В начале была песня, и песня была всем, и песня была обо всем. Клейд, даром что всегда считал, будто живет счастливо, иной раз вспоминал позабытые дни своего младенчества как период утраченного блаженства. Он постепенно начал различать в песне отдельные голоса, формы, чье-то присутствие. Руки Иды, шершавые и нежные. Потом голос Сайлуса и черты его бледного лица. Стены и потолки, струящийся в окна свет, отчетливый образ вкупе с ароматом – возможно, первое настоящее воспоминание – Цветочка, стоящего над детской кроваткой; того, как он покачивался, лил тихие слезы, скулил и пел надломленными лепестками своего лица. Ибо Цветочек тоже был песней, а песня была не счастьем или печалью, не голодом или теплом, но всем сразу, а еще – ощущением смятых простыней и Фермерами, которые каждый вечер мычали своим коровам на полях, заросших чертополохом. Песня была упругой соской, втиснутой в рот, и горячим всплеском жажды; впрочем, Клейд понимал, что последнее воспоминание придумал сам, когда начал исследовать Большой дом и обнаружил в Кухне множество бутылок.

Время шло, он рос и менялся, но песня никуда не девалась. Она превосходила Большой дом, Сад или Лес, куда ему запрещалось ходить, ибо там обитали Осененные, и именно там песня звучала громче, яростнее всего. «Песня – это ты, и песня – это мы, – шептала Ида своим привычным образом, который отличался от звучащей речи, от всего, что можно увидеть. – Ты, Клейд, Избранный».

Он, моргая, взирал на угловатые черты ее темного лица.

«И мы тоже…»

Избранный. Бродя среди сухоцветов в Саду, отковыривая с деревьев серебристую кору, Клейд смаковал это слово, будто камешек со дна Непроходимого ручья, какие он иногда посасывал из-за их прохлады и гладкости. Избранный, он – Избранный. Как же это было приятно на вкус. Избранный, Избранный, Избранный!.. Как солнце, облака, а также крошечные грязно-серые рыбки, ускользавшие сквозь пальцы в ручей. Вода тоже ускользала, нежная и холодная, и еще пела, а он подпевал и смеялся, набив рот камешками. Выпрямившись, Клейд увидел Большой дом с кривым, будто манящий палец, дымоходом, с серыми оконными стеклами. Сад трепетал, напоенный восхитительным ароматом крапивы, и тут появился бледноликий Сайлус, совершая губами причудливые движения, от которых в воздухе возникали дрожащие формы, словно облака на ветру. Клейд попытался проделать тот же фокус, но обнаружил, что его рот все еще занят твердыми, блестящими, прохладными камешками.

Песня преобразила и воодушевила его. Песня заставила расправить плечи. Песня изверглась потоком камней. Итак, что-то происходило за мутными окнами Большого дома, которые ему категорически запрещали лизать той пухлой штуковиной во рту, которая называется «язык» и которой у Иды не было. Затем послышались голоса – зимние голоса, хотя он понимал, что все дело в поющей реке и тех камешках. Его вразумляли: вот так к чему-нибудь можно «прикоснуться». Вот так нужно «прислушиваться». Вот это «вкус», опять-таки, совсем другое дело. Вот это, Клейд, называется «цвет», а вот это – «запах». Мир надо исследовать руками и пальцами, а не ртом; впрочем, когда он сидел на трехногом табурете у очага в Большой комнате, огонь трогал его и дарил тепло без всяких пальцев. Огонь был хорошим, но в то же время опасным, и надлежало оставаться сидящим на табурете, ни в коем случае не приближаясь к пламени, что он и делал, заодно слушая доносящиеся из-за двери зимние голоса.

«Даже его имя – Клейд. Ты когда-нибудь слышал, чтобы кого-то так звали?»

Это была Ида, которую он мог слышать хоть с открытой, хоть с закрытой дверью, потому что у нее не было языка, и звуки, которые она издавала, проявляли себя только в его голове.

– Если хочешь, вини Цветочка – это был всего лишь первый набор звуков, который он издал. Однако мальчик уникален. С какой стати у него должно быть имя, побывавшее в употреблении?

«Но мы делаем его чересчур уникальным. Ты же видел, как он все путает. То слышит всякое, то не слышит. Нам не следовало соглашаться и идти в это заведение святого Альфеджа…»

– Тебя послушать, Ида, так у меня был выбор. Чего бы ни хотела Элис Мейнелл, она определенно не собиралась позволять Клейду жить обычной жизнью. Ты ее не знаешь, Ида, – по крайней мере, не знакома с нею по-настоящему. Она…

Тут речь Сайлуса – а Клейд заметил, что в последнее время он старается как можно больше слов произносить ртом, пусть это и неудобно и к тому же от этого лицо обдает теплым дождем, – превратилась в песню, и смысл песни Клейд не понял, потому что она была такой же сердитой, странной, опасной и притягательной, как пламя в очаге.

«Мы не можем отказаться от него, Ида…»

«Просто я… иногда впадаю в отчаяние. Хотя очень сильно его люблю. Пусть даже у нас нет выбора».

– Мы должны стремиться к практичности. Это самое важное. И, вероятно, самое трудное. Кто знает, что принесет будущее, но он – его часть.

«В конце концов, кому он нужен сейчас?»

– Он совершенен. Он уникален, и он наш. Он действительно Избранный. Сожалеть слишком поздно. Подумай о том, как сюда попали мы с тобой, Ида…

Многое из этого и многое другое не имело для Клейда особого смысла. Но мир рос, и он тоже, и ему надо было учиться. Учеба на вкус отдавала пауками и пылью. Для нее даже отвели особую комнату, расположенную высоко в дальнем углу Большого дома, где бук стучался в окна, а летом можно было услышать, как чирикают птенцы ласточки, разучивая свою часть песни.

– А теперь послушай. Произнеси это медленно. Не торопись. «Меня зовут Клейд».

Клейд так и сделал, но Сайлус покачал головой. Он растянул губы в улыбке, однако Клейд почувствовал, что ему грустно.

«Нет…»

– Не хочу, чтобы ты говорил так, как говорю я, Клейд. Открывай рот как следует. Ты не должен бормотать или плеваться.

«Но ведь…»

– Знаю, знаю. Я сам виноват. Уж таким я стал после преображения. – Серость в глазах Сайлуса поблекла, песня в его голове утихла. Другие аспекты песни – пение птиц, постукивание букового дерева – окружили Клейда. Ида бродила по саду, и он знал, что она прислушивается. Или не прислушивается – потому что для того, чтобы слушать, надо было использовать уши; лишь часть песни представляла собой звук. Так что, возможно, Ида вообще не слушала.

– Я думаю, ты должен выражать свои мысли вслух… – проговорил Сайлус.

«А может, и нет. Наверное, так мы еще сильнее запутаемся».

– Говори, как будто подражаешь Иде. Которую слышишь в своей голове.

«Столь же четко».

– Стало хоть чуть-чуть понятнее?

– Да.

Ида в Саду отломила сухой побег ворсянки, и плоть растения слилась с ее плотью.

«Да».

Потом стало проще. Клейд должен был издавать звуки ртом, а не внутри собственной головы. Как поющая птица, да, хотя мы и не птицы, Клейд, мы Избранные, мы Дети Нового века. Нельзя класть камешки в рот, какими бы они ни были прохладными и сладкими на вкус, и тайком облизывать оконные стекла тоже нельзя.

Затем, с приходом весны, появились порхающие штуковины, которые пахли, как угол дома, где бугрились стены и просачивался дождь. Штуковины, которые Ида держала в сомкнутых неуклюжих ладонях или клала на шершавые колени и подолгу разглядывала. Они назывались «книги», и да, Клейд, это буквы, слова. «Они – особая часть песни». С наступлением лета коровы вырвались в Сад, и Фермеры убежали вместе с ними – мычали и чавкали среди мушиных облаков, топтали крапиву, пока не пришли Кузнецы и не прогнали их ручищами-лопастями, все еще раскаленными после Кузни.

Летом все шло просто замечательно. Летом они с Идой сидели на старой скамье, и в жарком воздухе порхали бабочки. Лето предназначалось для книг. Летом он учился читать. Ида тыкала черным пальцем в зернистые картинки. «Корова». «Птица». Затем «собака» – все равно что «кошка», но он ее не видел, пока Ида не показала. Как они смеялись, когда она заставила собаку возникнуть у него в голове и завилять хвостиком! Да, он скоро запомнил все эти штуки и особые формы, которые они приобретали, стоило раздавить их, словно мух, между так называемыми «страницами». Но… «мужчина», «женщина»? Ида, что в этих словах такого грустного? И как пишется «Избранный»?

Задолго до того, как Клейд узнал, что такое выражение на самом деле существует, он сделался «заядлым читателем». На самом деле, он был заядлым во всем. Он вбирал в себя все подряд, не только камешки, ведь «заядлый» – тот, кто со страстью отдается любимому занятию. Он поглотил Большой дом. И чердак, где солнечные лучи пронзали дырявую крышу. И Сад до самого Леса, где обитали Осененные, но не дальше. И длинное пространство, называемое Проезда Нет, ведущее в одном направлении к Кузне, а в другом – в никуда.

Он любил сидеть в сводящем с ума жаре Кузни, среди пыхтения мехов, криков и грохота. Кузнецов было двое, оба с плоскими красными физиономиями, широченными плечами, бряцающими серыми руками со следами ожогов, но с тем же успехом мог быть и один. Когда раскаленный металл погружался в одну из больших бочек с водой, чья поверхность была покрыта красивой пеной, возникали некие образы, и Кузнецы сливались друг с другом, растворяясь в жарком воздухе, сиянии и клубах пара. Удары их молотов сопровождались громкими звуками, но слова, что срывались с их губ, совсем не походили на вычитанные Клейдом в книгах или те, которые он сам должен был произносить. Ида объяснила, что они «неустанно читают заклинания, которые выучили, когда были подмастерьями», и это означало некую загадочную и далекую часть песни, пока что непостижимую.

