Давным-давно в некоей части суши существовало в рассеянном виде сознание, которое в конце концов сосредоточилось в куче камней, приобретшей известность под названием Инверкомб. Жизнь этого сознания была подчинена множеству ритмов. Чередованию приливов и отливов. Солнцу, летящему неспешной кометой. В лучах светила и с приходом тьмы сознание с переменным успехом воевало с морем за территорию и наслаждалось сменой времен года. Оно ощущало мелькание крошечных жизней, которые большей частью оказывались легче теней от облаков, хотя были и те, кто умудрялся запустить в землю отростки, и еще попадались другие, совсем уж мимолетные – они возникали и исчезали, преследуя собственные, непостижимые цели. Сознание смутно воспринимало, как деревья тянулись ввысь, их кроны густели, а потом все это погибло с приходом белой и как будто бесконечной зимы. Оно особым, медленным образом поучаствовало в том, как земля сперва вздыбилась, а потом сдалась под безжалостным натиском ледника, и очертания эстуария изменились.

Когда сильные морозы отступили, эстуарий забурлил от потоков талой воды, далекие холмы утратили обширные белые шапки, и вернулись мимолетные живые существа. Деревья росли, колыхались на ветру, падали и возрождались, оплетенные закономерностями распада. Появлялись, а потом исчезали другие существа, незнакомые и еще более преходящие. Некоторые вели себя странно. Валили деревья. Выкапывали камни, складывали из них пирамиды и поджигали – много позже потрескавшиеся от жара останки обнаружат и признают исторической загадкой, назвав «горелыми курганами»[16]. Из них впервые высвободилась частица сознания. Поначалу странные существа использовали ее наугад, если вообще использовали. Позже, когда на утесы, вздымавшиеся вокруг будущей бухты Кларенс, затащили камни покрупнее и установили в самой выдающейся части мыса, словно венец, существа придумали церемонии посложнее, связанные с богами, магией и притяжением луны. Однако пронизывающее землю сознание по-прежнему ничего не понимало, и когда венец вместе с соорудившим его народом пали, были похоронены и забыты, оно так и осталось в неведении.

Из стихий самой чуждой всегда оставалось время. Даже по мере того, как в заливе появлялись все более замысловатые суда, а на поросших лесом берегах возникали расчищенные места, мыс взирал на все это отстраненно, свысока. Преходящие существа вырубили еще больше деревьев, и на пастбищах появились серо-белые звери. Первые строили сооружения из камней и бревен, становившиеся все более замысловатыми, взбиравшиеся друг на друга, образуя укрепления, в чем-то похожие на величественные утесы, обрамлявшие бухту, – но и эти сооружения вскоре рухнули, как и предшествовавший им венец. Мыс давал и отнимал, а сам оставался неизменным, даже преображаясь. Его земля питалась плотью и испражнениями, умывалась дождем, грелась на солнце и трескалась от мороза, черви и жуки прогрызали в ней ходы, прилив терся у подножия мыса, ореол чаек кружился над его вершиной – и, невзирая на целый сонм существ, которые приходили и уходили, руководствуясь собственными непостижимыми правилами, оставалась все той же, что раньше.

И вот местность стали называть Инвер-Дернок, с некоторыми вариациями в звучании и написании, а долину поименовали особым словом «комб»[17], как и все похожие долины в этой части света. Позже возникло словечко Инверкомб и распространилось на окрестности целиком; впрочем, огромный и горделивый мыс Дернок-Хед сохранил особое название. Если бы сущность осознавала течение времени, она бы поняла, в какой момент так называемые люди постигли суть вещества, которое их предки когда-то грубым методом извлекали из треснувших от жара камней. Вещество назвали эфиром и воспользовались им для сооружения новой груды камней, чья сложность была доселе невиданной, расположив ее в верховьях долины, как будто на сторожевом посту. Дом, украшенный яркими витражами, напичканный заклинаниями, таящий в себе высокий изящный каркас из нервюр, балок и арок, на изготовление которых пошли первые удивительные деревья, выращенные и сваленные Гильдией лесоводов, превратился в миниатюрную копию эфирированных диковинок Лондона, Бристоля, Престона и Дадли. Он величаво маячил над долиной, пусть даже с точки зрения мыса был легким, как пронизанная солнечными лучами тень, – всего-навсего недвижный воздух. И все-таки эфир, наполнявший дом от замковой пластины до самой высокой флюгарки, содержал в себе отголоски того самого сознания, которым обладал мыс, и они пробудили в земле некое подобие любопытства.

