доклендской телеграфной станции. Какой-то метеовед призвал ветер, но в результате лишь повеяло затхлым теплом духовки. Это был полусменник, шел сто четырнадцатый год Светлого века – впрочем, люди уже давно прекратили их считать, – телефонные линии провисли, устав от сообщений, и казалось, что со временем случилось то же самое, что солнце застряло на небосводе, потому что в мировых часах кончился завод. Потом что-то случилось. Сперва оно прошлось через Уэстерли. В зоопарке драконы захлопали крыльями в клетках, слоны начали хрипло трубить. В Гайде и вдоль бульвара Вагстаффа бездельничающие таксисты потушили сигареты и посмотрели вверх, словно в ожидании дождя. В Голдсмит-Холле вычислительные машины, которым было поручено заботиться о больной английской экономике, странным образом оживились в душной жаре. Надвигалось что-то громадное.

Что бы это ни было, оно двигалось в сторону Тайдсмита. Телефонные линии наполнились тьмой и сделались толще. Силовые кабели вздохнули. Те, кто поднял глаза в этот момент, увидели, как эти кабели, устремляющиеся во все стороны с вершины Доклендской станции, извиваются, словно подхваченные незримой бурей. Земля содрогнулась, Лондон померк, и всплеснулась тьма с прожилками молний. За оглушительным взрывом последовал скрежет рассыпающейся каменной кладки и визг стали: замысловатая сеть, присоединенная к станции, взметнулась ввысь. Оборванные тросы продолжали подниматься, срываясь с опор, на многие мили по всему Лондону.

Когда ударило заклинание, вельграндмистрис Элис Мейнелл усердно работала в своем кабинете. Из-за августовской жары она немного поступилась обычной элегантностью и была в блузке с короткими рукавами, босиком, обмахивалась папкой с документами, которые следовало бы читать. Все утро Элис провела, рассеянно размышляя о том, что следует вести себя как обычно, а значит, надо заняться бумагами. Потом понадобится подпись Ральфа, но, по правде говоря, последние девять лет он все больше пренебрегал обязанностями вельграндмастера. Она надеялась, что посвящение изменит его. Потом женитьба. Потом дети. Но ничего не вышло – по крайней мере, результат получился не лучше, чем после Инверкомба или Хайклэра. Сын по-прежнему считал, что именно она должна все решать. В некотором смысле это разочаровывало, потому что он так сильно напоминал беднягу Тома с его бессмысленной деловитостью, хотя во многих других отношениях Элис была вполне довольна сложившейся ситуацией.

Сквозь открытые балконные двери в кабинет проникали дым и грохот доков. На самом деле, ей не следовало находиться здесь в подобный момент. Но, по опыту Элис, глаз бури частенько оказывался самым безопасным местом. Все случилось внезапно. Пришла мощная волна; когда картины попадали со стен, а в теле сотряслась каждая косточка, Элис уверилась, что станция целиком вот-вот взлетит в небо, как фейерверк на рождество. Балконные двери загрохотали, а потом не стало ни дверей, ни балкона. Головокружительное ощущение падающей каменной кладки и кованых фрагментов. Заклинание, которое она призвала, было направлено на замковую пластину, встроенную в хрупкий фундамент Доклендской станции, заложенный в скользкой лондонской грязи два века назад, и по мере того, как пластина разрушалась, все огромное здание с содроганием осознавало, что теперь его удерживают от распада лишь банальные физические закономерности – трение, сила тяжести и предел прочности, – которых явно не хватало.

В кабинете Элис обрушилась половина потолка. Поспешив на этаж ниже, она обнаружила, что подчиненные сражаются с бумажной бурей. Конечно, они понятия не имели, что происходит – в этой ли комнате, на этаже или во всем Лондоне? – но Элис знала из чертежей, что главные лестницы уже непроходимы, и крикнула всем, чтобы следовали за ней по служебной, которая тугой спиралью обвивала центральную ось Доклендской станции. Здание стонало. Мимо прогрохотал лифт, будто скорый поезд. Этажи складывались один за другим. Что бы она себе ни вообразила, события определенно развивались не по сценарию.