В уголке за Кузней, рядом с тем местом, где журчал и гремел Непроходимый ручей, Клейд обнаружил очень большие листы со словами, которые каким-то образом вырвались из книг, что показывала ему Ида, а потом были сложены, связаны и сплющены, и в них обжились мыши, пометили мышиными пятнами и запахами. Клейд, зачарованный побуревшими страницами, прокладывая путь через дырки и помет, узнал множество новых слов про существ, именуемых «женщины» и «мужчины», – Ида, Сайлус и Цветочек называли их Потусторонними, если хоть как-то называли, и говорили, что они не Избранные. С ними случалось нечто под названием «рождение». И еще «бракосочетание». У них были какие-то «гильдии». А также «смерти». Некоторым Потусторонним нравилось, когда их раскатывали в картинки и помещали на страницы, в точности как мух и собак. Они всегда были красновато-коричневыми – Клейд прочитал на одной банке, что такая краска называется «железный сурик», – и выглядели так, словно на них помочились мыши, даже если ничего подобного не произошло.

Он понял, что Айнфель – это определенное место, и существовали другие места, расположенные далеко, с названиями вроде «Лондон», «Престон» и «Бристоль», где Потусторонние то ли складывались в штабеля, как кирпичи в стенах многочисленных зданий, то ли кишели, словно мокрицы, которых можно было обнаружить, отодрав кусок стены Большого дома, пока Сайлус чем-нибудь занят. Куда ни сунься, всюду Потусторонние.

Еще был грузовик. Каждый десятисменник он приезжал по Проезда Нет из ниоткуда и останавливался на Скотном дворе возле Нового амбара, где жили кошки. Спереди у грузовика имелось что-то вроде лица с глазами, которые зимой горели, словно в них попали крошечные осколки солнца, а в другое время года оставались абсолютно безжизненными. Он фыркал и клохтал, а на боку можно было прочитать написанное большими буквами: «Я. Сурик. Тонтон. Поставщик бакалеи». Итак, Клейд притаился в зарослях сорняков на дальнем краю мощеного двора и смотрел во все глаза, как машина выставила крыло, словно жук на солнцепеке, а потом изнутри вышел Сурик. Впрочем, он не весь был суриковый. Лицо у Сурика местами оказалось ярко-красным, а на голове росли редкие рыжеватые плети, по которым он то и дело водил рукой. Глаза у него тоже были красные, и немножко белые, а также голубые. Подбежали кошки, замурлыкали, стали крутиться у ног Сурика, обвивая их хвостами, а он что-то ворковал зверькам, уделяя им все свое внимание без остатка. И надо же было такому случиться, что Сурик подвигал губами, пока гладил кошек, заклокотал, провел языком по зубам, а потом повернул голову и изверг сияющие струйки, которые, поблескивая, вспучились на булыжниках и повисли на сухоцветах. Сурик был до того суриком, что из него сочилось что-то суриковое.

Клейд придвинулся ближе. Потрогал суриковое вещество, понюхал и попробовал на вкус. Что-то резкое, терпкое, теплое. Больше похожее на краски, которые он иногда размазывал на клочках бумаги, пытаясь изобразить «собак», «кошек» и «коров», чем на то, что можно извергнуть из собственного рта. Сурик вытаращил глаза. Потер макушку.

– Чтоб мне…

– Здрасьте, – сказал Клейд, гордый собой. – Я Клейд.

Суриковый язык Сурика облизал его суриковые губы и передвинул что-то суриковое, что он жевал, от одной суриковой щеки к другой. Песня кружилась и вертелась вокруг него, закладывая лихие виражи, но ей так и не удалось проникнуть внутрь. Он был как валун посреди Непроходимого ручья.

– Клянусь славным Старейшиной, – сказал Сурик своим голосом-без-песни, унылым, как выкрашенные суриковой краской ворота амбара. – А ты не слишком ли юн, чтобы быть одним из них?

– Но я Избранный. А ты нет.

– Не то слово… Ты у нас пацан, верно? – Сурик присмотрелся к Клейду, сощурив глаза и не двигаясь с места. – По виду и не скажешь. Мамашу, значит, зацепило? Вот бедолага…

Затем пришла Ида, и еще Сайлус, потом Кузнецы и Охотник, а также несколько Избранных из Дальнего поселка, которые были в силах помочь. Сурик раскрыл большие крылья в задней части грузовика. Изнутри появилась всякая всячина: капуста, мешки с сахаром, мукой и моретофелем, но в основном консервы и даже новые книги, которые Ида прижала к груди, и песня вокруг нее на какое-то время вспыхнула, словно глаза машины, которые назывались «фарами», и питало их «электричество», которого в Айнфеле не было, но в мире Потусторонних оно имело огромную важность.

Ида усадила его на табурет у камина в Большой комнате и разложила вокруг газеты, на которые мыши еще не успели покуситься. Она погладила его по спине, и прикосновение ее рук походило на прикосновение веток. Песня внутри Иды всегда звучала одновременно радостно и печально. Взмывая к самым высоким нотам, она напоминала ему ту часть песни, что доносилась от Осененных из дебрей Леса, потому что была такой же одинокой и мощной. Когда Ида взяла в руки штуковину из двух соединенных частей, называемую «ножницы», Клейд понял, что ей трудно их не выронить их своих причудливых пальцев.

Щелк-щелк, звучала песня, и воздух шелестел вокруг головы Клейда, щекотал его шею. В песне было что-то еще, что-то из воспоминаний Иды, как кусочек лета, украденный фарами Суриковой машины. Клейд сидел на прежнем месте, однако Ида стригла не его волосы – «живое» и «мертвое», запомни разницу, но уж его-то волосы точно мертвые, иначе от ножниц было бы больно, – а чьи-то другие, в другой комнате, и у волос был цвет самой памяти, то есть цвет солнечных бликов на сияющих золотистых кудрях.

«Мне так жаль, Клейд. Все в тебе заставляет меня думать о…»

«Не надо грусти и сожалений». Тут он опомнился и продолжил вслух:

– Скажи мне, Ида. Мне интересно. То, о чем ты думаешь, находится По ту сторону? – Он вспомнил одну из многочисленных этикеток, которые пристрастился читать, если попадались какие-нибудь банки. – Это на Фладгейт-стрит, в Деритенде, где делают порошок для «Заварного крема Альфреда», лучшего друга каждой хозяйки, готовящей ужин?

Ножницы замерли, и он услышал перезвон – это был смех Иды, хотя печаль, скрывавшаяся за ним, никуда не делась.

«Нет, Клейд, не там. Я думала про одно местечко в Йорке. Не то чтобы это имело значение. С таким же успехом оно могло быть и в Африке…»

И вот он сидел, и ножницы щелкали, щелкали, и на стенах Африки появились растения, похожие на те, что творил Цветочек, но нарисованные на бумаге, и форма окна, а также запахи и звуки, проникавшие через него, полностью изменились. Эта часть песни совершенно не походила ни на одну из тех, что доводилось слышать Клейду. Рычание и шелест, пропитанные дождем, – все это было какое-то «уличное движение». Много-много голосов, и Ида смеялась другим голосом, который все же напоминал ее собственный, и гладила его мягкими пальцами, теперь уже одной рукой, пока другой отстригала золотистые пряди.

– Осторожнее, осторожнее, а не то я отрежу тебе уши…

Звучало одновременно похоже и не похоже на нее.

Пощелкивание ножниц, присутствие Иды здесь-и-сейчас и в далеком месте под названием Йорк – все это вызывало сладостное беспокойство. Щелк-щелк! То, как она окинула Клейда взглядом, когда ножницы замолчали, а волосы красиво рассыпались вокруг, пробудило в нем ощущение чего-то бесценного и рокового. Заболели глаза, горло и живот, но Ида окружила его собой, теплая, как солнце, и холодная, как луна, и такая огромная, что на мгновение сделалась похожей на самого необузданного из Осененных, и не было в ней ничего, кроме песни. Клейду почему-то захотелось прильнуть, ощутить нечто большее, чем прикосновение рук, похожих на ветки. Он завидовал книгам – Ида их прижимала к себе! – и хотел, чтобы она стала мягче, светлее, щедрее. Ида была хорошей и такой же красивой, как все Избранные, но он желал, чтобы она стала кем-то другим.

Рука с ножницами опустилась.

«Что ж, думаю, с этим покончено».

Она сгребла газеты, скомкала их вместе с обрезками волос неуклюжими пальцами и бросила в камин, который дохнул в ответ резко пахнущим дымом.

Наступила зима. Дождь барабанил в окна. Вглядываясь изо всех сил, Клейд видел, что в каждой капле поместился Сад целиком, вплоть до мерцающей тьмы Леса.

– Это оптический эффект, – сказал ему Сайлус. – Преломление света.

– Как в зеркале?

Пауза. Кап-кап-кап, не унимался дождь.

– Ах, но ты же ни разу не видел зеркало. У нас в Айнфеле их нет.

– Но По ту сторону, у суриков, их много?

Водосточные желоба захихикали.

– Думаю, да. Но они не сурики. Клейд, мы ведь тебе это уже объяснили. Мастер Сурик – просто один конкретный бакалейщик, который привозит нам кое-что из провианта. Сурик – это еще и краска, просто случайно получилось, что у бакалейщика именно такая фамилия. Мы называем людей, которые живут за пределами Айнфеля, в городах вроде Бристоля или Тонтона, Потусторонними. Но лишь потому, что они живут по ту сторону, а мы – по эту. Понимаешь?

– Да. Еще есть Йорк. И мы – Избранные.

Кап-кап-кап. Хи-хи-хи. Всматриваясь в темнеющее стекло, Клейд видел отраженное в нем лицо Сайлуса, подернутое рябью и искаженное, как луна среди туч. Он почти разглядел и свое собственное.

– Это верно. Не брызгай слюной во время разговора, Клейд, – я думал, мы и это уже объяснили.

