С наступлением осени Мэрион решила, что наконец-то пришло время покинуть Бьюдли и отправиться в своем плавучем домике[19] вниз по реке. Нолл отнесся к этому с привычным хладнокровием и на следующее утро стоял на причале, засунув руки в карманы белого халата, и смотрел, как она исчезает, даже не потрудившись помахать. У него все должно получиться, если сестра Уитерс немного поможет. В конце концов, он часто говорил – так часто, что Мэрион вечно подозревала какой-то подвох, – что неплохо управлялся с больницей до ее появления. Когда застава на мосту заслонила крышу больницы, где еще смутно виднелась надпись «Комбикорм Мерроу», Мэрион спросила себя, будет ли он ждать ее возвращения.

Городок окончательно скрылся из вида, берега стали выше и покрылись рощицами, в которых зелень легко переходила в янтарь и бронзу. Работая и путешествуя по Северну, Мэрион полюбила это время года больше всего на свете. На морском побережье осени как таковой не было, в отличие от этих краев, где дымок вился над ближайшим поселком лесорубов, сливаясь с серым куполом небес. А сама река стала ее другом, чего она ни за что в жизни не подумала бы о Бристольском заливе и открытом море; впрочем, стоило признать, что друг этот бывал опасным и капризным, способным оставить кого угодно без гроша или даже отправить на тот свет. Да, решила Мэрион, такая жизнь ей по душе. Здесь ей и место, пока все идет так, как идет.

К середине утра она добралась до Стаурпорта. Здесь Северн встречался со Стауром, соединенным с каналами Дадли и Деритенд, через которые можно было попасть на север, к Тренту и Престону, а также на юг и запад, к Темзе и Лондону. Если и существовал город, смотрящий одновременно на восток и запад, то это был он, и вместо плакатов «ДОЛОЙ КАБАЛЬНЫЙ СТАТУС» и «РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ ЗАПАДА», трепетавших по всей Англии, на стенах можно было увидеть лишь рекламу синематографов и танцев; она была уверена, что эти приметы обычной жизни скоро исчезнут. Выбравшись из системы шлюзов, Мэрион достигла более ровной местности, состоящей из полей и городков. Начался Вустершир. В обед она пришвартовалась в Вустере под сенью громадного, как утес, собора и отправилась перекусить, жалея, что больше ничего не сказала Ноллу.

– Мы получили письмо от приходского совета, – сообщила она ему вчера вечером, когда они сидели на причале. – Нашу больницу передают в управление какому-то комитету по чрезвычайным ситуациям.

– Мы можем отказаться?

Она покачала головой, а Нолл продолжил курить сигарету. Ему удавалось оставаться таким же равнодушным ко всем недавним плохим новостям, как и к практической стороне ведения больничных дел.

– Кажется, – проговорила она в конце концов, когда оба уставились на темную журчащую реку, – у меня возникло желание съездить на несколько дней к родственникам.

Мэрион покидала Глостер, слегка повеселев после пирога и светлого эля, минуя проворные флиботы на конной тяге и неторопливых почтовиков, джоуи рядовых трудяг и повсеместные буксиры, волокущие троу с носом, неотличимым от кормы; ей вспомнилась первая встреча с Ноллом. Мэрион порезала правую руку о кабестан, и повезло, что Нолл был на месте в больнице, куда она кое-как дошла от причала, зажимая рану куском брезента, через который просачивалось тревожно много крови. Она вспомнила напряженное, сосредоточенное лицо, с которым он затягивал жгут и зашивал зияющие края раны. Нолл – вероятно, чтобы отвлечь пациентку – еще и расспрашивал Мэрион о работе и о том, чем она занималась раньше. Список оказался на удивление длинным. Временно утратив возможность пользоваться правой рукой, она предложила отплатить ему, наведя порядок в больничных бумагах – которые в основном пришлось выбросить, – а затем стала присматривать за другими пациентами.

Работа ей нравилась, она брала на себя все больше обязанностей. Нолл был бесполезен в том, что касалось людей, денег, да и почти всего, за исключением медицины, в которой демонстрировал истинный талант. Мэрион организовала уборку палат, выкинула старые матрасы, позаботилась о том, чтобы еда была качественной и не пропадала зря. Больницу открыли при одной из церковных миссий, основываясь на благочестивом постулате, согласно которому любой труженик английских водных путей остро нуждался в спасении – впрочем, Нолл охотно сообщил, что сам ни во что не верит, просто берет из собранной благотворителями аптеки то, что способно даровать покой. Мэрион из любопытства попробовала. Она не испытала ничего, кроме тошноты, хотя однажды ночью, когда Нолл предложил перестать валять дурака и переспать, притворилась достаточно окосевшей, чтобы согласиться. Она наслаждалась их физической близостью – два одиночества во многом совпали, – и в больнице дела пошли на лад; фактически теперь заведение в большей степени принадлежало Мэрион, чем Ноллу, и преобразилось почти до неузнаваемости.