Люди уже устремились из Истерли и со всего Норт-Сентрала, чтобы поглядеть на зрелищную гибель станции. Она сияла ярче Халлам-тауэр, и в напряженной толпе – которая уже видела бомбы, заложенные в мусорные баки на вокзале Грейт-Олдгейт, и несколько громких похищений – мало кто сомневался, что во всем виноваты диверсанты-террористы с Запада. Зазвенели пожарные колокола, завыли сирены. Насосы начали выкашливать струи воды, которые разлетались бесполезными брызгами, ударяясь о первые этажи дымящегося здания. К этому времени казалось, что любой, кому выпал шанс на спасение, им уже воспользовался, – слава Старейшине, что был полусменник! – как вдруг появилась вельграндмистрис Элис Мейнелл, ведя за собой на удивление длинную вереницу потрепанных работников. Газетчики уже прибыли, и мглу рассеял залп фотовспышек.

Два часа спустя в дымных сумерках Доклендская станция обвалилась: сперва башня сломалась надвое, и верхняя половина крутанулась, как пылающая булава, чтобы в итоге обрушиться на причалы, сминая склады и корабли, и красивым каскадом сгинуть в Темзе, породив белые клубы пара.

Элис не была свидетельницей последнего акта того, что уже называли Падением. Она дала несколько интервью, недолго побродила в толпе и сумела удрать в свой особняк, где доковыляла до кровати. Да, не зря люди говорят, что в горячке сражения не чувствуешь боли, – она приходит потом. Вельграндмистрис с трудом держалась на ногах, а когда плеснула в лицо ледяной водой, заметила, что кожа на руках болит и кажется странно огрубелой. К вечеру, когда пришли Ральф, Хелен и дети, у нее слегка поднялась температура, а кожа почти от самых плеч до ладоней вздулась. Ноги не изменились. Голова грохотала от мигрени. И все-таки в целом Элис была довольна.

– Тебе следует показаться врачу, мама, – сказал Ральф, целуя ее в щеку. Хелен, овеянная слабым ароматом лаванды, сделала то же самое. Затем настал черед малышки Флоры, которая так крепко схватила бабушку за левую руку, что Элис едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Я в порядке… это, наверное, просто легкий шок. Уже узнали, сколько погибших?

Ральф озабоченно пожал плечами. Хелен взяла Гасси из рук горничной, которая внесла его в комнату, и приподняла над грудой одеял, чтобы Элис смогла поглядеть, в то время как Флора топала по углам, от скуки осматривая вещи. Элис позаботилась о том, чтобы в момент магической атаки все они были в безопасности в том изысканном домике, купленном по настоянию Хелен, ибо он находился на полпути между магазинами на Оксфорд-роуд и кафе в Гайде.

– Все говорят, – Хелен улыбнулась, глядя в глаза малышу Гасси, – что это сделали больные ублюдки с Запада.

– Воздержимся от поспешных выводов, – сказал Ральф, который всегда так поступал. В этой бесцветной комнате он больше, чем когда-либо, походил на призрак Тома Мейнелла. Уже в плечах и, возможно, привлекательнее. Но все же… Элис вздохнула. Ее тело покалывало и чесалось.

– Не проследили, откуда пришло заклинание?

– Оно, по-видимому, затронуло Рединг и Ньюбери. То есть явилось с Запада, хотя сомневаюсь, что получится определить точнее. Не могу поверить, что люди способны на такое. Что они могут так бессердечно… – Ральф махнул рукой. Элис поняла, что его волнение вызвано не только ужасом от случившегося. Ральф, вероятно, отчетливо понимал, что по тому, как он справится с этой катастрофой, о нем и будут судить, особенно с учетом недомогания матери. Он по-прежнему каждый вечер возвращался с работы и посвящал час изучению какого-нибудь загадочного растения. Хелен, похоже, не возражала; Элис сомневалась, что к настоящему времени им было о чем поговорить, ведь брак – союз двух одиночек. «Неужели мир действительно хочет лишить меня того единственного, что меня интересует и возбуждает?» – ответил он с неожиданной горячностью, когда она подняла этот вопрос. По правде говоря, да, мир этого и хотел.