Дождь и перестук капель продолжались день за днем, и Ида бросала в камин в Самой большой комнате отсыревший уголь, из-за чего все вокруг затянуло дымкой. Клейд помогал на кухне. Иногда Иду одолевала забывчивость, она просто замирала посреди светящегося марева, ее песня затихала и втягивалась вовнутрь, словно завитки дыма. В такие моменты ему приходилось напоминать ей о делах и о том, как их делать. Она снова подстригла ему волосы, и на этот раз отвлеклась, действительно задела ножницами ухо. Клейд был поражен. Внутри он был алый, а не суриковый – впрочем, он же знал, что Избранный, и теперь понимал разницу между мыслями в голове и словами, произнесенными вслух. Кап-кап-кап, не умолкал дождь, а водосточные желоба знай себе хихикали, и тут вдруг раздался ужасный грохот: крыша вознамерилась сойти по ступенькам, и дом наполнился небывалой песней, выражавшей себя через скрежет и стон.

Пришли кровельщики, чтобы починить крышу. Клейд, к тому времени прочитавший множество объявлений о «Строительных услугах» в старых номерах «Бристоль Морнинг Пост», был чрезвычайно взволнован. Он наблюдал из зарослей чертополоха на дальней стороне Проезда Нет, как они вытаскивали лестницы из своего фургона. От горящих штук у них в губах поднимался дымок. Когда одну штуку выбросили, Клейд прочесал мокрую траву. Нашел короткий влажный белый обрубок, понюхал и со знанием дела кивнул: эти гильдейцы, вне всяких сомнений, сурики.

Он прислушался к их голосам, к этим песням-без-песни.

– Вот же угораздило, да? Тройная оплата в пятисменник. Всего лишь крыша, хе-хе. А того типа видели? Господи Иисусе… Что за дыра! Никогда бы не поверил, что здесь кто-то живет. И еще твари в долбаном лесу. Летает этакая дрянь, как белье, удравшее с веревки…

– Прошу прощения.

Кровельщики смотрели на него со своих лестниц, на их лицах застыли ухмылки, обнажавшие зубы, которые казались еще ярче и острее, чем у Охотника. Потом один выплюнул их себе в руку, и Клейд увидел, что это металлические штуковины – так называемые «гвозди».

– Я хотел спросить, не из Франдонов ли вы, что из Фримли, которые предлагают услуги всевозможным гильдиям по разумным ценам, с бесплатным расчетом стоимости, – сказал Клейд, довольный тем, что вызубрил объявление и ни разу не брызнул слюной, пока говорил.

– Чего?

– Я хотел…

– Тьфу. Ты один из них, да? Маленький ублюдочный тролль. Эдди, твое мнение?

Другой кровельщик по имени Эдди посмотрел на Клейда, распластавшись с молотком в руке на заново уложенной части сланцевой кровли.

– Да ну, не может быть. Ты глянь на него.

– Но… смотри-ка, на запястье… Отметины нету. Сдается мне, он уже достаточно взрослый для Испытания.

Клейд тоже опустил взгляд, изучая грязно-белую кожу там, где вены достигали ладоней, а затем поднял руки и продемонстрировал двум кровельщикам, балансирующим на мокрой крыше под плачущим зимним небом.

– Может, ты и прав. Ну, знаешь… все эти байки. Ублюдочные подменыши на самом деле крадут наших детей, мать их за ногу. Вот погоди, я расскажу Ширли…

Мужчины, отвернувшись от Клейда, вновь занялись своим трудом в небесах и вскоре после этого закричали ему, чтобы убирался прочь, долбаный урод, потому что внизу небезопасно. У обоих с внутренней стороны левого запястья, как заметил Клейд, были одинаковые ранки, как будто они поранились, когда стригли волосы или стучали молотком. Позже он заметил, что у Сурика и других доставщиков были такие же ранки. Он затеял эксперимент – щелк-щелк ножницами, и вылилось еще немного красной дряни. Тут появился Сайлус и заплевал Клейду все лицо, снова и снова повторяя, что так делать нельзя и употреблять подобные слова тоже нельзя. Потом велел убираться прочь, а позже пришел извиняться и сказал, что иногда забывает, как все сложно.

– У Потусторонних, – начал он, – есть Отметина на запястье, которая показывает, что они не Избранные. У нас ее нет – или была, но мы ее утратили. И они не называют нас Избранными, Клейд. У них для нас плохие слова. Вроде тех, которые ты использовал. «Тролли», «монстры» и иногда… пусть это и не слишком грязное слово, они бывают разными… «подменыши». Они нас боятся, и именно поэтому кровельщики разговаривали с тобой таким образом.

– Эта Отметина… откуда она?

Долгая пауза. Песня звучала на удивление тихо и в основном состояла из запаха новой крыши, струганого дерева и необработанного камня.

– Отметину оставляет эфир, Клейд. Это то же самое, что делает нас Избранными.

– На что похож эфир? На электричество?

Сайлус задумался. Черты его лица были гладкими, как фарфор.

– Будет лучше, если я покажу тебе все, чем эфир не является, прежде чем помогу понять, что он собой представляет. В конце концов, пришло время тебе узнать побольше об этом мире…

Сайлус показал ему так называемые «карты», которые Клейд раньше видел в объявлениях в газетах – «Как найти наш демонстрационный зал», – но никогда по-настоящему не понимал. Голубым была обозначена вода, и ее оказалось очень много, а зеленым – и да, Клейд, суриковым тоже – нарисовали сушу. Клейд прикоснулся пальцем к тому месту, на которое указывал черный ноготь Сайлуса, то есть к Айнфелю, затем перевел взгляд на окно, в которое стучался бук, чтобы посмотреть, не покажется ли палец из-за облаков. Сайлус рассмеялся.

«Ну ты даешь, Клейд…»

Клейд полюбил карты. Голубую воду, которую нельзя пить, потому что в ней слишком много соли. Больше всего ему нравились карты, на которых вся страна, в которой они жили, – то есть Англия – выглядела крошечной. Ему нравилась залитая светом огромного солнца Африка, такая жаркая и яркая, но с темным сердцем. Люди там тоже были суриковые… ну вот, Клейд, ты и меня запутал. А помнишь, когда ты спрашивал об электричестве, я сказал, что в Айнфеле его нет?

День был теплым, окно кабинета оставили открытым, и песня полнилась птицами, вившими гнезда, и мхом, растущим на новой части крыши. Сайлус удовлетворенно вздохнул. Его глаза заблестели.

– Это, Клейд, первое, что мне показали, когда я учился на электрика. Несмотря на все, что произошло с тех пор, я до сих пор помню. – Он достал красивый и тяжелый стержень из какого-то «янтаря» и, шепча, потер его тканью, которую назвал «шелком». – Итак. Смотри, что получится, когда я проведу им над этими клочками бумаги…

Клейд ахнул от изумления. Они поднялись и заплясали, как снежинки.

Клейд попробовал пойти в другую сторону, по Проезда Нет, где сквозь плиты пробивались тонкие деревца и встречались поваленные штуковины, называемые «фонарными столбами». Он чувствовал, как жизнь и краски утекают прочь, и в конце концов увидел вдалеке густую изгородь из пираканты, а за изгородью – окутанные дымкой холмы По Ту Сторону, уходящие вдаль и утыканные шестами, к которым были привязаны веревки, словно мир ими прошили, а иначе он бы мог развалиться на части. Он стоял, затаив дыхание. Песня едва слышалась в нем, и ему было жаль этих серых, этих суриковых, этих Потусторонних, вынужденных жить в пустом мире, который они сами создали. Да, он им сочувствовал, но в то же время был очарован.

На дальнем краю леса располагалось Место Встречи. Оно напоминало газету-до-того-как-на-нее-помочились-мыши, то есть было серым и плоским, окруженным обширным газоном, который Мастер Косарь – тот, с кем лучше не встречаться, – выходил подстригать летними вечерами, и его руки-не-руки вертелись роями мошкары в трепещущих сумерках. Здешняя песня была подобна течению воды зимой, когда Непроходимый ручей покрывался льдом и Клейда носили через него на руках. Итак, он вошел и вдохнул запах Места Встречи, который был всепоглощающим, но в то же время никаким. Дрожа от возбуждения, Клейд с шумом помчался по коридорам.

Иногда в Место Встречи приводили людей – Избранных или Потусторонних, Клейд; такие вещи не всегда важны. Но это всегда означало, что с ними случилось Плохое. Как-то раз принесли существо под названием «дитя», похожее на котенка, который родился у кошки; какой-то Потусторонний оставил его у ворот. Оно испоганило чистые коридоры Места Встречи своим лишенным песни мяуканьем и неприятным сладковатым запахом. Клейд его разглядывал; когда оно затихло, потыкал – и дитя опять заверещало; выкрутил запястье, проверяя, относится ли это создание к Избранным. Ничего не узнал наверняка. Но ему не понравилось, что вокруг собралось так много Избранных: даже Охотник принес куски мяса, красно-синие и кровоточащие, – оставил на крыльце Места Встречи, где их и нашли утром, и Ида велела все выкинуть и вымыть ступеньки. Ему не понравилось, что изменилась песня Осененных в глубине леса.

У дитяти было личико, затянутое перепонками из плоти, и только один глаз – судя по всему, слепой. Само по себе, Клейд, это не указывает на Избранного. Просто иногда существа рождаются неправильными, как те котята, которых Сайлус собрал в мешок и бросил в бочку Кузнецов, сказав, что так будет лучше. Дитя тоже долго не протянуло, ну и то славненько, пусть Сайлус и рассердился на Клейда, выразившего свое мнение вслух, а ведь Клейд даже не употребил слов вроде «сука», «ведьма», «чудище» или «ублюдочный долбаный подменыш».

Затем появился тот, кого Клейд назвал Ныряльщиком. Судя по тому, что он успел увидеть, вновь прибывший походил на картинку из «Бристоль Морнинг Телеграф» с изображением гильдейца, одетого в громадный водолазный костюм, увенчанный латунным шлемом с иллюминатором, хотя в случае Ныряльщика это была часть тела, будто его изначально сотворили из прорезиненного полотна, латуни, стекла, окровавленной плоти и кожаных ремней. Ныряльщик, как узнал Клейд, не имел никакого отношения к морю и на самом деле был каким-то эфирным работником. Бедолага происходил из близлежащего местечка под названием Инверкомб, где в него попало так много вещества, что он светился ночью и излучал тьму днем – это называлось «дивоблеск». Клейда предупредили, что к нему нельзя приближаться, – «Тебя это особенно касается, Клейд!» – но он все равно прокрался к Месту Встречи и заглянул через неплотно закрытую дверь в дрожащий мрак, где Ныряльщик лежал на койке, истекая жидкостью и с трудом дыша через иллюминатор, а Цветочек пытался песней успокоить боль. Вокруг парили темные и светлые завитки газа, похожие на клочья Осененных.