Более длительный отрезок пути до Тьюксбери занял у нее весь день. Мосты были похожи друг на друга, словно близнецы. Возовики плелись навстречу. Она тихонько запела, подсказывая двигателю лодки нужный ритм, а потом зажгла фонари на носу и корме. В сгущающихся сумерках, под мостом короля Иоанна и подле слияния с Эйвоном Северн становился необыкновенно широким, и воздух пах иначе. Это было самое дальнее место, куда добирался прилив, и чайки покачивались на волнах в пристани, пока она нащупывала путь шестом во тьме. Мэрион показалось, что в городе намечается праздник, и она успела размечтаться о шарманках и аттракционах на главной площади, однако вместо них увидела, как перед восхищенной толпой маршируют мужчины в мешковатой униформе. Некоторые держали топоры или метлы, собираясь ими вымести лондонских прихвостней и покончить с нежеланным вмешательством в дела Запада. Лишь немногие имели при себе ружья.

На следующий день она отчалила рано утром. День был серее, чем прежде, деревья – краснее. Как только Мэрион добралась до больших причалов Глостера, влияние моря сделалось несомненным. Корабли приплывали по этим каналам из далеких мест вроде Фулы, хотя ей-то с первого взгляда это место показалось расположенным глубоко внутри страны. Будучи береговушкой, она думала, что знает толк в воде и лодках, но приливы в Северне отличались капризным нравом и запаздывали. А вот речные жители вели себя достаточно дружелюбно, особенно заглядывая под кепку Мэрион, чтобы понять, мужчина или женщина спрашивает о работе.

Она работала на простых грузовых лодках. Выходила в рейсы на троу с железом и древесиной. Трудилась бок о бок со шлюзовиками и бурлаками из туннелей, с целыми семьями рабочих и сама по себе. Она стала – невзирая на время, проведенное в больнице, – речной девушкой. На пути от Глостера до Шарпнеса ее суденышко казалось крошечным по сравнению с почтовиками и дебаркадерами, и никто, кроме самой Мэрион, не мог следить за тем, чтобы ее случайно не раздавили. Затем берега расступились, открылся горизонт. Теперь надо было избегать отмелей и следовать за буйками. Тучи пролились коротким дождем, когда она проходила под самыми утесами Чепстоу и отметила, что замок стал выглядеть намного лучше. Пушки, причем современного образца – с излучающими дивотьму стволами, похожими на толстые ноздри огромного зверя, – теперь стерегли эти ворота, ведущие на Запад. Затем показался Севернский мост, который разросся до невероятных размеров по мере того, как прилив тащил ее вперед. По мосту беззаботно промчался скорый поезд, едущий в Уэльс, и Мэрион ощутила в ливне привкус его дыма. Затем в наступившей грохочущей тишине она заметила горгулий, которые ремонтировали мост, ползая по опорам, как гусеницы по цветной капусте.

Она промокла до нитки и дрожала от холода, резко поворачивая к Эйвонмуту, но вместе с тем была в восторге от того, что привела свою лодочку так далеко, полагаясь лишь на собственные навыки мореплавателя. Потом дождь прекратился, солнце выглянуло из-за плотных туч, и все причалы эстуария окутались дымкой испарений. Здесь, решила Мэрион, на самом деле встречаются река и море. В этом самом месте, где несамоходные плоскодонки-батти, приволоченные из Шрусбери, швартовались бок о бок с парусниками, обогнувшими мыс Доброй Надежды.

Когда Мэрион, покинув «Альфи», пришла из Бристоля в Эйвонмут пешком по берегу спрямляющего канала Эйвон-Кат, она первым делом изучила написанные мелом объявления о вакансиях для безгильдейцев, задешево. Тот, кто не отличался разборчивостью, мог отсюда отправиться к морю или вверх по реке. В глубине души она мечтала о путешествии на Блаженные острова. Но в конце концов мысль о том, чтобы отправиться вверх по течению вглубь страны, которую Мэрион толком не знала, оказалась привлекательнее. Учитывая все обстоятельства, с тех пор она редко сожалела о принятом решении. Не пожалела и сейчас, хотя задержалась на причале, откуда с ночным приливом отправлялась в Аравак «Девонская девица», нанимавшая матросов. Мэрион могла бы прибегнуть к старому трюку – нацепить шапку, и ее почти наверняка приняли бы за парня, – бросив прошлую жизнь и эту страну, истосковавшуюся по войне. Помедлив некоторое время, она зажгла фонари на своей лодочке и направила ее сквозь сумерки в самое сердце Бристоля.

Заплатив кругленькую сумму за стоянку, Мэрион отправилась бродить по мостам. Этот город всегда заставал ее врасплох. Оказалось, наступила не поздняя ночь, а самое начало многообещающего вечера, на улицах было очень многолюдно, и ее несло по Бореал-авеню, как ветку по реке, мотало вместе с прочей чернью от одного зазывалы к другому. Она прошла мимо замка, опутанного строительными лесами, и дальше, вверх по склону холма, застроенного домами средних и малых гильдий. На многих стенах висели плакаты о призыве в Западную армию, но в остальном мало что изменилось. Кроме «Альфи», разумеется. Мэрион остановилась у ворот и пощупала тяжелую цепь. Как и писала Дениз, заведение закрылось.