Мыс и дом медленно перемешивались – хоть первый и не понимал, что значит «медленно», – и вбирали в себя сады, которые, сами пропитанные эфиром и неудержимо зеленеющие, все больше расползались по долине. Века, как бы мало они ни значили, начинались и заканчивались. Там, где на Дернок-Хед когда-то стоял круг из камней, похожих на оскаленные зубы, вырос белый Храм Ветров. Дом, сад и мыс смутно ощущали новый прилив, нарастание чужого волеизъявления, спорить с которым они не имели желания. Они понимали, конечно, что бытие усложняется. Эту сложность они приветствовали в той степени, в какой вообще могли что-то приветствовать. Теперь сознание, пронизывающее округу, подчинялось не только чередованию времен года и рокоту прибоя, но и зыбкой игре света и тени, многообразным приливам и отливам человеческих жизней, связанных с ними надежд, а также машинерии.

Долина превратилась в террасный сад, питаемый бассейнами с водой из реки Риддл. Над ней крутилось мельничное колесо, и жернова перемалывали в муку зерно с новых золотых западных полей; хлеб выпекали в печах и еще горячим доставляли в дом. Погреба, которые очередные строители открыли и расширили, полнились вином. Вместо бойниц для лучников и пушек появились обращенные к морю балконы из чугунных завитушек, хрупкие, словно ласточкины гнезда. Инверкомб всегда был таким местом, куда хочется приехать, но откуда не хочется уезжать; поколение за поколением некая семья жила здесь счастливо, кормя рыбу в пруду, вырастающую до невероятных размеров, или прогуливаясь по огороженным садам ночью при фантастическом сиянии луноплюща. Возможно, чересчур счастливо, потому что, когда Первый индустриальный век сменился Вторым, телеграфные линии и железнодорожные пути протянулись по всей стране, города разрослись под пеленой смога, влияние этой семьи начало ослабевать. Газовое освещение так и не добралось до Инверкомба, и грандмастера и грандмистрис, являясь с визитом, улыбались и переглядывались, стряхивая пыль со своих стульев, и решали, что вряд ли вернутся. Инверкомб все больше приходил в запустение. Птицы свили гнезда на высоких дымоходах, которые напоминали старых курильщиков в шляпах. Пришло время пьянства и самоубийств. В конце концов род прервался, и Инверкомб превратился в строчку в бухгалтерской отчетности Великой гильдии телеграфистов. Разноцветный солнечный свет по-прежнему проникал в холл сквозь великолепные окна, однако лишь ради того, чтобы растаять в чрезмерно пыльном воздухе.

Опять наступила новая эпоха. Появились невиданные прежде технологии. Однажды летом в Инверкомб прибыли люди, и он снова наполнился звуками заклинаний и стуком молотков. Это было совсем не похоже на великое прошлое, но пробудились свет и жизнь. Кроме того, Инверкомб впервые почувствовал, что его питает нечто под названием «электричество», а затем по тоненьким проводам, протянутым по-над полями, его подключили к сознанию, которое одновременно превосходило его собственное и было его частью. Люди вскоре ушли, и их говорящие отражения в зеркалах исчезли, но Инверкомб был уже не одинок. Переданный во владение вельмастера Адемуса Изамбарда Порретта из Главной гильдии маляров в качестве компенсации за расторгнутый брачный контракт, он пережил ремонт крыш и покосившихся дымоходов. Ночью окна Инверкомба сияли невиданным образом, а при дневном свете все тени были изгнаны прочь. Затем долину согрел метеоворот, который, сражаясь с пасмурным небом и дождем, выражал волю мыса, дома и сада в той же степени, что и волю вельмастера Порретта. Даже если над Бристольским заливом простирался густой туман, террасы с цветниками и плюсовыми деревьями окутывала всего лишь легкая дымка, какую можно увидеть на заднем плане картины эпохи Возрождения. В жаркие летние дни, когда рукотворная погода была прекрасна, а свет золотился, как и эфирированная латунь, которая его привлекла, вельмастер Порретт без устали вышагивал по чугунной наружной платформе метеоворота и посматривал на подъездную дорогу, как будто надеялся на возвращение своей потерянной невесты.