Клейд обрадовался, когда Ныряльщик оставил их, чтобы упокоиться под землей, и Место Встречи вновь опустело. В коридорах царило ощущение бесцельности, напоминавшее ему о газетных объявлениях по поводу Дней открытых дверей, которые, как ему теперь подсказывали даты, устраивали в гильдиях давным-давно. Он часто приходил туда побродить, если не сомневался, что поблизости никого нет, и приносил банки с новыми напитками, которые ему полюбились, и он всегда просил мастера Сурика привезти еще в своем фургоне. Сладость – так назывался напиток, и это было очень точное слово, а еще он был «на основе гореслада», который представлял собой «Продукт Нового века». «Спелая малина», «Медовый апельсин», «Карамельное яблоко» и «Мягкий тоник», а также списки ингредиентов крошечным шрифтом – Клейд любил все это читать, сидя в каком-нибудь коридоре, прислонившись к холодной белой стене. Позже, ощущая во рту потаенную сладкую горечь, он бродил по комнатам, посвященным печальным эпохам, на протяжении которых Избранных заковывали в цепи, бросали в темницы и клеймили крестом с большой буквой «П». Он находил крапчатые гравюры и фотографии Избранных во всем их поразительном разнообразии одновременно успокаивающими и завораживающими. Он экспериментировал – смущенный и взволнованный, совсем как в те моменты, когда разглядывал рекламу «Гигиеничных поясов для чулок и подтяжек для рубашек»[18], – защелкивая скрипучие кандалы на лодыжках и запястьях, но в большинстве случаев они оказывались такими большими, что просто спадали с него.

Потом объявились другие Потусторонние, по причинам, ведомым лишь им, и в той внезапной, необъяснимой манере, которая свойственна живущим в мире По Ту Сторону. И нет, Клейд, они не привезли продукты – уж подавно не привезли эти твои любимые банки. И с ними не случилось ничего Плохого. Иногда они как мы, и приходят, просто чтобы поздороваться, как ты навещаешь Кузнецов. Эти конкретные Потусторонние были из Йорка – оказалось, он совсем не в Африке, но Клейд счел совпадение поразительным и захотел поделиться новостью с Идой, однако почувствовал скорбное волнение ее песни и унюхал угольную влагу ее лица.

– Оставайся здесь, в этой части Места Встречи, – сказал ему Сайлус. – Не попадайся им на глаза, когда они придут.

– С чего это вдруг… Не потому ли, что они считают нас гоблинами и думают, что мы крадем их детей, хотя на самом деле просто оставляют их у наших ворот?

Сайлус задышал со свистом и хрипом. Его взгляд сосредоточился на Клейде, и тот почувствовал себя так, словно заблудился в густом тумане.

«Сейчас нет времени ругаться. Пожалуйста, просто сделай, как я сказал…»

К этому моменту Клейд уже знал, за какими дверями прятаться и по каким коридорам петлять. А еще знал, где расположены окна, куда можно заглянуть. И вот они пришли. Потусторонние. Большие и маленькие, с громкими и тихими голосами, но без намека на песню; и еще они держались друг за друга, как будто почти ослепли или заблудились.

– Давай, Стэн. Ты же обещал.

– Хреновый способ провести бессменник.

Появился Сайлус, а с ним Ида – оба в просторных зеленых плащах с надвинутыми капюшонами, под которыми почти ничего не было видно, словно они стыдились того, что были Избранными.

Потусторонний по имени Стэн издал лающий стон.

– Иисусе, Ида… – проговорил он.

Клейд примерно представлял себе, кто такой Иисус, – одна мертвая и очень важная персона – и знал, что его имя не следует употреблять подобным образом.

«Я не знаю, что сказать. Неужели вы были моими детьми… вы такие взрослые! Я же действительно вас родила? Это ты, Терри, – что бы ни случилось с твоими золотыми кудрями…»

– Господи, не делай этого… не говори у меня в голове!

«Но я не могу иначе. У меня нет…»

Клейд удивился, когда Стэн закрыл уши руками, чтобы не слышать песню Иды. Это не очень хорошо работало даже с обычными звуками и явно не могло помешать Иде разговаривать с кем-то. Но вся сцена продолжалась на удивление долго, сопровождаясь рыданиями и воем Потусторонних, которые производили звуки куда хуже, чем Фермеры во время дойки. Клейду не особенно нравились эти Потусторонние, потому что Ида из-за них чувствовала и вела себя странно. Сайлус все твердил: «Пожалуйста, успокойтесь», но шепелявил сильнее обычного, и вместо слов выходило шипение с брызгами слюны.

В конце концов Потусторонний Стэн вышел, спотыкаясь, из Места Встречи на залитую серым светом красивую лужайку Мастера Косаря. Клейд из любопытства прошмыгнул следом через боковую дверь и понаблюдал из-за угла, как гость вытирал лицо и оглядывал лес, будто увидел там что-то ужасное, хотя в такое время суток не было даже следа Осененных или Охотника. Затем Стэн опять издал лающий звук и начал старательно извергать то, что было у него внутри, и оно поразило Клейда своим обилием и красочностью, учитывая, что из мастера Сурика всегда выходили только суриковые сгустки.

Стэн закончил и вытер рот. Взглянул на штуковину на запястье чуть ниже Отметины – Клейд знал, что это «наручные часы», – и его взгляд снова устремился к главному входу в Место Встречи, чтобы затем упереться в Клейда.

Клейд не двинулся с места. Стэн тоже некоторое время просто стоял, его рот то открывался, то закрывался, и он судорожно глотал воздух, как рыба в Непроходимом ручье, а его лицо еще сильнее покрылось белыми пятнами.

– Милосердный Старейшина, это место еще хуже, чем я думал… – Стэн снова закашлялся, отшатываясь от Клейда, отплевываясь и отхаркиваясь. Затем он вернулся через сияющие двери в Место Встречи, а Клейд спрятался – на этот раз как следует, – и в конце концов Потусторонние ушли. Это был не первый случай, когда у Клейда возникали проблемы с Потусторонними. Он уже знал, что каким бы ни было то качество Избранных, которое вызывало отклик у Потусторонних, ему, похоже, оно было свойственно в наибольшей степени; даже сильнее, чем Мастеру Косарю, а это вам не мелочь какая-то. Обычно Клейда такие вещи не волновали, как и слова, которые говорил ему мастер Сурик, когда привозил очередные баночки Сладости, но сегодня он расстроился, сам не понимая почему. Ида нашла его сидящим на столе в самой дальней комнате Места Встречи, пинающим гулкий металлический шкаф для документов. Настроение у Иды было пасмурное; печаль струилась из нее, как дождь из туч.

«Мне очень, очень жаль. Люди могут причинять та-кую боль. В каком-то смысле Айнфель действительно убежище…»

– А зачем еще нам здесь жить?

Он еще раз с грохотом пнул шкаф.

«Мы все начинаем как Потусторонние, Клейд. Быть Избранным – значит попасть под удар заклинания».

Клейд кивнул. Бум, бабах! – и шкаф наполнился гулкой песней, которая была именно тем, что он чувствовал. Бум! Он знал все, о чем Ида пыталась ему рассказать. Бум! Он уставился на стену. Там были фотографии, но в этой конкретной комнате на них были изображены не Избранные, а так называемые покровители и друзья Айнфеля. Мужчины и женщины. Гильдейцы и гильдейки. Леди и джентльмены. Стэн, Эдди, Мамуля, Терри. Ишь ты, какие имена себе придумали. Вертел он их на вертеле, ублюдков долбаных.

«Когда ты здесь только появился, Клейд… когда мы тебя привезли, мы подумали…»

– Не говори! Не хочу знать!

«Но…»

– НЕТ!

Хотя приближался вечер, в этой комнате было еще очень светло, и лучи солнца, проникая сквозь тщательно вымытые окна, заставляли стекло, под которым прятались фотографии в рамках, испускать такое яркое и чистое сияние, что оно стерло картинки внутри. И куда бы ни посмотрел Клейд, всюду он видел одно и то же лицо, моргающее и изумленное; лицо, которое принадлежало Потустороннему и всегда было таким.

Клейд рос. Клейд тоже менялся, на свой лад. В конце каждой сменницы он помогал мастеру Сурику разгружать провиант – точнее, делал это в основном сам и складывал все в так называемом Новом амбаре, где кошки гоняли крыс. Мастер Сурик, которого звали Яков, теперь охотнее с ним беседовал и реже сплевывал, хотя по-прежнему жевал табак, пусть и по его собственному признанию жалел, что обзавелся этой ужасной привычкой. Клейд мог принимать участие в составлении заказа, особенно в том, что касалось новых рекламных акций и баночек Сладости с изумительными новыми вкусами.

– Все в порядке, – говорил он, пересекая Скотный двор, если видел, что из кабины или из задней части машины выбирается новое лицо. Теперь Клейд умел почти безупречно отличать Потусторонних друг от друга. – На самом деле я не тот, о ком вы подумали…

Он идеально отрепетировал фразу и соответствующую ей улыбку, глядя в стекла фотографий в рамках, висящих на стенах Места Встречи. Он научился в такие моменты общения и взаимодействия приглушать песню внутри себя, чтобы не отвлекаться. Ибо Клейд теперь понимал, что похож не на Ныряльщика, отравленного эфиром, а на того младенца, который мяукал и вонял. Не то чтобы с ним когда-нибудь случалось Плохое, но мать бросила его в каком-то бристольском заведении, и это было почти то же самое, как оказаться брошенным у ворот Айнфеля.