После Клиста и Инверкомба комнаты «Альфи» казались крошечными, а его правила – до невозможности узколобыми. К беременности относились как к болезни, и воздух был густо пропитан тоской по дому напополам с угрызениями совести. Мэрион предполагала, что они с другими девушками могли бы стать хорошими подругами, если бы не обстоятельства; они приходили, рожали детей во флигеле и уходили, не прощаясь. Немногочисленные поездки в город происходили в сопровождении строгих дуэний, как будто кто-то мог сбежать – но куда, скажите на милость? Этот вопрос начал мучить Мэрион по мере того, как приближалось ее время, и она стала недоверчиво относиться к вечернему чаю, а когда приноровилась поливать им аспидистру, с удовольствием обнаружила, что стала куда хуже спать и начала скрежетать зубами во время молитв. До той поры она придерживалась соглашения, заключенного с Элис Мейнелл, но в конце концов решила, что не сможет отказаться от ребенка.

Мэрион понятия не имела, чего ожидать от родов. Девочки рассказывали много историй, но не стоило к ним прислушиваться, и мама ничем не помогла, только плакала в тот единственный раз, когда приехала; да и Дениз тоже. Мэрион никогда еще не чувствовала себя такой одинокой и решительной: она спрятала сверток со старой одеждой, чтобы прикрыть нелепую униформу «Альфи» и завернуть ребенка, и следовала по пятам за мастером Паттисоном, внимательно прислушиваясь к заклинаниям, которые он бормотал у запертых дверей. Потом пришло ее время, и мысли о чем-либо, кроме того, чтобы пережить следующую волну боли, стали невозможны. Но все же она боролась не только за жизнь своего ребенка, но и против всего, что привело ее сюда, и она оттолкнула пропитанную зельями губку, которую мистрис Паттисон пыталась протолкнуть сквозь плотно сомкнутые губы. Наконец все завершилось, и в изнеможении она была уверена, что слышала плач ребенка. Даже чувствуя неумолимый натиск усталости, она прикидывала, как бы сохранить несуществующие силы. Комната закружилась – и пришла мистрис Паттисон с дитем, которое обмыли и взвесили. Но что-то пошло не так.

Мэрион положила руки на ворота «Альфи», и та белая комната закружилась вокруг нее, словно яркая галлюцинация. Она увидела мертвое синевато-белое существо, которое ей протянули, и услышала слова мистрис Паттисон. «Даже не вздохнул. Милостивый Господь Старейшина некоторых забирает к себе сразу…» Это разрушило ее мир, как ни одно из предшествовавших событий. Холодного, мертвого ребенка вырвали из ее рук, и она погрузилась в лихорадочный сон. Три дня спустя, так и не повидавшись больше ни с одной из девушек, Мэрион покинула «Альфи» и отправилась пешком сперва в город, а потом вдоль Эйвон-Кат.

Теперь, вновь повернув к городу, она обошла пустые рынки, где когда-то бродила с Ральфом, и повернула к дому грез, где работала Дениз. Было еще слишком рано для вечерней деловитой суеты, и дверь открылась с большой задержкой. Оказавшись внутри, Мэрион осознала, что одежда еще не высохла после недавнего дождя, и к тому же от нее воняло рекой. Они с Дениз обнялись.

– Оуэн в Бристоле, – сказала Дениз. – Было бы намного лучше, если бы ты заранее предупредила меня о своем приезде. Разве в этом твоем лазарете нет телеграфа?

Пока они шли по Сильвер-стрит к чертогам Гильдии моряков, Мэрион размышляла о том, что Дениз, конечно, изменилась. Ее сестра всегда стремилась выглядеть безупречно – в этом сезоне на Западе вошли в моду чрезвычайно экстравагантные красные платья с рюшами и рукавами-буфами, – но, несмотря на все старания, возраст начал сказываться. От простой ходьбы она запыхалась, и сквозь шлейф парфюма просачивался характерный кисловато-пыльный запах дыма, дарующего грезы. Мэрион напомнила себе, что сестре уже за тридцать – как, впрочем, скоро будет и ей самой.

Они позвонили в ворота Гильдии моряков и дождались, пока Оуэн выйдет из флигеля со множеством окон. Конечно, он тоже изменился, и Мэрион спросила себя, прошла бы она мимо моряка в униформе, располневшего, с просвечивающим сквозь поредевшие волосы черепом, если бы они повстречались на улице. Затем встал вопрос о том, где бы моряк, работница дома грез и девушка с реки могли бы перекусить; их выбор пал на вычурную таверну в начале Парк-стрит. Там было не слишком многолюдно, играл музыкальный автомат и в воздухе повисла дымка. На стенах висели на гвоздях предметы, знакомые Мэрион и, видимо, имевшие чисто декоративное значение. Сети для ловли креветок, тяпки сборщиков моллюсков, полусгнивший руль… Она с удивлением поняла, что у берегового и речного народа было кое-что общее: их образ жизни теперь считался странноватым, но привлекательным.