Элис ощутила неподдельную усталость. Пришло время попрощаться с сыном и внуками.

– Все изменится, верно? – сказал он, глядя на нее сверху вниз после того, как Хелен, Гасси и Флора вышли. – И я не в том смысле, что нам теперь нужен новый гильдейский дом. Как прежде уже не будет…

Он поцеловал ее и ушел. Элис снова легла, чувствуя изнеможение и боль. Но какая-то часть Ральфа, нечто большее, чем просто удивительно быстрое прикосновение его губ к ее щеке, как будто задержалась с ней. Что же это было? Похоже, какая-то перемена в его настроении… Элис улыбнулась, осознав, в чем дело. Сегодня вечером ее сын был не просто взволнован, а возбужден. Он достаточно часто жаловался на приземленный характер своих повседневных обязанностей. Но сегодня, этой ночью, завтра и послезавтра значимость его роли больше не вызывала сомнений. В результате Падения Лондон погрузился в хаос. Да, едва ли не впервые с тех пор, как Ральф победил болезнь, которая настигла его в детстве, он искренне рвался в битву. Возможно, загнанный в угол, он окажется в большей степени сыном Элис, чем ей казалось время от времени.

На протяжении всей той ночи, вплоть до пылающего рассвета, а также мучительного второго дня Элис размышляла, как пришла к той точке, в которой находилась. Как говорится, знала бы, где упасть… впрочем, на самом деле у нее не было выбора. И вот она здесь. В промежутках между почти лихорадочными размышлениями о месте и архитектуре новых чертогов Великой гильдии телеграфистов – они должны были занять значительную часть бульвара Вагстаффа, предпочтительнее с восточной стороны, где полированные фронтоны по утрам будут сиять в лучах солнца, – она изумилась, как далеко все зашло.

И все-таки, с чего же оно началось? Возможно, с тех мудреных бланков на Бристольском почтамте, или с того, как ей пришлось ждать в кондитерской, словно простой смертной. Или же моралисты правы, и все дело в уродливой колониальной практике – кабальном труде, от которой на Западе не отказались до сих пор. Не то чтобы Элис ненавидела Запад, но в глубине души давно считала этот регион, оплетенный паутиной лжи и преступной халатности, серьезнейшим из всех препятствий на пути развития ее гильдии, связанной в основном с Востоком. Вельграндмистрис не в первый раз пришла к выводу, что все указывало на Инверкомб. Они прибыли туда вместе с серым рассветом, и Ральф сидел рядом с ней в машине, а его дыхание оседало на оконном стекле влажным пятнышком, которое то росло, то уменьшалось. Она почувствовала, что это место ждало их; ждало конкретно ее. Затем то мгновение вскоре после приезда, когда в зеркале ей открылись обвисшие щеки вместе с ужасным осознанием того, что она стареет. А также встреча с береговушкой и все, что за нею последовало. Да, Инверкомб был в центре событий задолго до недавнего времени, когда она задалась вопросом, где бы найти скрытый источник эфира, которого хватит для генерации заклинания, способного уничтожить Доклендскую станцию. Итак, Элис вернулась – сперва не в физическом смысле – и исследовала заросшие сады, раскинувшиеся за оградой и предупреждающими знаками, которые сама же и приказала установить. В конце концов, это место принадлежало ее гильдии, и люди, которых она послала туда, всего лишь выполняли свой долг, пытаясь собрать и очистить испорченный эфир, проникший в фундамент Инверкомба, даже если некоторые пострадали в ходе этого, по общему признанию, опасного труда. Чистый эфир – как будто этому месту нужно было еще больше магии! И да, разумеется, пришлось пустить в ход юридические и прочие средства, чтобы Гильдия телеграфистов получила право на спасенное при кораблекрушении имущество. Это был один из множества проектов, которыми Элис занималась почти автоматически, нечто с большим, но нереализованным потенциалом, – пока она не задумалась о том, как бы наилучшим образом ускорить сползание страны к конфликту, способному принести несомненную и огромную пользу Гильдии телеграфистов.