Иногда Сайлус или другой Избранный отправлялись По Ту Сторону. В конце концов, нужно было всего лишь забраться в сверкающую зеленую повозку и запрячь прекрасных лошадей, за которыми ухаживали Фермеры. Тем не менее для Клейда оказалось сюрпризом, когда однажды утром Сайлус пришел к нему, одетый в свой лучший серый плащ, и объявил, что Клейду тоже пора прогуляться.

– Почему?

Сайлус издал звук, заменявший смех.

– Ты же столько газет прочитал, Клейд! – «Я-то думал, сгораешь от нетерпения…» – Надень вот это. – Сайлус держал в своих белых руках еще один плащ.

– Но разве я не… ну, как же они…

– Дело в том, Клейд, что ты со мной. – «Сам видел, как люди реагируют…»

Лошади уже ждали на Скотном дворе, и Клейд порадовался, что у него есть плащ, когда повозка тронулась с места и фрагменты Айнфеля заскользили мимо. Повозка проехала вдоль опушки Леса, выглядевшего темным, уютным и странным. Через лужайку, в центре которой дрейфовало Место Встречи. Сайлус разговаривал с лошадьми. Его песня была сосредоточенной и странной.

– Открой ворота, Клейд. Просто подними защелку.

Скрежет ржавого металла. Удивительно, что Клейд не додумался сделать это сам. Потом он вернулся в повозку, и они оказались По Ту Сторону. Живые изгороди зеленели, длинная и ровная дорога стелилась впереди. Вокруг раскинулись поля. За ними, а иногда и ближе, виднелись аккуратные остроконечные фасады домов. Из-за деревянных ворот выскочила собака. Это была первая собака, как на страницах книг и в мыслях Иды, которую Клейд увидел собственными глазами.

Во время первого и последующих путешествий По Ту Сторону Клейд был поражен тем, насколько там все одинаковое. Вот квадратное поле, и следом – еще одно такое же. Он гадал, как Потусторонние понимают, в какой дом заходить ночью, когда хотят поспать, и каким образом Сайлус понимает, куда сворачивать на этих сбивающих с толку улочках. Песня иссякла, почти оборвалась, и тишина наполнилась топотом лошадей и грохотом колес. Дыхание и сердцебиение, ощущение его прижатых к скамье ягодиц и языка, онемевшего и застрявшего во рту, и отрешенный Сайлус, сосредоточенный на дороге. Появились другие повозки. Скопления домов, с прямыми, не манящими к себе трубами и садами, похожими на крошечные участки поля, такими же квадратными. Окна, опять же, таращились, как стеклянные глаза. Клейд заметил, что одни Потусторонние смотрели на проезжавшую повозку, а другие нет. Одни плевали вслед, вывернув шеи, как Яков Сурик, а другие прижимали маленьких Потусторонних к себе и пальцами рисовали знаки на груди, красными губами изображали фигуры.

Оказалось, что По Ту Сторону можно услышать обрывки песни. Один из первых донесся до него, когда они ехали мимо кузни, которую можно было узнать по дыму и грохоту, а еще по непристойному пению работников – они были кузнецами, но имели лица и руки из плоти, как Потусторонние. Клейд испытал отчаянную тоску по дому. Затем послышались трели и каскады других нот, резких и неожиданных, из так называемых гильдейских чертогов, суматошных мастерских, мельниц и заводов; еще они звучали, когда повозка проезжала под черными шнурами, развешенными тут и там на длинных столбах, – в последних случаях песня всегда была тихой, но бодрой. Клейд склонил голову набок и просиял, увидев еще одну веревку, рассекающую небо между верхушками деревьев. Однако ее песня оказалась иной. Невыразительной, не похожей на собственно песню, и все-таки что-то знакомое в ней слышалось. Он узнал, что существуют две разновидности опор. Одну использовали телеграфисты для передачи сообщений, а другую – электрики, для передачи электричества, и каждая гильдия, поместив свои опоры на эмблему, гордилась ими.

Они добрались до Бристоля. Здесь песня звучала и в зданиях, если это вообще были здания, ибо, оторванные от газетных страниц, приобретшие объем и цвет, они превосходили любые фантазии Клейда. К песне присоединялись обычные звуки – шум, крики, колокола гильдейских домов. Потусторонние кишели здесь, словно мокрицы, сновали по улицам, садились в экипажи и выходили их них, и маленькая повозка из Айнфеля безнадежно затерялась в потоке транспорта.

В тот раз, когда Клейд впервые оказался По Ту Сторону ради того, что Сайлус называл Деловой Поездкой, все свелось к необходимости оплатить множество счетов, возникших в результате деятельности Айнфеля, а также к распределению средств, оставшихся в фондах, учрежденных в начале эпохи. Выбираясь из повозки, Клейд велел себе сохранять спокойствие и не забыл натянуть капюшон. Тротуар вызвал леденящий душу ужас. Тела, локти, запахи. Слова блестящими комочками падали к его ногам. Тролль. Ублюдок. Подменыш. В ожидании, пока Сайлус договорится с теми, кто должен был сторожить лошадей, Клейд вытянул шею, разглядывая петляющие телефонные и электрические провода, а также рекламные объявления из газет, разросшиеся до колоссальных размеров. «Сладость со вкусом снежноягодника». «Водяблоковый пирог мистрис Бесси». Затем последовали темные кабинеты с изукрашенными стенами и потолком, и в затянутом дымом воздухе песня звучала то тяжело, то приглушенно, пока Потусторонние звали бухгалтеров и советовались с машинами, которые располагались одновременно далеко и близко и назывались «вычислительными», – Клейд предположил, что эти штуковины совсем не похожи на двигатель, приводивший в движение грузовик мастера Сурика. Со временем он стал замечать многое в поведении Потусторонних. То, как сидящие за столами люди разглядывали его, когда он смотрел в сторону, и поспешно отводили глаза, стоило ему повернуться. Как у них дрожали руки, когда они предлагали Сайлусу перо, чтобы подписать какой-нибудь документ. Как они дышали через рот, будто спасаясь от крайне неприятного запаха. Как шептали, уходя, те же самые слова, которыми плевались другие Потусторонние на улице.

«Урод».

«Подменыш».

«Колдун».

«Иисусе».

«Господь Всемогущий».

«Тролль».

Сайлус повел Клейда к Клифтонской плотине. Здесь песня была многоголосой: к эфиру и электричеству присоединилась вода. Когда они стояли на смотровой площадке высоко над городом, струи, изгибаясь дугой, падали в глубокую пропасть. На протяжении минут, которые Клейд провел там, он не чувствовал себя одиноким. Песня звучала почти так же громко, как в Айнфеле, но была чище и изящнее, и опоры вереницами удалялись по склонам холмов, и мыслями он удалялся вместе с ними, а кожу покалывало в туманном, наэлектризованном воздухе. Сайлус увлекся обсуждением шуршащих чертежей, и гильдейцы чуть ли не прильнули к нему, их взгляды почти перестали выражать панику. Клейд побрел прочь по гудящему настилу платформы. Осмелился провести пальцами по извивам покрытых росой труб над поразительной пучиной. Он даже позволил капюшону немного соскользнуть с лица, когда посмотрел вниз.

– Глянь, уродская морда.

– Самое уродское в нем то, что выглядит нормальным.

– Интересно, есть ли у него член.

– Ты на второго посмотри. Лицо как череп, но с глазами.

– Старикан Мэнни все утро трясется.

Клейд повернулся на звук.

– Все в порядке. На самом деле я не тот, о ком вы…

– Оно говорящее.

– Ртом то ли дребезжит, то ли ссыт.

– Это что за говор, дружочек?

Двое молодых Потусторонних. Мужчины – точнее, парни, Клейд теперь мог их различать – с закатанными рукавами и инструментами на поясе. У одного за ухом была сигарета, у другого лицо было несколько обезображено красными высыпаниями – хотя он, конечно, не был Избранным. Клейд почувствовал на своем лице частицы их мясного, Потустороннего дыхания. Отступил на шаг. Уткнулся в холодные перила платформы.

Чьи-то пальцы дернули его за плащ. Клейд был одет, но почувствовал себя голым.

– Может, член у него и есть…

– Но он не знает, как им пользоваться. – Рука, которая дергала его за плащ, опустилась. Пальцы сомкнулись на неожиданной части Клейдовского тела и испытующе сжали ее. – Вот бедолага.

– Может быть, стоит долбануть его током. Посмотрим, сколько вольт…

– Не усложняй. Давай просто кинем его за ограду.

– Да запросто.

– А он тяжеленький для твари из фейских чар.

Ощущение того, что он физически окружен Потусторонней плотью, было настолько странным для Клейда, что он не сразу осознал, что ступни больше не касаются платформы, а перила ускользают из-под него. Вскоре он уже почти висел в воздухе, но по-прежнему чувствовал чужую руку в паху, хотя ее там уже не было. Он мельком увидел всю плотину, ее чудесные стены, песню, воплотившуюся в бетоне, бесконечно падающую воду, неровные клочья пены далеко внизу. На самом деле ощущение было противоестественно приятным, и когда раздались крики, а потом его резко швырнуло обратно на платформу, Клейд испытал сожаление. Парни отряхнули его плащ. Просто немного повеселились. Без обид. Но на обратном пути в Айнфель Клейд подумал, что Сайлус и впрямь выглядит таким грозным, каким его вполголоса называли Потусторонние. Он хлестал лошадей поводьями и злился на них.

Теперь Клейд позаботился о том, чтобы получать самые свежие газеты: «Бристоль Морнинг Пост», «Ивнинг Телеграф», «Лондон Таймс» или старую добрую «Тонтон Эдвертайзер», если больше ничего не было. Он читал их от корки до корки, от главного заголовка до судоходных новостей. Он пришел к выводу, что во многих отношениях гораздо лучше понимает Ту Сторону через газетные публикации, чем находясь там на самом деле.

– Не стоило бы тебе покупать эту дрянь, – сказал ему однажды Яков Сурик на Скотном дворе, пока новое поколение кошек вилось у ног, а Клейд тащил ящик с двадцатью банками новейшей Сладости – «Черносмородиновой мечты», – чей вкус уже ощущал во рту, хотя еще не попробовал. – Сплошные химикаты, из-за которых славные бристольцы и те, кто выращивают сахарный тростник на Блаженных островах, остаются без работы.