– Итак, Мэрион, – сказала Дениз, – ты по-прежнему медсестра?

– Я проработала в больнице четыре года, Дениз.

Сестру не смутил ее тон, она ответила Мэрион красноречивым взглядом: «Мы все знаем, в чем дело».

– Я не понимаю, почему тебя до сих пор так мотает. Уверена, ты могла бы много добиться, если бы занялась чем-то одним. И не думай, – прибавила она, – что в доме грез живется легко.

Оуэн ковырялся в своей тарелке. Его серая с серебряными пуговицами униформа рулевого бросалась в глаза здесь, в Бристоле, где принадлежность к одной из Великих гильдий уже не наделяла весомым авторитетом, как прежде.

– Ну почему люди не могут просто жить в мире друг с другом? – философски заметила Дениз. – Я столько раз помогала всяким младшим счетоводам и старшим закройщикам грезить о победе Запада, что иной раз кажется, будто сама выиграла войну…

– Что я никак не пойму, – проговорил Оуэн, – так это гордости, которую иные испытывают по поводу рабства.

– Здесь это слово не употребляют, – прошипела Дениз.

– Сестренка, ты не понимаешь, о чем говоришь. Людей до сих пор перевозят на кораблях из Африки. О, я знаю, говорят, что все неправда, но это так. Достаточно разок подняться на борт такого корабля, и ты никогда в жизни не прикоснешься к сахару.

– Ну, я сомневаюсь, что… – Дениз умолкла.

– Ладно, – сказал Оуэн. – А как насчет тебя, Мэрион? Какова твоя позиция?

– Я не согласна с кабальным трудом, если ты это имеешь в виду. Но я не понимаю, как лондонские гильдии могут просто принять закон, отменяющий его.

– Расклад такой, – проговорил Оуэн и положил вилку и нож возле тарелки с недоеденным ужином. – Меня перевели на другой корабль. Завтра мне придется отправиться на восток, в Лондон. Его только что переоборудовали в так называемое сторожевое судно. На нем будут пушки…

Последовала долгая пауза. Дениз цыкнула зубом.

– И ты ничего не можешь предпринять?

– Мне пришлось сделать выбор. Если я останусь в Бристоле, то попаду на что-то в том же духе либо в тюрягу. Это не… – Он мрачно усмехнулся. – Не значит, что я стану блюстителем.

Когда они вышли из заведения, снова пошел дождь, и Дениз, опасаясь за свой наряд, поспешила прочь. Напоследок она предложила Мэрион переночевать на диванчике в доме грез, и та отказалась, как делала уже много раз. Они с Оуэном сперва проследили взглядом за сестрой, которая убегала по мокрой улице, а потом вместе вернулись к чертогам Гильдии моряков, посмеиваясь. Дениз всегда была такой забавной.

– Знаешь, Мэрион, ты могла бы остаться…

Она покачала головой. Они стояли у ворот гильдейского дома.

– Моя лодка – мой дом.

– Да уж… мы, моряки, забываем про другие виды судов.

– Не забывай, Оуэн.

– Нет. – Он пристально посмотрел на нее. – Я не забуду. – Попытался улыбнуться. – С мамой повидаешься?

– Хотела заглянуть к ней завтра.

– Передай, что я ее люблю… – Он повернулся. – Мне пора.

Мэрион положила руку на его мокрые эполеты.

– Твои слова, Оуэн… про работорговлю. Выходит, ты служил на таком корабле?

Оуэн моргнул.

– Они хорошо платили, сестренка. – Она почувствовала, как он пожал плечами. – И теперь я просто обязан что-то сделать. Я должен это возместить.

– Даже если придется встать на сторону Востока?

– Даже так. Я знаю, звучит неправильно, но это лучшее, что я смог придумать.

– Тогда удачи.

– Она и тебе не помешает…

Сахарные заводы – «Болт», «Киртлинг» – пахли запустением и влажным пожарищем. Большая часть Бристоля утратила блистающую роскошь, которую демонстрировала еще несколько лет назад, а вот в дешевом жилье люди по-прежнему нуждались, и неудивительно, что «Саншайн Лодж» продолжал работать. В холле даже стоял тот же запах отсыревших ковров. Неужели и женщина та же самая, в той же сеточке для волос? Мэрион попросила номер 12А и поднялась по узкой лестнице. Кровать переставили, и ночной дождь рисовал на потолке новые пятна. Из-за стен доносились голоса. Она подумала о том, чтобы вернуть ложе на прежнее место. Словно ритуал, часть заклинания: если все сделать правильно, она опять станет Элизой Тернер, но Ральф-то останется Ральфом, и у них, вероятно, снова случится размолвка. Кровать приняла ее с унылым скрипом, и воронка усталости засосала комнату вместе с Мэрион.