За пределами Инверкомба Англия процветала, жирела. Настал Век телефона и патефона, Век новых неистовых ритмов и танцевальных увлечений, принесенных с Блаженных островов благотворными ветрами коммерции. Специи и шоколад; малли и джаг; платья из чудесного шелка с утяжеленным подолом, ниспадающие, словно водопад, и почти такие же прозрачные; раскопки в Египте; новые амбициозные поселения в диких глубинах Фулы. Зоопарки были заполнены чудовищами, и скандалы стали такими же модными, как обои с тем или иным рисунком, и мода была всем, и деньги были повсюду, и вечеринки следовали бесконечной чередой. Настал Век Света, когда улицы больших городов сияли невиданным образом; сыпали искрами трамваи; призрачные образы актеров и актрис мелькали на экранах богато украшенных синематографов, вытеснивших старые мюзик-холлы. Автомобили стали таким же распространенным явлением, как и повозки, на смену старому сложному телеграфу, который работал благодаря песням, передаваемым от гильдейца к гильдейцу, от кормила к кормилу, пришел телефон. Ко всему прочему, это был Век информации и денег, умных машин, осуществляющих торговлю в масштабах страны со скоростью и точностью, с которыми не мог сравниться ни один человеческий мозг, и Инверкомб подпевал им благодаря крошечному разуму собственной вычислительной машины.

Однажды зимним утром последний из слуг нашел вельмастера Адемуса Изамбарда Порретта примерзшим к платформе метеоворота и смотрящим на подъездную дорогу в ожидании гостьи – казалось, в его заледеневших глазах все еще сквозила вера в ее приезд, хотя все знали, что эта женщина умерла почти в самом начале новой эпохи. Его похоронили на территории поместья – как и было заранее оговорено, в безымянной могиле, – и Инверкомб вернулся во владение Гильдии телеграфистов. О нем вновь забыли, а точнее совсем забросили. Слуг осталось мало. Иногда вследствие действий суетливых существ, которых дом и мыс по-прежнему не понимали, собирался туман или успокаивались волны; по ночам крошечные суденышки сновали по эстуарию, словно водяные жуки. Время шло, все менялось, но, по сути, оставалось прежним.

Дом снова ожил, когда начал спадать холод особенно долгой зимы, пробравший его старые камни до самого отсырелого нутра. Казалось, толчком для внезапной суеты послужило появление двух новых существ, хотя дом по-прежнему мало что смыслил в причинно-следственной связи. Еще он почти ничего не знал о закономерностях, которые вынуждали этих деловитых зверьков держаться порознь или вместе, и понимал лишь то, что более крупные и взрослые особи из множества видов – как летающих и роющих землю, так и тех, которые складывали разрозненные камни и сплетали заклинания в единое целое, – кормили и защищали своих малышей, ради чего нередко приходилось убивать представителей другого вида. Итак, вельграндмистрис Элис Мейнелл во многом показалась дому совершенно обычной, и все-таки он ощутил ее уникальность. Камни и сам мыс заговорили с нею, как говорили со всеми обитателями Инверкомба, не потому что считали, будто она слышит или хочет общаться, но потому что не могли себя сдерживать – они желали петь.

Лето выдалось теплым. Инверкомб наслаждался, дышал. Чайки на утесах в бухте Кларенс высиживали яйца и объедались килькой, а одно из созданий, при появлении в доме бывшее на грани жизни и смерти, выздоровело и проводило много времени с другой особью своего вида, родившейся неподалеку, на побережье. Для Инверкомба все эти события имели одинаковое значение. Затем наступил животрепещущий момент, когда поставка эфира обернулась неудачей, и поместье снова опустело. С другой стороны, именно в ту долгую зиму телефонные линии принесли новости – Век Света подходит к концу, Восток восстает против Запада, – и даже Инверкомб начал ощущать смутные перемены.