Вернувшись из амбара за следующим ящиком, Клейд решил, что бесполезно указывать Якову на простой факт: если товар ему не нравится, логично было бы прекратить продажу. Потусторонние были почти как Избранные в своей неспособности узреть очевидное, и он уже сталкивался с реакцией Якова и прочих торговцев на мнение, которое их не устраивало. В конце концов, он оставался всего-навсего подменышем, вдвойне странным из-за того, что выглядел как Потусторонний, – «Делать мне нечего, слушать какого-то долбаного гоблина-детеныша!» – пусть и был Клейдом.

Но ему-то все было очевидно. Сайлус проговорился, что трастовые фонды, учрежденные при основании Айнфеля, не приносят былого дохода. Для Клейда деньги были простым понятием, основанным на логике прибавления одного фунта к другому – или нет, в зависимости от обстоятельств. Он также понимал, что значит падение стоимости акций, и еще – что при снижении прибыли людям неизбежно урежут жалование, а значит, они будут тратить меньше денег, и это в передовицах «Бристоль Морнинг Пост» назвали «порочным кругом». Он понял, как обстоят дела, когда грузовичок Якова неумело перекрасили, и новая надпись на боку гласила: «Высококачественная продукция Гильдии лесоводов». Вскоре ее стерли и ничего не нарисовали взамен. Клейд все понял по шипению Сайлуса о том, что тот едва сводит концы с концами.

Теперь, когда Сайлус собирался в Бристоль, Клейд куда-нибудь удирал. Он сам себе говорил, что гораздо интереснее сортировать припасы – необходимый провиант и более странные вещи – и разносить по тем местам в Айнфеле, где обитали самые призрачные и одинокие Избранные. В солнечную или дождливую погоду он, будто Охотник с добычей, оставлял разные штуки на подоконниках грязных окон, чтобы их оттуда быстренько забрали конечности, отдаленно напоминающие руки, или на опушке леса, где Осененные мелькали, словно лучи солнца, прорывающиеся через тучи во время грозы, оглашая заросли стонами. Клейд тихонько насвистывал мелодию, чего не умели делать другие Избранные. Ну и к чему, в конце концов, ему Та Сторона, когда он про нее знает больше, чем сами Потусторонние? Он был подобен птицам, взирающим на мир с высоты курящегося над трубами дыма на рекламе «Нашей фабрики»; он был подобен Господу Старейшине, который предположительно парил где-то высоко над всеми картами. Клейд насвистывал и шел вперед, абсолютно ничего не боясь. И все Избранные знали, кто проходит мимо; даже самые неистовые из Осененных изменили свою песню. В конце концов, он был уникален. Он был Клейдом.

Иногда появлялись новые Избранные. Некоторые так сильно преображались, что сразу присоединялись к Осененным в лесах или находили пристанище в Дальнем поселке. Другие могли на время остаться в какой-нибудь комнате в Месте Встречи, чтобы там умереть, как вышло с Ныряльщиком, и Цветочек пел над ними, пока их боль не утихала. Но Фэй не была похожа ни на Ныряльщика, ни на других Избранных, которые все были уникальны в той же степени, что и заклинания, сделавшие их таковыми. Несколько сменниц она бродила по окрестностям, волоча за собой лохмотья, оставшиеся от платья из тафты, в котором ее привезли, пока Сайлус не послал Клейда с кое-чем получше.

– Вот, пожалуйста…

Она дернулась при его появлении, словно от испуга, хотя, сидя на корточках на опушке леса, под ветвями, тяжелыми ото мха, наблюдала, как он шел в сумерках по заросшим чертополохом полям.

– Меня послали к тебе с вещами.

Она схватила их, понюхала, попятилась во мрак, а потом ринулась вперед и как будто впервые по-настоящему рассмотрела его своими глазами обезумевшей птицы в силках.

Клейд не привык судить об Избранных по внешнему виду, но все-таки облик Фэй его заинтересовал. То немногое, что было на ней надето, напоминало промокшую от дождя рекламу «Дамских штучек», пусть даже ее шея, плечи и, вероятно, бывшая грудь срослись в неразрывный пирамидальный вырост, переходящий в остроконечный гребень, который торчал из остатков волос. По сравнению с ним предплечья казались крошечными, а на коже под пятнами мха и грязи проступали темные переменчивые завихрения. Как и у сумерек, у нее не было определенного цвета. Возможно, Фэй было суждено вскоре присоединиться к Осененным, обитающим в холоде и под дождем. Возможно, ее ждала смерть. Так или иначе, Клейд захватил с собой немного еды – банку вязкого моретофеля в таманском кетчупе, с этикеткой «Лучшая из всех марок». Он протянул угощение.

– Тебе надо…

Выхватив консерву, она скрылась среди деревьев.

Но на следующий вечер вернулась на то же место. И через день опять.

– Что это за место? Гадес?

– Это Айнфель. Ты, конечно, слышала о нем?

Фэй рассеянно прожевала еще один кусочек моретофеля и стряхнула крошки своими грязными ручками. Одежда, которую она нацепила, – старая и новая – едва прикрывала тело. Клейд видел, что даже по меркам Избранных между ног у нее совсем не то, что у него.

– Ты можешь говорить, не произнося слова?

Фэй покачала головой с набитым ртом. «Я не понимаю…» Некоторым это было не под силу. Ида сказала, что вспоминать – или не вспоминать – для Избранных труднее всего. День за днем он приносил разные штуки в то место на опушке, где Фэй, похоже, поселилась. Драные одеяла из фургона с вещами, отданными на благотворительность. Гофрированный лист и столбики ограды, чтобы соорудить укрытие от дождя. Гвозди, чтобы все закрепить. Как только вытащил их изо рта и застучал молотком, Клейд начал насвистывать. В лесу у нее за спиной прорастали колокольчики. Приближалось лето.

– Раньше я жила в Бристоле, – сказала Фэй, ведя себя спокойнее и увереннее теперь, когда они вдвоем устроились в логове под низкой крышей.

– Можешь показать?

Она протянула крошечную руку над одеялом, испачканным мхом. На коже проступили спиральные узоры. Она коснулась Клейда. Он увидел дом, втиснутый среди таких же домов, полный огня, трубочного дыма и сладкого пудрового аромата. На подоконнике стояли вазы, на ступеньках лежал ковер, и гнилью не пахло. На следующий вечер она снова все это ему показала. Клейд пришел, Фэй помогла ему увидеть, и Бристоль оказался ярче газет и лучше того места, которое он видел во время путешествий По Ту Сторону с Сайлусом. Да, он ему куда больше понравился. В «Ивнинг Телеграф» писали о «беспорядках», «локаутах», а еще о «судебных процессах» и «демонстрациях». В передовицах и письмах читателей разгорелись споры по поводу кабального труда, который некоторые называли рабством. Но в Бристоле, куда его забирала Фэй одним прикосновением своих покрытых завихрениями пальчиков, никто ни с кем не ссорился, зато там были поездки на трамвае в солнечные дни и холодные напитки в пивных садах Грин-Латтис. А еще корабли, пришвартованные у набережной Святой Марии и покрытые трепещущими лесами, ярмарка Горам и сладкая вата, чей вкус Клейд ощутил во рту, хотя никогда в жизни ее не пробовал, и она оказалась едва ли не лучше самой Сладости.

«Да…»

Пока поля чертополоха бурели, Клейд осматривал амбары и заброшенные дома в поисках вещей, которые могли бы сделать логово Фэй уютнее, и добрался до места в конце Проезда Нет, где когда-то стоял и смотрел По Ту Сторону. Лишь холмы и деревья, а вдали – намек на море. Ничего не изменилось, кроме времени года и очертаний облаков. Телефонные линии подходили так близко к живой изгороди из пираканты, окружающей Айнфель, что могли бы и проникнуть внутрь. Сайлус сказал ему, что когда-то так и было – и даже есть, причем провода идут под землей, а подключены они к заброшенной будке в лесу. Достаточно приблизившись, Клейд даже чувствовал и слышал характерный скрип, как будто где-то далеко скрежетали дверные петли. Он рассмеялся от души, вообразив, каким мог бы стать мир, если бы Та Сторона и Айнфель объединились, как в грезах, что дарила ему Фэй.

– А ты уверен, Клейд, – спросил Сайлус, – что не беспокоишь ее?

«Ты должен помнить, – прибавила Ида, – что вспоминать трудно».

Они испытывали и другие серьезные сомнения, умудряясь скрывать их от Клейда даже внутри своей прозрачной песни. Но он помогал Фэй проживать жизнь заново, и она, несомненно, в этом нуждалась. Они были проводниками друг для друга. У них были пикники и лучший сидр из Нейлси. Фонари, развешанные над Грином, а над ними – мерцающие звезды, и все вокруг покачивалось в такт гулкой мелодии духового оркестра.

Лето было в разгаре, и вдали маячила осень. Насвистывая, держа под мышкой очередной кусок брезента, предназначенный для защиты от дождя, когда тот неизбежно случится, Клейд пересек мерцающие поля и постучался в гофрированную стенку убежища Фэй. В этом не было особой необходимости, потому что она всегда пряталась в этом темном закутке, который он соорудил для нее рядом с летним лесом. На жару она обращала не больше внимания, чем на запах.

– Сайлус говорит, тебе надо переехать в Большой дом. Там полно свободных комнат.

«Я все еще не знаю…»

Фэй поерзала, почесалась. В ее присутствии сильнее, чем с другими Избранными, ощущалась двойственность: Клейд видел Фэй из песни и настоящую Фэй. Они казались ему почти отдельными существами. И все-таки здесь, под раскаленной железной крышей, он почти узрел молодую Потустороннюю, какой она когда-то была. В форме рук. В тенях, скрывающих изгибы груди и бедер. Когда она его касалась, на ее коже появлялись завихрения, и она дарила ему грезы, но Клейд все сильнее осознавал, что Фэй раньше была женщиной и отчасти ею являлась до сих пор.