Отъезд из Инверкомба определенно оказался не таким радостным, как она себе представляла. За последние месяцы Ральф изменился – или стал больше похож на самого себя, – хотя Мэрион и надеялась, что после отъезда из Англии отношения вернутся к тому, что она наивно считала естественным состоянием. Однако Ральф все чаще говорил о путешествии на Блаженные острова как о некой экскурсии, собирался вернуться через год-два и просто продолжить свою гильдейскую жизнь. А с ней что будет? И с ребенком? Пришло время все ему рассказать, но Мэрион все медлила и гадала, не в том ли причина, что Ральф решит, будто она хочет его к себе привязать, и просто уйдет. Потом они отправились в гильдейский дворец, где колонны блестели, словно панцирь насекомого. Теперь Мэрион считала, что милая самонадеянность юности заставила их поверить в уникальность своего открытия… как же они называли ту теорию… врожденная адаптация? Неуклюжая формулировка. Да, она понимала, какое разочарование испытывал Ральф, когда расхаживал из угла в угол, но потом он заговорил так, словно кроме доказательства его теории ничто другое не имело значения. Вопросы роились у нее в голове, и, надо признать, ее подташнивало. Ей нужно было немного побыть одной, хотя, спускаясь по лестнице, она рассчитывала вернуться через несколько минут. В конце концов, им нужно было успеть на корабль.

Затем она оказалась на улице, и у нее не перехватило дыхание, ей не хотелось плакать или бежать – она была в состоянии, объединявшем все перечисленное. Раздавались гудки, воздух трепетал от возбужденных порывов ветра, хлопали яркие плакаты, а лоточники продавали брошюры с лучшими маршрутами, по которым можно проехать в фургоне через солончаки Западной Фулы. В те дни сахарные заводы еще работали на полную мощность, и в воздухе стоял характерный запах пожара в кондитерской. Этот запах Мэрион никогда больше не сможет ощутить, не почувствовав легкого прикосновения к плечу и не услышав хорошо поставленного женского го-лоса.

– Прошу прощения. Мэрион Прайс?

Она без колебаний обернулась. Вельграндмистрис Элис Мейнелл была одета в длинное пальто, юбку и узкие сапоги – все черное, и если раньше Мэрион считала, что существует только один черный цвет, то теперь поняла, что у него множество нюансов, фактур и оттенков.

– Я так рада, что нашла тебя, Мэрион. Да-да, я знаю, ты беспокоишься о времени и о Ральфе – но, право, не стоит. Мы не могли бы где-нибудь поговорить пару минут наедине?

Мэрион захотелось повернуться и убежать, но мысль о том, что они с Ральфом сумеют незамеченными добраться до Блаженных островов, растаяла без следа, и она, как и прежде, почувствовала, что этой женщине нельзя перечить.

– Ты бледненькая, Мэрион, – сказала вельграндмистрис, когда они сели за столик в маленьком кафе. – Я, как мать, понимаю, насколько утомительно твое положение.

Элис Мейнелл улыбнулась. Казалось, она знает все на свете. Затем она отодвинула в сторону солонку и перечницу и положила перед собой свежий номер «Бристоль Морнинг Пост». Мэрион смутно слышала что-то про «аресты» и «конфискацию», когда они с Ральфом проходили мимо газетчиков с плакатами, но не понимала, что случилось, пока не увидела первую полосу.

– Увы, но Инверкомбом – и моим доверием ко всем причастным лицам – жестоко злоупотребили…

Мэрион знала, что прошлой ночью должна была состояться какая-то поставка, хотя и не придавала этому событию особой важности, однако целый корабль с эфиром был трофеем, превосходящим все, о чем ей доводилось слышать, и тот факт, что блюстители обнаружили его в ходе разгрузки в бухте Кларенс, под прикрытием тумана, рожденного метеоворотом, означал колоссальное предательство.

– Боюсь, Мэрион, твой отец среди арестованных. Метеовед Эйрс не выжил. Вся эта история – прискорбный пример того, что вы, западники, называете «частной торговлей». Возможно, я сумела бы предотвратить подобное безрассудство, если бы находилась в Инверкомбе и лучше следила за происходящим…

– Мой отец. Вы сказали…

– Он арестован, и я слышала, что также ранен, но, честно говоря, не могу сказать, насколько серьезно. Насколько я понимаю, в Инверкомбе теперь небезопасно. Какая утрата… все эти прекрасные сады… и столько людей под арестом. Не только твой отец, но слуги из Инверкомба, береговые жители и множество высокопоставленных лиц, ведь спонсировала этот проект Гильдия заморских коммерсантов. И в этом, на самом-то деле, заключается основная проблема.

Несмотря на все, что уже услышала, Мэрион похолодела. А вот Элис Мейнелл выглядела более собранной и красивой, чем обычно, и ее взгляд, неизменно внимательный, стал почти гипнотическим. Еще никто, подумала Мэрион, пока вельграндмистрис Гильдии телеграфистов объясняла, что должно было, по ее мнению, случиться, – совершенно никто, ни ее мать, ни Ральф, и абсолютно никогда не смотрел ей в глаза так внимательно.