Она распорядилась, чтобы работы по расчистке эфирированных обломков в морских пещерах под Инверкомбом свернули, а последнему минимальному штату дали расчет. Вельграндмистрис намеревалась приехать одна на машине через несколько сменниц и застать имение совершенно пустым. Разумеется, на самом деле кое-кто там все же притаился, но ни это, ни протекающая крыша и прискорбное состояние брошенной мебели не стало для нее сюрпризом. Она и так понимала. Она чувствовала. Даже несмотря на беспокоящее присутствие метеоворота, погруженного в дрему, или шепоты, которые она как будто слышала, стоя посреди взбунтовавшихся садов, Элис Мейнелл, как шаман, когда-то танцевавший вокруг окровавленных камней на Дернок-Хед, понимала, что это место обладает силой. А разве предназначение силы не в том, чтобы ее использовали?

Восстанавливаясь после событий того полудня, вельграндмистрис приняла холодную ванну с травяным отваром, съела половину булочки и немного супа из кресс-салата. На лондонских улицах вершили самосуд, преследуя всех, кто говорил с западным акцентом или носил западное имя, включая испанцев. Кого-то должны были и арестовать, но так называемые западные власти знай себе блеяли о надлежащей правовой процедуре и отсутствии веских улик. Эта позиция взбудоражила всех, и у причалов Бристоля подожгли корабли, чьим портом приписки значился Лондон.

В своей комнате, заперев двери и отослав служанок, Элис с еще большим усердием занялась исцелением. Она заглянула в свой саквояж, и пока листала блокнот, машинально потеребила пальцами правой руки отваливающийся струп на левом запястье. Ее кожа нуждалась в смягчающих средствах, чего не случалось десять-пятнадцать лет назад, и, несомненно, за Падение Доклендской станции она всерьез поплатится цветом лица. В обычной ситуации она усладила бы слух, включив патефон, но песня уже звучала, и Элис вновь оказалась в Инверкомбе с его ручьем, бегущим по камням, соленым ветром над песком и силой, взывающей в трудную минуту… Нельзя было отрицать, что в последнее время она несколько утратила остроту ума. Легче отвлекалась и была вынуждена снова и снова обращаться к одним и тем же разворотам блокнота, чтобы завершить заклинание. Ребенок… да, вот же угораздило. Странное решение, на самом-то деле, но это существо было отпрыском ее сына, и Элис – спустя столько лет ей казалось, что ввиду банальной брезгливости, – не нашла в себе сил избавиться от младенца или даже от девчонки. Мэрион Прайс – так ее звали, и по отсутствующему выражению, которое иногда появлялось на лице Ральфа, вельграндмистрис могла сказать, что он все еще вспоминал о ней, причем вовсе не с гневом.

Готово. С лицом разобралась. Элис моргнула. Нахмурилась. Она постарела. Было бы глупо, если бы этого не случилось, – что скажут люди, если вельграндмистрис перестанет меняться? Медленно и печально Элис провела по своим бедным рукам смоченными в зелье ватными дисками. Обмакнула еще раз, снова провела, поморщилась и бросила вату в мусорное ведро. По крайней мере, кисти не пострадали в пожаре. Такие изящные. Такие элегантные. Да-да. Элис. Элис Мейнелл. Эти пальцы стольких вещей касались, столько всего сделали и довели до совершенства. Она рассматривала их в тусклом свете, сидя перед зеркалом, и сперва улыбалась, а потом в уголках ее глаз появились морщинки от зарождающегося удивления. Это, конечно, было совершенно невозможно, но вельграндмистрис видела блестящий край туалетного столика прямо сквозь свою ладонь…