«Ты выглядишь…»

Она подалась вперед и коснулась его лица.

«Совсем как человек…»

Она и раньше просила у него зеркало, но в Айнфеле не было зеркал, кроме полированных стеклянных рам для фотографий в Месте Встречи, и Клейд без всяких предупреждений Сайлуса понимал, что Фэй не должна про них знать.

– Раньше я считал себя суриком.

«Суриком? Сурикового цвета? Нет, Клейд, ты бледный, ты темный…»

Ее горячие пальцы прошлись по его волосам, губам, влажным от пота щекам. С удивлением очертили форму ушей. Он услышал собственный тихий смешок.

– Я просто однажды придумал всю эту историю с суриком. Трудно объяснить…

Пальцы цвета облаков продолжали странствовать. Снаружи стрекотали кузнечики, жара в их гофрированной лачуге спадала, и Клейд чувствовал озноб, печаль, теплоту. Ощущение чем-то напомнило те дни, когда Ида стригла его волосы. То же восхитительное чувство, будто он оказался в самом центре песни, но мощнее. Во рту у него возник кисловато-медовый привкус гореслада, а в паху что-то напряглось. Он снова рассмеялся, смех вышел писклявым. Пришлось отодвинуться.

«Прости…»

– Не надо, Фэй. Не извиняйся. Это все я. – «Мой голос… мое тело. Я тоже меняюсь».

«Но у меня возникла идея».

– Да? – Его голос дрожал. – Какая?

«Ты можешь стать моим зеркалом, Клейд».

И она снова потянулась к нему, и Клейд перестал видеть похожее на жабу существо, сидевшее перед ним на корточках среди полуденных теней в вонючем логове. Он узрел взамен заключенную в позолоченную раму и куда более реальную, чем все прочее, молодую Потустороннюю – женщину с длинными и черными как смоль локонами, которые она расчесывала блестящим серебряным гребнем, напевая себе под нос, изгибая алые губы в загадочной улыбке; она как будто испытывала веселое удивление, думая о том, сколько же в мире разной ерунды. Ее плечи были обнажены. На груди плясали отблески пламени. Возможно, за пределами зеркала на ней было что-то надето. Но совершенно не обязательно. Она в любом случае, решил Клейд, была совершенна.

Убогая лачуга на опушке леса смердела.

Фэй отпрянула.

«Это была я».

Сайлус удивился, когда Клейд настоял, что хочет снова побывать на Той Стороне. «Я думал, ты потерял интерес…» Тогда Клейд объяснил, что именно он намерен увидеть, и все удивление Сайлуса прошло. Но он все равно сопротивлялся этой идее.

– Ты читаешь газеты, Клейд. Разве ты не знаешь, что в наши дни в Бристоле небезопасно?

– Там живет полмиллиона человек. Насколько это может быть небезопасно?

– Я даже не уверен, что место, откуда мы тебя привезли, все еще существует, Клейд. И что нам там будут рады.

– Разве не ты всегда говорил мне, что Избранному важно понять, кем он был?

Сайлус склонил голову в ответ, но без особого одобрения. В этой части песни чувствовалась невысказанная усталость, покорность судьбе. И все-таки он согласился. Из-за жары тело Иды высохло и затвердело, как сосновая шишка, и пока Фермеры заводили во двор лошадей и затаскивали тщательно отполированную повозку, Клейд чувствовал, как ей больно в Большом доме. Плащ, который он надевал раньше, оказался ему мал, а этот, попросторнее, вызывал странный зуд. Почему он должен прятаться, ведь он же Клейд, а день такой теплый, и в наряде из толстой ткани неудобно, к тому же тяжело дышать…

Пахло кожей и лошадьми. Разогретым гудроном. Они ехали мимо безмолвных полей, и воздух был плотным и мутным, а вблизи от города в нем появились темные завихрения, порожденные едкими промышленными выбросами. Нынешний Бристоль и впрямь был невыразительным, словно фотография в газете. Непрекращающаяся песня Сайлуса, полная сожалений, также казалась частью мегаполиса и тянулась во все стороны, как сточные канавы и провисшие веревки со стиркой. Солнце померкло, запахло жженым волосом. Люди бежали мимо и вопили, раскачивали борта повозки, стучали по ним. Потом посреди дороги в расступившемся дыму возникли мужчины в форме.

– Стоять! Кто тут у нас… а-а, феечки! Дружище, повернул бы ты назад. Мы не можем нести ответственность за то, что случится с вами, уродами.

Но Сайлус настаивал. Он бросил на Клейда безмолвный взгляд, а потом повозка объехала баррикаду, и лошади с трудом двинулись вперед по битому стеклу и брошенным транспарантам. В конце примыкающей улицы несколько домов горели, кто-то висел на фонарном столбе, подвешенный за шею. Сегодняшняя песня города была мрачной и бесформенной.

Они выбрались на более тихие улицы, где, как ни странно, выглянуло солнце. Теперь перед ними были сады, а внизу, в клубах дыма, виднелся Бристоль.

– Вот оно, Клейд. – Сайлус вытер воспаленные влажные губы. – То место, которое ты хотел увидеть.

Лошади успокоились, но чувства Сайлуса были заразительны, даже когда он скрывал их изо всех сил, и пока они ехали, Клейд понял, что боится. Но теперь вокруг было так спокойно. Они увидели длинную стену, из-за которой торчали колючие ветки розовых кустов, и ржавые кованые ворота с табличкой. Надпись из металлических завитков и нескольких застрявших листьев гласила: «Приют святого Альфеджа для бедствующих гильдеек».

– О нем не пишут в газетах. Это не такое место, Клейд.

Дорожка к дому заросла кустами желтушки и лаванды, окна были закрыты ставнями. Клейду раньше никогда не приходило в голову, что безмолвие По Ту Сторону бывает разным, но здесь оно явно говорило о долгой заброшенности. А ворота были заперты на цепь, соединенную штуковиной, которая, как было известно Клейду, била заклинанием любого, кто пытался их открыть. Чем бы ни занимались здесь когда-то, все явно прекратилось много лет назад.

– Ты не знал, что приют закрылся?

– Мы не поддерживали связь, Клейд. Это было частью сделки… договора.

– Как удобно.

– Раньше было устроено иначе. Девушки приходили в «Альфи»…

– «Альфи»?

– Люди предпочитали так выражаться. Девушки и женщины приходили сюда, если ждали ребенка, которого, как им казалось, они не смогут вырастить. Ты и представить себе не можешь, какую трудную жизнь устраивают Потусторонние тем, у кого есть внебрачный ребенок. Как правило, детей усыновляли так называемые хорошие семьи. Всегда, как и в твоем случае, происхождение ребенка держалось в строжайшем секрете. У заведения была хорошая репутация… по крайней мере, так все считали.

– Моя мать приехала сюда, чтобы родить меня? Как ее звали?

– Я не знаю, Клейд. Весь смысл «Альфи»… был… в том, чтобы дать ребенку новую жизнь. Чтобы он начал с чистого листа. Я думаю, она была горничной в местечке под названием Инверкомб. Я не уверен. Но твой отец, безусловно, из какой-то важной гильдии.

– Они бросили меня?

– Я не знаю. Вполне возможно, оба считают тебя мертвым, если вообще знают о твоем существовании… – «”Альфи” был обителью секретов, Клейд».

– И я один из них?

«Полагаю, можно сказать и так…»

За домом простирался Бристоль, занимавший обширное углубление, затянутое смогом и потому зернистое, как газетное фото. Это было совершенно не похоже на город грез, который показывала Фэй.

– Клейд, много лет назад кое-что случилось. Между мной и одной женщиной. Вельграндмистрис. Я не должен был… мне не следовало с ней сближаться. Но так уж вышло. Клейд, я поступил неправильно. Я предал людей, которые мне доверяли и отчаянно во мне нуждались. Когда становишься Избранным, многое меняется, но сожаление остается прежним. И когда Элис Мейнелл снова пришла ко мне – к нам, в Айнфель, – я обнаружил, что по-прежнему в долгу перед ней, несмотря на все, что она со мной сотворила.

Под пристальным взглядом Сайлуса эта женщина, Элис Мейнелл, понимающе улыбнулась Клейду, и глаза ее были одновременно ярко-голубыми и бесцветными.

– Она попросила, чтобы мы усыновили тебя, Клейд. Я думаю, ты ребенок ее сына, которого звали Ральф и который болел много лет. И у нас действительно не было выбора. Избранные не обладают властью, Клейд, и она щедро заплатила нам за согласие. Члены высших гильдий – это тоже своего рода Избранные, Клейд. С ними нельзя воевать…

Клейд кивнул. Мир, откуда он пришел, был похож на этот взбаламученный город, от которого саднило в горле. Он чувствовал себя побуревшей газетой, под которой копошилось ненаписанное, будто плохие слова, которые он отучился произносить даже в мыслях. Нежеланный отпрыск… разве не таков подлинный смысл слова «ублюдок»? И впрямь глупо было ожидать чего-то другого. Избранные оказались столь же слепы, как и Потусторонние.

«Прости, Клейд. Мне не следовало…»

Они снова сели в повозку и поехали обратно через Бристоль. На одном из сахарных заводов вспыхнул пожар, и у Клейда пересохло в горле, болели глаза.

– Я всегда думал, что Потусторонние врут, – сказал он, – когда говорят, что вы воруете их детей. А что мне теперь думать?

Вернувшись в Айнфель, Клейд тяжело опустился на землю в жаркой духоте амбара. Плащ пропитался запахом бристольской гари. Он его скинул и уставился на коробки с припасами. Он читал их утешительные истории – адреса фабрик и призы, полученные на соревнованиях, – экспериментируя с различными способами выражения своей собственной, пока наконец не свел ее к сухому остатку. «Ты нежеланный ребенок какой-то безымянной служанки, Клейд. Ты зачат, Клейд, каким-то гильдейцем, который, вероятно, даже не знает о твоем рождении». Все эти годы он, вероятно, вел себя мудрее, чем осознавал, принимая осторожность Сайласа. В Айнфеле не было лжи, но и правды тоже. Кошки бродили вокруг него, мурлыча. Рассеянно поглаживая зверьков, он чувствовал, как они впиваются коготками.