Сисси Даннинг уже арестовали. Как и Уилкинса, Уайетта и многих горничных из Инвекомба. Даже если убедить прокуроров, что эти люди не причастны к использованию дома в качестве перевалочной базы контрабандистов, им придется нелегко с поисками новой работы в рамках своих гильдий. Береговых жителей из Клиста ждала участь похуже. Как-никак, именно они жгли костры и сидели в лодках. Прискорбный факт заключался в том, что это дело почти наверняка запятнает даже тех, кто не был связан с ним напрямую. Например, Элис знала, что брата Мэрион недавно приняли в Гильдию моряков, которая в подобных вопросах отличалась известной строгостью. И даже намерение ее сестры сделаться… швеей, верно?.. могло оказаться под угрозой…

– На что вы намекаете?

– Я намекаю, Мэрион, что ситуация крайне неблагоприятная. Конечно, я пущу в ход все свое влияние, чтобы власти действовали с предельным состраданием. И к тому же надо помнить про Ральфа. Так или иначе, он слишком сильно втянут во все это. Я однозначно не поддерживаю контрабанду, Мэрион, и все-таки мне кажется, что ответственность должны нести высокопоставленные бристольские гильдейцы, которые финансировали эту и многие другие эскапады, а не мужчины и женщины, просто пытавшиеся заработать на жизнь.

Похолодев еще сильнее, Мэрион медленно кивнула.

– Вы хотите сказать, что поможете?

– Разумеется, помогу. Но я ожидаю от тебя некоторой взаимности. И прежде, чем ты скажешь что-то еще, напомню, почему ты сейчас в Бристоле и в какой афере приняла участие. Мошенничество. Присвоение чужой личности. Кстати, ты ведь тоже знала про поставку? Боюсь, в этой истории не осталось невинных, но жизненно важно, чтобы Ральф сумел отправиться в Хайклэр без дальнейших задержек и помех, и поэтому ты должна согласиться, что больше не будешь иметь с ним ничего общего.

– А если я откажусь?

– Верю, что ты задала этот вопрос исключительно из любопытства, Мэрион. Точнее… ты правда думаешь, что ваши отношения могут продолжиться? Понимаю, тебе тяжело это переварить, дорогая, но, если это хоть как-то утешит, молодым людям свойственны мечты о побеге вроде тех, какие лелеяли вы с Ральфом. Конечно, ничего подобного не может случиться, что бы ни думал мой бедный муж Том, оставляя свое странное посмертное распоряжение. И да, я уверена, что по ходу дела вы изрядно повеселились. – Она улыбнулась. – Я же не чудовище. Я понимаю, какие чувства испытывает женщина к своему ребенку. А еще я понимаю, что в жилах этого дитяти отчасти кровь Мейнеллов, и последнее, что мне нужно, – это чтобы с ним приключилось что-то плохое.

– Как вы узнали?

Элис улыбнулась.

– Назови это интуицией. Но, откровенно говоря, моя дорогая, я не думаю, что ты можешь гарантировать, что в состоянии дать этому ребенку ту жизнь, которую он заслуживает. Я хочу, чтобы ты отдала его на усыновление.

– Вы просите меня отказаться от единственного, что у меня осталось.

– Я прошу тебя быть практичной. На холме недалеко отсюда есть одно местечко. Оно называется приют святого Альфеджа, или, в просторечии, «Альфи». О, я вижу, ты о нем слышала. Я уже организовала финансирование и могу заверить, что с тобой будут хорошо обращаться. А как только ребенок родится, он попадет в хороший дом, и ты сможешь жить, как захочешь. Как и, должна добавить, твои брат и сестра, а также, насколько я смогу, жители Клиста и слуги из Инверкомба. Аресты и расследования будут сведены к минимуму. Твой раненый отец будет освобожден ввиду смягчающих обстоятельств. Даю слово, что сделаю все, что в моих силах, чтобы гарантировать, что пострадает только Гильдия заморских коммерсантов и вельграндмастера Бристоля. И я почему-то сомневаюсь, что они тебя сильно волнуют…

Мэрион задумалась. До чего же странным образом эта женщина перетасовала ее жизнь, как колоду карт, и разложила невиданный жуткий пасьянс – и все-таки береговушка нашла в себе силы встретить взгляд вельграндмистрис, полный ледяного милосердия, и взвесить все за и против.

– Если я откажусь?

– Пожалуйста, не ставь меня в такое положение, Мэрион.

Она попыталась вспомнить, что ей известно о матери Ральфа. Она вспомнила, как впервые увидела, как та бродит по берегу в поисках особого, но совершенно бесполезного жемчуга, хотя и не сомневалась, что у Элис Мейнелл были на то свои причины. Эта женщина ничего не делала просто так. Неужели она действительно не поможет обитателям Инверкомба и Клиста, если Мэрион не откажется от ребенка? В конце концов, глядя в бездонные голубые глаза со зрачками чернее всякой мыслимой тьмы, Мэрион поняла: лишь в этом можно не сомневаться.