Достав консервный нож, который держал здесь же, Клейд проделал треугольные отверстия в крышке банки с «Вишневым восторгом». Поначалу жидкость была теплой и солоноватой, как галька на дне пересохшего ручья, пока наконец сладость не начала ощущаться в полную силу. Он слизнул каплю в уголке рта, провел пальцем по краю банки и протянул его ближайшему тощему котенку, который педантично слизал угощение шершавым язычком. Клейд попытался вспомнить имена, упомянутые Сайлусом. Элис… как же ее… Мейнелл, верно? Выходило, она его бабушка, но Сайлус на эту тему высказывался так осторожно, словно шел по тонкому льду и боялся провалиться, если чересчур задержится на одном и том же месте. Так или иначе, она была из какой-то высшей гильдии; одно из тех лиц, которые можно увидеть на страницах светской хроники. Элис Мейнелл. Звучало почти знакомо. Улыбка, лицо и ее сын, которого, возможно, звали Ральф, и который, возможно, жил в доме под названием Инверкомб, и от которого забеременела безымянная горничная. Клейд нашел еще одну банку – «Спелая малина», – и котята нетерпеливо вились вокруг, пока он пил.

Он уже заметил, что одним из приятных противоречий Сладости было то, что она усиливала жажду. Раньше он всегда относился к своим запасам чересчур бережливо, чтобы поддаваться искушению, но этим жарким вечером оказался во власти безрассудства. Яркие крышки банок манили, суля прохладу, и оставалось лишь проткнуть каждую и поднести теплые металлические губы ко рту. Его собственные губы покрылись клейким налетом. Он рыгнул. Кошки, горячие и пушистые, собрались вокруг. Да. Он был Клейдом, он был песней. Когда банки опустели, он вышел из амбара, спотыкаясь и чувствуя жжение в горле. Небо было цвета «Смородиновой мечты», а закатное солнце скрыли облака цвета «Лимонной шипучки». Он побрел по Проезда Нет. Он был песней, Сладостью и светом. Был самим горесладом, и насвистывал бы мелодию, если бы его губы не были такими липкими. Он пересек заросшие чертополохом поля, над которыми поздние насекомые и ласточки шныряли по невидимым лабиринтам. Постучал – бум-бум-бум! – по гофрированной крыше логова Фэй, а потом присел и заполз внутрь.

Как всегда, она была там: темнеющее пятно в сияющих сумерках.

– Я был на Той Стороне, Фэй. Пытался понять, кто я.

Она почесалась, завозилась.

– Я был в месте, которое Сайлус называет Бристолем. Хотя мне больше нравится город, в который меня уносишь ты.

«И кто же ты, Клейд?»

– Я – история, которую, похоже, никто не удосужился узнать до конца или слишком ее стыдится. Ребенком я прибыл из местечка под названием «Альфи».

«„Альфи“…»

– Слышала о таком?

«Наши школьные учительницы говорили, что мы туда попадем, если будем плохо себя вести. Но я не верила, что оно существует. Не больше, чем я на самом деле верила в Айнфель или Гадес…»

– И вот мы здесь.

«Сожалею, Клейд».

– Нет. – Он покачал головой. Долбаный ублюдочный фейри-подменыш. – Пожалуйста, не надо меня жалеть.

«И я тоже размышляла, Клейд. Я вспоминаю все больше и больше из того, что случилось перед моим преображением».

Крыша весь день грелась на солнце. Теперь, остывая, она скрипела и повизгивала – такие же звуки издавали ласточки, когда пикировали на поля, заросшие чертополохом.

«Хочешь, покажу?»

Мечтая о лучшем Бристоле, чем тот, в котором он побывал сегодня, Клейд позволил Фэй прикоснуться к нему влажными кончиками покрытых завихрениями пальцев и открыл разум навстречу ее песне.

«Сегодня ты другой, Клейд. Не только в том смысле, о котором думаешь сам».

– Я выпил много Сладости.

«А-а… это я тоже помню».

Еще она помнила скопления блеска в комнате, где жила, спала, снова и снова расчесывала свои черные, как смоль, волосы. На протяжении тех долгих часов, пока лоснящаяся щетка поднималась и опускалась, кожа Фэй обретала сверхчувствительность. Она чувствовала искры; потрескивающие всплески ленивого света, зависшие в воздухе. Фэй любила спальню, считая ее своей вотчиной во многих неочевидных смыслах. Картины на стенах, которые она бездумно покупала на рынках, если того требовала душа. Египет, Фула, иные края и эпохи. Зеркало с закругленными краями так ярко блестело в свете абажура с кисточками, что напомнило Клейду о фотографиях в Месте Встречи. Однако прямо сейчас он видел только алые губы Фэй и сияние ее груди, ее волос.

– Ты прекрасна. Ты знаешь об этом?

Фэй покачала темной блестящей головой, но не в знак отрицания. Стало жарко и темно; так жарко и темно, как только возможно, как еще никогда не бывало в логове Фэй на опушке леса в Айнфеле. Видение в зеркале, мягко светящиеся волосы и комната – все исчезло, когда пребывавшее рядом с ним существо убрало руки.

«Прости, Клейд. Я больше ничего не помню… даже к какой гильдии принадлежала. Да, это глупо».

– Произошел несчастный случай, Фэй. Или ты просто допустила ошибку. Вот что нужно помнить Избранному. Такая судьба может быть уготована любому.

«Но все случилось не с кем-то другим. Случилось со мной. Ты не понимаешь. Да и как ты можешь понять?»

Клейд теперь воспринимал лишь звук ее дыхания и сам тяжело дышал; жаркая субстанция, которая не была воздухом, вливалась в него и изливалась. Во рту все еще ощущались привкус Сладости и пудровый аромат ее старой комнаты. Песня теперь была в нем. Мощная, как никогда раньше. И другая. Она вилась и сплеталась, словно бесплотный ветерок выписывал на его напряженных, потных конечностях тайные письмена. Песня – потребность чувствовать, знать, касаться, понимать. Мимолетный образ Фэй, которая повернула голову, строя кокетливую гримасу. Ее изогнутые губы в тот момент, когда она улыбалась собственному отражению.

Клейд заерзал. Он чувствовал то же самое, когда Ида его стригла. И когда подмастерья пытались скинуть его с Клифтонской плотины. И когда взял тяжелые оковы в выставочном зале Места Встречи и примерил их на собственные лодыжки и запястья. И когда подолгу разглядывал рекламные объявления «Дамских штучек» на последних страницах «Ивнинг Телеграф» – те самые объявления, на которых «ткань с изысканной отделкой» туго обтягивала сокровенную плоть. И еще когда тер себя, а потом на ладонь выходило нечто, сперва похожее на чистейший эфир, но на самом деле соленое и плотное, более липкое, чем Сладость.

– Фэй. – На этот раз он протянул руку. – Прошу тебя… пожалуйста, покажи…

Он подался вперед. Фэй отпрянула, задела его крошечными руками. Он их схватил.

«Нет!..»

– Ты не понимаешь.

Он давил, плотно сжимая дрожащие изгибы ее тела, представляя себе одну Фэй и ощущая другую, а потом и третью, хаотичное переплетение конечностей и способов сопротивления, которое намеревался преодолеть. Он видел животных, которых содержали Фермеры. Видел кошек и котов, котят, извлек из газет все крохи, какие были, на тему плоти и ее секретов. Он щупал выступы и впадины.

Фэй сражалась, брыкалась. Ее песня звучала в его голове яростным криком. Только притупляющее воздействие Сладости позволило это вынести. Если бы не жара и тьма, возможно, он бы остановился. Но он не мог. Не мог. Она отползла прочь. Металлическая крыша оглушительно загрохотала.

«Прекрати!»

И вот Фэй предстала перед ним, скрючившаяся в углу, почти нагая. Ее плоть была луной за покровом из облаков. Фэй была Избранной, а он нет, и в ее глазах застыл чистейший ужас. Клейд судорожно вздохнул, у него на миг потемнело в голове. По животу расползалась липкая жидкость.

– Мне так жаль, Фэй. – Он двинулся к ней, желая искупить вину, но ее страх хлестнул, как бич, и покончил с остатками Сладости. Тщетно затыкая уши, спотыкаясь, пробираясь сквозь скопившийся в логове мусор, Клейд заковылял прочь.

Он всю ночь ломился через подлесок. Его руки и ноги были изранены, исцарапаны и ободраны; в какой-то момент начался дождь. Он запрокинул голову и позволил тяжелым каплям наполнить рот, желая, чтобы их было больше и чтобы они все смыли. Во тьме и на заре он смутно слышал голос Сайлуса и песню Иды. Оба безнадежно звали его.

Дождь продлился недолго. Когда предрассветные сумерки рассеялись, Клейд обнаружил, что вновь стоит на краю заросших чертополохом полей. Капли дождя стекали по вмятинам в гофрированной крыше логова, которое он соорудил для Фэй. Клейд заглянул внутрь. Пусто. Фэй ушла, спряталась в глубоком лесу вместе с Осененными. Возможно, именно там ей всегда было самое место.

Стараясь не приближаться к Большому дому и не слышать радостных, звонких криков Кузнецов за работой, Клейд снова побрел по Проезда Нет. Он еще никогда не чувствовал себя таким далеким от песни. Он добрался до того места на окраине Айнфеля, за которым простиралась холмистая Та Сторона, пришитая к живой изгороди из пираканты проводами на опорах. Куда же ему податься? Перейти границу или остаться здесь? Он осознал, что больше всего похож на изгородь, топорную, безжалостную и губительную. Может, забраться на нее, и пусть шипы втыкаются в плоть, кровь течет рекой, пока тело целиком не покроется Отметинами. Золотистые, желтые, зеленые холмы излучали приглушенное сияние. Внезапно земля содрогнулась, по ней прокатилась мощная волна. Всплеск силы, эфира и электричества прошелся с запада на восток с тихим рокотом, заставив телефонные линии сверкнуть, а колосья на полях – склониться.