– Рада твоему здравомыслию, Мэрион.

Неужели она действительно сказала «да»? Затем Элис Мейнелл оплатила счет за то, что они якобы пили, и обе женщины вышли из кафе на ветреную и солнечную улицу, а потом Мэрион, чью жизнь отняли, извратили и вывернули наизнанку ради всех, кого она любила и знала, пустилась в путь по склону холма к приюту святого Альфеджа, и с той поры уже ничего не было таким, как прежде.

Она спозаранку оплатила счет в «Саншайн Лодж», вышла навстречу тающей серости утра и двинулась дальше, срезая путь через городские кварталы, где когда-то проживали евреи, затем катайцы, после них – спасавшиеся от голода ирландцы и, наконец, кабальные трудяги, выкупившие свободу. После этих жалких лачуг Мэрион с радостью вернулась на свою лодку и направила ее обратно по Эйвон-Кат, покорившись течениям, которые вынесли суденышко из шлюзов в Бристольский залив.

Она раньше не посещала Портисхед, прибыв водным путем, и путь по каналам к его малолюдной пристани стал навигационной задачей, отвлекшей Мэрион от других мыслей. Для отдыхающих было уже поздновато, и в окнах домов за усыпанными песком террасами виднелось множество объявлений о сдаче. В конце концов Мэрион подошла к дому, где теперь жила ее мать.

– Она в своей комнате… – Кузина Пенелопа рукой в мыле указала на лестницу. Ткнувшись в несколько одинаковых дверей, Мэрион нашла мать сидящей у окна в спальне, расположенной в передней части здания.

– Мэрион, ты ли это? – Мама куталась в дырявую шаль и что-то вертела в пальцах правой руки.

– Я приехала из Бьюдли. Вчера вечером видела Дениз и Оуэна в Бристоле. У них обоих все хорошо.

– Оуэн уплывает на каком-то корабле?

– Вроде бы этим утром.

– Значит, ко мне не придет.

– Он разве не приходил в прошлую сменницу?

– А вот Дениз, она хорошая девочка. Присылает мне шарфики, которые сама связала. Конечно, я носить их не могу… какая мне от них польза? Эта, которая внизу, так и зыркает на мои вещи…

Взгляд мамы скользнул к окну, у которого, судя по потертому линолеуму, она сидела почти все время. За задними дворами, забытой стиркой и фронтонами соседних домов виднелся небольшой треугольник моря. Мэрион немного посидела с мамой, и они обе уставились в окно. Она бы взяла маму за руки, но беспокойные пальцы были слишком заняты.

Позже, когда миновал тусклый полдень, Мэрион повела маму к морю.

– Я еще не в чертовой коляске… – Мама оттолкнула протянутую руку.

Они обошли каменный пирс, где куполообразный эмпориум[20] в облупившейся краске, с виду заброшенный, обещал «Морских змеев из глубин».

– Всех забрали, – сообщила ей мама. – Сказали, на нужды фронта.

Над заливом поднялся и опал белый шлейф. Бум! Еще один.

– Здесь такое происходит постоянно. – Мама усмехнулась. Ее пальцы вертели что-то синее и блестящее. – У озера, где раньше катались на лодочках, устроили огневую точку. Они пристреливаются.

Бум! Звук катался туда-сюда над заливом, пока они сидели на скамейке и ели рыбу с жареным моретофелем, причем мама ела одной рукой, потому что пальцы другой продолжали вертеть осколок стекла. Когда Мэрион оторвала от газеты последний серый кусочек, вельграндмистрис Элис Мейнелл улыбнулась ей с засаленной страницы светской хроники. Мэрион скомкала бумагу и бросила в переполненное мусорное ведро.

Вернувшись домой, стоя в холле и отказываясь от настойчивых уговоров кузины Пенелопы остаться на чай, Мэрион решила, что еще способна убедить себя в том, что мать, если и не совсем счастлива, то не вполне печальна. Когда они поцеловались, Мэрион взяла ее за руки и увидела, что вся мамина ладонь в струпьях от бесконечного вращения осколка синего бристольского стекла[21].

Отчалив от Портисхеда, Мэрион обнаружила, что ее собственные пальцы сами нервно сжимают руль, и подумала о маминых руках, об этом синем стеклышке. Травмы отца от взрыва «Прозерпины», если не считать значительного удара по самолюбию вследствие ареста блюстителями, поначалу казались несущественными. Его поместили в небольшой лазарет Латтрелла, где достали несколько впившихся в плоть щепок и стали лечить от ожогов, и когда стало известно, что обвинений предъявлять не будут, Мэрион решила, что Элис Мейнелл сдержала слово. Она перестала ждать возвращения Ральфа Мэйнелла, но испытала слабый проблеск подлинной надежды, когда ей в первый раз разрешили покинуть «Альфи», чтобы повидаться с отцом. Билл Прайс, конечно, не винил метеоведа Эйрса за взрыв «Прозерпины». Сам бы поступил так же. Еще пару сменниц, твердил он, и снова в путь по водам залива. Но его руки постепенно обретали странный вид, превращаясь в нечто темное и стеклянистое, и процесс шел по нарастающей.

Мэрион лишь еще один раз увидела отца живым, и к тому времени его кожа посинела и покрылась трещинами. Кровь пульсировала в бутылочных стеклянных глубинах, он не мог говорить, а все пальцы на одной руке были уже обломаны нерадивой медсестрой. На самом деле, Мэрион сомневалась, что отец все еще помнит, кто он такой. Поговаривали, что его следует отвезти в Айнфель, но это же был гильдейский дурдом; даже в таком состоянии папа ни за что не захотел бы туда попасть. Так или иначе, он умер примерно через день после встречи – в буквальном смысле от разбитого сердца.

Несмотря на изменившееся течение, в Латтрелле все еще можно было порыбачить, и береговая линия оказалась увешана сетями, хотя они выглядели так, словно провисели уже долгое время, а быстро наполняющийся ручей теперь каким-то образом окружал стены того, что когда-то было Морской академией. Мэрион знала, что сам Латтрелл пострадал из-за упадка Инверкомба. Идя в сумерках от нового аляповатого пирса, она заметила, что старый маяк превратился в еще одну огневую точку; возможно, благодаря грядущей войне городок ждет новый расцвет.

Прибрежная дорога, которая никогда не отличалась широтой и красотой, приобрела запущенный вид после церкви, которая сама по себе выглядела так, словно ее никто не посещал. Как быстро все изменилось! И все же шелест и запах колышущегося на ветру песчаного тростника были ей хорошо знакомы. Когда первые домишки Клиста перестали сливаться с побережьем и робко показались на глаза, Мэрион увидела на пути предупреждающий знак, ржавый и рябой. Потом был забор из проволоки, свистевший на ветру. И еще один знак. Красными буквами: «ОПАСНОСТЬ». Но она не остановилась.

Ветер утих, и рябь на приливных бассейнах пропала. Приближалась ночь, заборы подступали со всех сторон; почти невидимая колючая проволока цеплялась за руки и одежду. Мэрион прошла по деревянному мосту через канаву, по которой, возможно, когда-то ходили лодки. Это был Клист и в то же время не он, потому что новые скалы с совершенно неузнаваемыми, откровенно странными очертаниями торчали во тьме там, где когда-то были дюны. Конечно, здесь никогда ничего не оставалось неизменным надолго, но не до такой степени. Ее воспоминания, ее прежняя жизнь – своенравные течения, хлынувшие из хаоса бухты Кларенс, стерли все без остатка. За ручейком Мэрион увидела, что осталось от коттеджа, в котором она появилась на свет; всего лишь развалины фундамента, поврежденные волнами, хотя, когда она была ребенком, лишь во время сильнейших штормов в окна стучались брызги. Все изменилось.

Но Дернок-Хед теперь виднелся чуть лучше, и Мэрион не сомневалась, что стоит на том самом участке берега, где когда-то собирала моллюсков по три шиллинга за ведро. Капризные волны, стерев с лица земли многое другое, не тронули несколько валунов характерной формы, по которым она машинально определяла свой путь. Тяжелый синий воздух сгущался, оборачиваясь тьмой. Кожу покалывало. Погода менялась с привычной быстротой, и Мэрион ощутила признаки грозы, соль и электричество. Что-то грохнуло, вспыхнуло, и на миг она узрела Инверкомб очень отчетливо, и метеоворот сверкал, и сад лекарственных растений зеленел, и плюсовые деревья исчеркали склон до самого виноградника, и дальше, и выше – все искрилось у нее перед глазами, – до пика Дернок-Хед и Храма Ветров. Потом свет померк, и Инверкомб растаял в беспокойном мраке.

Крепчающий ветер толкнул Мэрион, когда она отвернулась. Она миновала предупреждающие знаки, колючую проволоку, разрушенные дома, а потом и переполненное кладбище при церкви Латрелла. Было совершенно темно, но, быстро и без ухищрений подсчитав время, топливо и деньги, странница зажгла фонари и отчалила, рассудив, что найдет обратный путь в залив, если будет придерживаться главного канала. Вокруг нее плясали блики на воде. Она находилась в том месте, где морской прилив и натиск Северна почти сдерживали друг друга, и было не так уж трудно вообразить, что это суденышко, так славно послужившее в путешествии сюда, может с той же легкостью увезти ее дальше – через Бореальный океан, прочь от Англии и надвигающейся войны. Но в конце концов она решила, что банальное возвращение вверх по Северну в больницу Бьюдли, к Ноллу, чтобы встретить грядущее лицом к лицу, окажется достаточно трудным, и именно туда повернула Мэрион, когда с неба хлынул дождь.